Дело под грифом «М.»

      Почему людей так пугает неизвестность?       Неужели так трудно поставить точку прямо здесь и сейчас? Сказать: «Все кончено». Или же: «Мисс Кхан, вам вынесен обвинительный приговор, предусматривающий пожизненное заключение». Вместо этого меня сутками напролет таскают по жутким комнатам с одиноко болтающимися под потолком лампами, стараясь выведать информацию, о которой я ничего не знаю. У меня ничего нет. Ни имен, ни мест, ни теорий. Ни, тем более, чистосердечного признания. От этого индийская полиция свирепеет все больше, а я чувствую, как последняя надежда на спасение истончается.       Вот и сегодня очередная пытка допросом. А я так устала, что хочу лишь одного — чтобы уже официально решили мою судьбу.       Покрытая многолетней ржавчиной дверь отворяется, а я поднимаюсь выше на стуле, готовясь встретиться с инспектором. Но, к моему удивлению, передо мной предстает человек, которого, как я думала, уже никогда не увижу.       Я не верю.       — Килли…       Миг эйфории пропадает так же быстро, как и появляется. С гулким стуком на стол падает внушительная папка с делом, а Киллиан Лайтвуд, опершись кулаками о стол, нависает надо мной.       — Мисс Кхан. — Он будто не замечает, что перед ним именно я. — Киллиан Лайтвуд. Я здесь по заданию Британского посольства.       Душа ноет от подоплеки этих слов. Не ради меня. Ради работы. Потому что таков регламент.       — У меня есть к вам несколько вопросов, на которые вам предстоит ответить.       Мы будто вернулись в прошлое. Тогда, когда я еще не слышала этой нежности в его голосе. Не знала, как ласково он может нашептывать мое имя. Не представляла, как терпко и доверчиво он может рычать у самого моего уха во время близости.       Я не могу ничего ответить, а он невозмутимо и садняще сухо начинает:       — В ночь с пятницы на субботу. 11 ноября этого года. Где вы находились во время убийства посла?       Ком застревает в горле. Я говорила это сотню раз. Но в этот сто первый произнести это оказалось невозможно. Киллиан молчит, ожидая моего ответа.       — Итак? — подначивает он.       Мне кажется, будто он намеренно всаживает нож мне в сердце, проворачивая его с извращенным наслаждением. Потому что я знаю, что Киллиану уже известны все ответы. Но он хочет услышать их от меня.       — В гостинице, — на выдохе наконец произношу я.       — В какой именно? — Голос похож на сталь, которая навсегда поселилась на радужках его глаз.       Я не могу. Не могу сказать ему.       Киллиан теряет терпение. Он берет папку с делом и достает оттуда фото.       — Эта гостиница?       Я лишь киваю, не в силах взглянуть ни на фото, ни на него.       — По какой причине вы там оказались?       — У меня была назначена встреча.       — С кем именно?       Не хочу. Не хочу и не могу.       — Мисс Кхан. Я жду.       — Я не могу назвать имя! — вырывается яростное у меня.       Не могу, потому что на губах печать, объяснить которую мне неподвластно. Стоит открыть рот, как губы немеют, а злосчастное имя застревает в глотке. И так всегда. Сколько бы я ни пыталась.       — Камеры…       — Вы и сами все видели, господин Лайтвуд, — перебиваю я, злясь больше на себя, чем на него. — Вы не получите от меня ничего нового.       Я впервые поднимаю взгляд прямо на него. Прямо в эти серые, как небо перед грозой, глаза. Которые еще недавно были мягче податливого серебра.       — Камеры зафиксировали ваши руки, что были по локоть в крови дипломата, — холодно продолжает он. — Как вы это объясните?       — В этой папке есть все ответы. Почему бы вам не свериться с ней?       — Потому что хочу свериться с вами, а не со стопкой исписанных кем-то листов.       Я прикрываю веки. С ним мне в упрямстве не тягаться.       — Я вошла в номер. Увидела человека на полу. Подбежала, надеясь помочь. Он оказался мертв. А в следующую секунду врывается полиция. Остальное не имеет отношения к делу.       — На орудии убийства ваши отпечатки. — Киллиан вновь листает папку, из которой извлекает фотографию заляпанного багряной кровью кинжала, которую демонстрирует мне. — Вы видели этот кинжал ранее?       — Да.       — До дня убийства?       — Да.       — Где?       — Не могу сказать. — Вновь это чертово проклятие. И чертово имя.       — Здесь, не так ли? — Он показывает новое фото. — В поместье Дубеев?       Горло сжимается, а я вновь поднимаю взгляд на Киллиана. Он первый, кто произносит это имя среди следователей. Более того, произносит, несмотря на то, что именно оно и стало причиной нашего разрыва.       Эта связь с Амритом была похожа на безумие. Туман, в котором различался лишь пронизывающий взгляд изумрудных, как морская пучина, глаз, за которым следовало мое беспрекословное подчинение. Нечто пугающе сверхъестественное, чему невозможно противиться. Амрит Дубей приказывает — ты выполняешь. Другого не дано.       И мне не хватило сил и аргументов объяснить, что испепеляющий жар поцелуя на губах не значил ничего. Потому что, что бы ни говорило тело, я не хотела этого. Потому что чисто и самозабвенно любила лишь Киллиана. Любила и люблю. Даже сейчас, когда на расстоянии какой-то вытянутой руки он так далеко от меня.       — Я прав, мисс Кхан?       Если бы я только знала, зачем Амрит на самом деле демонстрировал мне «венец семейной коллекции», то никогда и ни за что не взяла бы этот треклятый кинжал в руки. Но меня сгубило собственное любопытство и желание хотя бы на секунду прикоснуться к бесценной старине.       — Мисс Кхан.       Я не могу подтвердить его слова вслух. Но мне хватает сил едва заметно кивнуть. Киллиану оказывается этого достаточно. А я понимаю, что для него это лишнее подтверждение моей сомнительной связи с человеком, который разрушил все то прекрасное, что между нами было.       Киллиан плотно сжимает губы. Взгляд стекленеет, и последние следы эмоций в нем испаряются. Он молча собирает листы и фотографии в папку.       — У меня все, — оповещает он коллег за зеркальным стеклом.       — Киллиан… — Я ничего не могу с собой поделать. Лишь тянусь к нему, как к последнему якорю, что имеет смысл в жизни.       — Мне жаль, мисс Кхан. До свидания, — бросает он через плечо и стремительно покидает кабинет, оставляя после себя гнетущую пустоту.       А я понимаю, что теперь все точно кончено. Для меня. И для нас.

***

      Дни в календаре перестают иметь значение, сливаясь в один бесконечный промежуток. Я не надеюсь на спасение, но только и делаю, что прокручиваю в голове прощание с Киллианом, восстанавливая в памяти интонации и каждую морщинку.       Со временем количество допросов уменьшается, а полиция давит не столь сильно. А спустя несколько недель приходит неожиданное заявление.       «Дело закрыто по причине недостатка улик».       И когда с меня снимают наручники, а я впервые за долгое время оказываюсь на людной улице, да еще и без надзора, я не верю. Мне кажется, что я сплю и проснусь в любой момент. Не верю даже тогда, когда Лима набрасывается на меня, повиснув на шее.       — Амала! Как я рада за тебя. Все обошлось! Наконец-то мы можем вернуться в Лондон!       Продолжаю не верить в номере отеля, на трапе самолета и даже в нашей с Лимой квартире в Лондоне. Ощущаю себя, словно в вакууме. Лима, видя мое состояние, всячески пытается привести меня в чувство. Для этого она зовет меня на общую встречу с друзьями, где, в окружении понимания и тепла, мне действительно становится лучше.       До тех пор, пока я случайно не встречаюсь нос к носу с Киллианом.       — Привет, — сдержанно здоровается он. Точно так же он мог поздороваться с любым из своих коллег-военных.       — Привет.       А я не знаю, какие чувства испытываю в этот момент. С одной стороны, мне до сих пор больно, что он не протянул руку помощи, когда она была так нужна. А с другой… Я понимаю, почему он так поступил. Да и как я могла что-то от него требовать после того, как он застал меня в объятиях другого мужчины?       — Рад, что ты в Лондоне, — прерывает тишину он. — Поздравляю.       — Спасибо.       И тем не менее я хочу, чтобы между нами уже сломалась эта чертова стена, которую своими руками воздвиг Амрит Дубей. И чтобы все стало, как прежде. Когда Киллиан Лайтвуд был готов ради меня на все, а не отворачивался, бросая на произвол судьбы. Он молчит, выжидающе глядя на меня. И я не выдерживаю:       — Я пойду.       