О кошачьих ушках Атоса

Арамис был непонятно взволнованный и все оглядывался, даже тонкое лицо его время от времени нервно подрагивало — причины его поведению д’Артаньян не знал, но, раз на прямой вопрос его гость ответил тупым бессмысленным взглядом, то случилось слишком много, чтобы облечь все это в слова. Гасконец не настаивал — он предпочел быть гостеприимным хозяином и убаюкать своего друга в комфорте. — Как, Атос вам ничего не рассказал? — осторожно поинтересовался он, глядя на златокудрого нервно подрагивающего мушкетера с высоты своего роста — тот сидел на кровати, а д’Артаньян стоял против него с бутылкой вина в руке, прихлебывая из горлышка, — А мне подумалось, что именно из-за этого вы двое так сблизились в последнее время. — Насколько, вы полагаете, сблизились? — вдруг покраснел Арамис, вглядываясь в него красивыми глазами, и д’Артаньян задержался с ответом, пытаясь считать его реакцию. — Сплотились.? — выдал он наугад перефраз, и златокудрый облегченно рассмеялся. — Нет, о дуэли он ничего мне не рассказал, именно поэтому я спрашиваю у вас. Д’Артаньян отхлебнул из бутылки и сказал медленно и рассудительно: — Однако, друг мой, раз он вам ничего не рассказал, значит, и я не имею права рассказывать. Взволнованность Арамиса настроила его на непривычное хладнокровие. Это вызвало недовольство у гостя, но он попытался скрыть его под милой характерной для него улыбкой. — Это очень благородно, д’Артаньян, хранить чужие секреты, однако в нашем случае секрет не такой уж и тайный — ведь о нем знаете вы и Портос, а еще третья сторона, с которой Атос имел дело, а в ней, я полагаю, трое лиц — сам дуэлянт и два его секунданта. В итоге, о сути конфликта не знаю только я — а это уже не слишком честно, как вы считаете? Гасконец покачал головой, соглашаясь с его доводами, но пока еще сопротивлялся и попытался пойти на компромисс: — Я все расскажу, если Атос мне разрешит. — В таком случае, зачем мне нужны будете вы? Если он все мне расскажет. Д’Артаньян даже немного обиделся: — Ни зачем, Арамис, я не буду вам нужен ни зачем. Осознав, что сказал что-то не то, Арамис нашел лучшим не отвечать на это и многозначительно промолчал. Потом, дав своему хозяину достаточно времени остыть, осторожно подошел с другого боку: — По крайней мере, дайте мне имя противника. Д’Артаньян посомневался — может, для вида, поторговался с совестью и наконец выронил с неохотой: — Франсуа д’Эртуа. Арамис поперхнулся воздухом: — Д’Эртуа?! Щеки его из розового стали красными и, кажется, даже пошли пятнами. Удивленный, д’Артаньян подтвердил сказанное, и Арамис вытер вспотевший лоб взволнованной рукой. — Я думал, он бросил службу, — жалобно произнес он. — Не слышал, что бросил. Но он точно уехал — ему нужно оправиться… Тут гасконец замолчал, поняв, что, возможно, сболтнул лишнего. Но Арамис все равно зацепился за его слова: — «Оправиться»? Атос его что, покалечил? Гасконец допил остатки вина и опустил пустую бутылку на пол — донышко ее глухо звякнуло о паркет. — Немного. Когда он разогнулся, Арамис стоял перед ним, заглядывая в лицо и касаясь интимным дыханием. — В чем была причина дуэли, д’Артаньян? — спросил он тихо заискивающе-доверительным тоном, которым, должно быть, легко завоевывал даму, когда этого хотел. Гасконец покраснел и не смог утаить ответ. — Вы, — сказал он односложно и отвел стыдливо глаза.