Уроки французского

***

В голове — ровная гладь мыслей. Уэнсдей смотрит на мастерскую хижину тёмными глазами. Холодно. Хочется внутрь. На покрытую капюшоном макушку ложатся снежинки и не тают — Уэнсдей со снегом одной температуры. Голова взлетает вверх, взгляд бегает меж летящих хлопьев и осадков. Хочется смотреть на вальсирующий вихрь белого хаоса. А потом концентрироваться на полотне мрачного неба. Вечер угрюм и тих. Ветки сосен нашептывают Уэнсдей склочное «Беги, пока можешь! Беги! Беги! Беги!». Но она игнорирует.       — Уэнсдей? Взгляд опускается на приоткрывшуюся дверь. Ксавьер подхвачен теплым оранжевым свечением. Она смотрит с беспристрастным вызовом, словно нанизывает на штык. Это не ты с удовольствием и вопросом поджимаешь губы, раз я здесь — имею право владеть ситуацией. Не я тушуюсь, стоя под дверью, ты — раб моего гостевания.       — Здравствуй, Ксавьер. — Высоко и спокойно. Так, словно это ему от неё что-то нужно. Художественное изваяние так и стоит, глядя в ответ, чуть приоткрыв губы. Но Уэнсдей подсекает секунду невозврата — кончики медленно поднимаются вверх. Еще не нагло, не бесстыже. Пока только скромно, дружелюбно. Но Ксавьер Торп — личина человеческого ужаса в синем пуловере — и Уэнсдей не доверяет этой улыбочке.       — Заходи, холодно. — Кивает, скрываясь среди приглушенного света. Уэнсдей отсчитывает до трех. И заходит, пряча изнеженные морозом голые ладони в карманы.