И прежде, чем он прощается в ответ, скрываюсь в соседней комнате. На автопилоте принимаю чашку чая из рук Лимы и подношу к губам, ощущая успокаивающий аромат лаванды.       — И это все? — не выдерживает Лима вскоре.       — О чем ты?       — Обменялась с Киллианом парой фраз и считаешь, что этого достаточно?       Лима знает, хоть и не во всех подробностях, что мы разошлись еще в Индии. Но про то, что мы виделись позже, я так ей и не рассказала. Вероятно, пришло время.       — Киллиан однажды был на допросе, — признаюсь я, стараясь сохранять ровный тон.       — Так?.. — Лима оживляется и с интересом смотрит на меня.       — Задал мне несколько вопросов.       Она явно ожидает продолжения.       — Вот и вся история, — обозначаю я.       Она непонимающе моргает.       — В смысле, вся история?       — Он провел допрос. Ушел. И больше я его не видела. Ну, до сегодняшнего дня.       — Амала, я не понимаю. — Глаза Лимы беспокойно бегают по полу. — Подожди. Так ты не знаешь?       — Не знаю чего?       — То, что тебя освободили благодаря ему!       Фарфоровая чашечка неожиданно подпрыгивает в моих руках, а я чуть не проливаю на себя неостывший чай.       — Что?       — Амала! — Лима начинает тараторить, то и дело сбиваясь. — Да Киллиан как узнал, что ты под подозрением, отменил отъезд в Лондон и тут же отправился в участок узнавать, что с тобой. А потом половину Индии перевернул, чтобы только вызволить тебя. Ну, всю Калькутту так точно.       Дрожащей рукой я ставлю чай на кофейный столик.       — Ты… ты уверена?       — Конечно! Амала, да я лично видела, как он ночами не спал, пытаясь найти хотя бы малейшую зацепку в твоем деле. И, как видишь, нашел.       Я не могу совладать с мыслями. Они бегут быстрее меня.       — Но дело закрыли из-за недостатка улик.       — Дорогая, тебя буквально поймали на месте преступления. И даже нашли оружие с твоими отпечатками. Ты считаешь, этого недостаточно, чтобы навсегда упечь человека за решетку?       Какая же я дура.       — Но… Тогда это все меняет. — Я стремительно поднимаюсь на ноги. — Если это так, значит… Прости, я должна…       Я выбегаю из комнаты ровно в тот момент, когда широкая спина Киллиана скрывается за входной дверью. Не медля ни секунды, бросаюсь за ним и догоняю на лестничной клетке.       — Киллиан.       Он оборачивается, и на долю секунды я вижу перед собой того Киллиана. В которого однажды влюбилась без остатка. Чуткого, понимающего и безгранично любящего меня в ответ.       — Амала?       — Ты. — Я подхожу ближе, вплотную к нему. — Это благодаря тебе я на свободе.       Я замечаю, что он хочет возразить, но останавливаю его.       — Лима все мне рассказала.       — Хм. — Киллиан кривится, отводя взгляд. — Временами мисс Берг не умеет держать язык за зубами.       — Ты был так холоден тогда. У меня и в мыслях не было…       — Я не мог в открытую проявить эмоций. Меня бы отстранили от дела.       — Ты спрашивал про кинжал, — продолжаю допытываться я. — Неужели подозревал Амрита?       — Да.       — Верил, что я непричастна?       — Разумеется.       — Я не понимаю только одного, — качаю головой я. — Почему дело закрыли, сославшись на недостаток улик?       — Потому что твой ухажер чересчур влиятелен для того, чтобы попасть за решетку. Но есть вещи, на которые даже он не может повлиять, если прижат к стенке.       — У нас ничего не было, — добавляю я невпопад. — Никогда.       — Это не имеет значения. — Я отчетливо различаю теплоту в его голосе.       — Спасибо, — благодарю я, взяв его крепкую ладонь в свою. — Не знаю, что бы я без тебя делала.       Он сжимает мою руку в своей, а я чувствую в груди новый прилив нежности.       — Тогда, возможно, тебе стоит знать, — загадочно произносит он.       — М?       — Челюсть этому козлу я все же немного подправил.       Я не могу сдержать смеха. И тогда я притягиваю Киллиана к себе, целуя со всей лаской, на которую способна. Со всей лаской, которую копила в себе эти месяцы без него. Целую, чтобы уже никогда не отпустить.       И Киллиан делает то, о чем я мечтаю больше всего. Он обнимает меня и с готовностью отвечает, чем дает понять: та стена между нами наконец разрушена.