***

Стойкий запах масляных красок торжествует, заполняя собой всё пространство крошечной мастерской. Уэнсдей вынюхивает разбавитель из терпены — запах смолы, которую подмешивает в чай Пагсли. Ксавьер бы посчитал такой подход расточительным. Будь у него младший брат, отдал бы Уэнсдей все банки.       — Мне нечего тебе предложить. — Собирает волосы в низкий хвостик. Неужели всё это время творил, изящно заправляя пряди за уши? Позер. — Я тут только рисую. Уэнсдей прослеживает каждый шаг, пока Ксавьер не падает на стул-табуретку-кресло, делая один быстрый круг вокруг своей оси. Предвкушает, когда она заговорит, но решает, что скорее сгинет в земле, чем дождется.       — Тебе нужны персональные уроки живописи? — Улыбается. Налет спокойствия Уэнсдей сметает длинными пальцами, но ответить она не успевает. Много думает. — Сам с собой я могу поговорить и один, Уэнсдей.       — Не привыкать, да? Она сощуривается, пряча за руки за спиной. Пальцы переплетаются домиком. Отходит от стены до стены медленными шагами, мельком заглядывая в каждую попавшуюся на глаза картину. Главный портрет — читающее ситуацию и не находящее ответа лицо — остается без внимания.       — Ну так и-и ..? — Тянет нежно. Подстрекает.       — Как твоя жизнь, Ксавьер? Он прыскает, касаясь пальцами лица. Умилительно разглядывает её, как ручную зверушку — черную крысу.       — Не смеши меня, Уэнсдей. — Повторяет имя. Буквы пляшут на языке чудными интонациями. Она хмыкает, моргает, взгляд к полу не попускает. Еще бы дать этому виртуозу уловить собственное замешательство. Уэнсдей снова смотрит на картины: серые поля, таящие ужас леса, женские и мужские фигуры, искалеченные изящным видением творца. Кисточка со свежей синей краской лежит у мольберта, а на нём — зачатки человеческого силуэта и два пунцовых крыла бабочки за спиной.       — Что это будет? — Кивает она на мазки. Озорные блестки в глазах Ксавьера тухнут, взгляд наполняется трепетом и чувствительностью, когда он смотрит на холст.       — Еще не знаю. — Искренне. — Увидел образ во сне. Надеюсь, позже вернется четче. Этот ответ её устраивает. В мастерской нет ни одного эскиза шпажиста. Даже на стенде быстрых рваных черканий — ничего, обличавшего в личине художника капитана команды академии по фехтованию. Он настолько не воодушевлён своим делом, что даже не попытался переложить его на бумагу? Вопрос меняет формулировку: нужен ли Уэнсдей человек, не погоревший от носок и макушки?       — Так ты совмещаешь всё вместе?       — Прости? — Он снова улыбается, прикрывая половину рта рукой, на которую опирается. Уэнсдей дергает бровью вверх.       — Рисование, школа и … фехтование? Ксавьер встает, разминая плечи. Ей приходится скашивать глаза, отсчитывая три его шага к одному из старых дубовых стендов. Длинные пальцы уверенно рассекают воздух, хватают за корешок блокнот и крепко сжимают. Но потом … не следует ничего. Ксавьер снова оказывается на стуле-табуретке-кресле.       — Талантливый человек талантлив во всём, не так ли, Уэнсдей? — Третий раз. К её рукам протянута раскрытая на середине страниц картина — обожженный пламенем, Невермор сгорает, и каждый завиток золотого огня тянется к композиционному центру — черному женскому силуэту с двумя косичками и мечом в правой руке. Уэнсдей очарована, хоть ни одна лицевая мышца этого и не вскроет. Ксавьер хорош: карандаши, ручки, перья, кисти — всё было создано для его покладистых рук. Как в них может быть вложен еще и клинок?       — Хочу сделать такую же полноценную работу, как та. — Указывает на холст с крыльями. — Ты не против? Я был восхищен картиной, как вспоминаю, так и хочется написать.       — У тебя в тот день было время на восхищение? Он жмет плечами. Еще раз оборачивается вокруг своей оси и, наконец, смотрит ей в глаза:       — Расставил приоритеты. Ты хотела нас спасти, я — тебя нарисовать.       — Можешь нарисовать. Момент осознания неизбежности бьет Уэнсдей в лоб. Яркие лучины ехидства поблескивают в безмятежных голубых глазах Ксавьера. Он знает, что она пришла не просто так, поэтому продолжает выжидающе мягко улыбаться. Она знает, что он знает, что она пришла не просто так, поэтому продолжает нечитаемым черным укором бегать по мастерской. Тетрадь возвращает и, как бы ненароком, кидает:       — Мне нужна помощь.       — О, это я понял сразу. — Он аккуратно переворачивает страницу за страницей. — Не могу только уяснить, в чём именно. — Сухая бумага хрустит под пальцами. — Но лишний раз поболтать с тобой тоже не прочь никогда, имей в виду.       — Я … — Запал её просьб исчерпал себя прошлой репликой — больше в этом году она не планировала никого ни о чем спрашивать. — Я хочу …              — Ты хочешь ..? — Он пытается помочь, не скалясь, как сытый лис. Уэнсдей выдыхает и проговаривает быстро:       — Я хочу победить Бьянку Парклай на турнире Трех шпаг. По-настоящему заслуживающий холста образ — это пораженно-вытянувшееся лицо Ксавьера, не затерявшего среди собственного удивления ушлой улыбки. Лампочка над их головами призывно дрожит — насколько велика волна расползающегося изумления.       — Но ты убила его. — Не глядя, поднимает на уровень собственной головы очередную страницу. Будто три месяца назад, на Уэнсдей смотрит изуродованное проклятьем демоническое лицо в шляпе: Крэкстоун — личина средневекового зла.       — Я не хочу убивать Бьянку. — Расставив приоритеты, добавляет. — Пока что только победить. Ксавьер заинтересован — она считывает по упавшему вниз блуждающему взгляду. Голова наполняется мёдом раздумий. Глаза его слегка прикрываются, потому что идея блаженна и мечтательна, и он тоже недолюбливает Бьянку. И хотя Ксавьер пытается скрыть мягкую улыбку, вытягивая губы, Уэнсдей улавливает и её. Но любому терпению — а весь разговор Уэнсдей проявляет чистую ангельскую покорность, — есть предел, и Ксавьеру пора перестать ломать комедию, если он не хочет пасть её следующей жертвой.       — Мне нужен ответ. Он поднимает голову, глядя на неё с восхищением и потаенным соблазном задать очередной странный вопрос. Хотя, если дело касается Ксавьера, ни о каких потаенных играх речи не идет. Он спрашивает напрямую:       — Ты не умеешь фехтовать? Она недовольно гудит, мышцы в теле вяжет. Зубы сжимаются до звука натяжения в ушах. Спустя несколько секунд спесь сходит, Ксавьер терпеливо ждет, но брови выгибает дугой, будто заранее не верит ни единому её слову.       — Я умею … Драться. Я владею Кэндзюцу. Дядя учил. Но на фехтовальных турнирах не принято соревноваться до одного победителя.       — Вообще-то, победитель всегда только один.       — До одного выжившего победителя. Ксавьер пораженно кивает и снова встает, складывая руки на груди. Сколько раз еще он сделает эти приседания? Нравится заставлять глаза Уэнсдей бегать? Но его чуть сжатая поза и опущенные плечи выявляют наружу нечто чувствительное — искренний порыв посмотреть на неё с привычного ракурса, а не снизу вверх. Он снова звонко усмехается, но звук выходит чистым и мягким.       — Так даже Уэнсдей Аддамс еще есть, чему поучиться? Терпение лопается. Уэнсдей разворачивается на пятках и, держа спину, готовится снова окунуться в мороз свистящего ветра.       — Стой. Не резко, а играючи, как с ребенком. Рука касается её плеча прежде, чем Ксавьер успевает подумать. Должный эффект взывается — Уэнсдей замирает и снова поворачивается к нему лицом. Её щеки бледные, глаза — темнее гущи, серые веснушки разлетом кусают скулы.       — Ты согласен или нет? Он согласен. Но просто так заветного «да» не скажет. Уэнсдей уже ненавидит эту мастерскую и человека перед собой, лелеет скромную надежду, что коварный живописец скажет «нет», и тогда единственное, о чем она будет жалеть ближайшие пятнадцать минут, добираясь до башни — это потраченное время.       — Согласен. Уэнсдей вздрагивает, когда он, не разрывая зрительного контакта, едва касается её пальцев, вкладывая в руки знакомую бархатную обложку. С развернутой страницы на неё глядят три силуэта в белых фехтовальных костюмах с занесенными на плечи шпагам и ореолом мягкого золотого свечения из-за спины. Позер. Надо было слушать ветки.