А Звёздам Дела Нет

— Я вылетаю в Клесвицы. Немедленно. Коробов и Рязанов стояли у аэра последнего. Машина тихо шипела — пилот прогревал турбины. — К барону нумер два? — спросил Коробов. — Какому — нумер два? — Шеленский же барон, нет? — Нет, Лёнь, бароном его свои иногда по старой памяти зовут. Его лишили баронства, когда сюда спровадили. — А за что? Рязанов махнул рукой. — Я никогда не спрашивал, мне всё равно. Мне довольно, что мы с Лёшкой из одной казармы вышли. — Славутское юнкерское? — Нет, Ратники. Надо обкашлять с ним все эти новости, Лёнь. Червячок у меня вот тут вертится, — комбриг показал себе за ухо. — Что эти червы-пики могут нам помочь. — Это надо очень тщательно обкашлять, Вася, — Кузнец утёр ладонью губы. — Опасения Аташева кажутся обоснованными. — Учёных надо, учёных! — с досадой воскликнул Рязанов. — А с колонной едет всего лишь демонтажная группа и инжермат. Им велено погрузить все носители инфы и аппараты в лабе на ховер, снять этот безумный сервер и валить с дикой скоростью в Рокоград. — Почему безумный? — Там шаатский гидромп. — Блин-компот! Жаль, времени не маэ. Я бы позырил. — Ещё штука. Градского сюда гнать нельзя. И окопаться не успеет, и башку снесут вмиг. — Ион, имхо, мужик неглупый. — Ион-то мужик замечательный! Но у него есть три-четыре деловика, которые преданы даже не ему, а Стахову! Ион же ученик Ворона и этим страшно гордится. А у Ворона ещё с дикарских времён святая уверенность, что последний стрелок должен знать рабочую инфу. — Он им скатерть раскатает? — На вечернем построении, скорей всего. Коробов огладил свои казачьи усы. — Кумечишь, деловики за командира отомстить могут? — Они, кажется, уже делали подобное. — В Камострове, что ли? — В Аламии. У Стахова на базе возник конфликт с одним сержантом. Тот взял и накатал на него донос. Натурный звон, сорок бочек арестантов с жабьим лапом, с бычьим тапом. Варить, смешать, посолить, подать. — Читывал такие солдатские сказки. — Градский собрал дисциплинарку, перетряхнул весь эскадрон и понял, что папир лажовый. Ну и хватило ума князынке допереть, что у него на базе сейчас жмур нарисуется. — Умный-то какой князынка. — Сержутика отвезли в Аламыш, под ручку белую сопроводили до купе двухсестного. — Двухсестного? — Мэйби, и до двухлёжного, не суть. Кондуктора умолили поменять попутчика — подсадили безобидного студентика заместо зело подозрительного дяди. — Бог ты мой, аки прынца земного провожали. Небось, ещё с перрона платочком помахали. Провожали, так кумечу, легионеры. — Ну да. Только эти обходительности не помогли сержанту. Он исчез. — Энто как? — А так. Пошёл клыки отполировать, а через несколько часов студент обеспокоился. Кондуктора и полиция облазили весь поезд и развели руками. В штаб дивизии потерянчик так и не явился. — А дезерт не рассматривали? — Да ему вроде незачем было. Ну так вот-с, а недавно пришла мессага от некоего Кудимова из аламышской полиции. Близ эстакады на перегоне Аламыш — Высоковск мирные обыватели божьим попущением наткнулись на косточки человечьи. В обрывках мундира драгунского. — Батюшки-матушки! — Поезд там идёт по горам, по эстакадам, туннелям. Местность зело высотная, окна-двери запирают. Ты представь, Лёнь, это же надо баско великое прохурство иметь, чтобы люк рескьюшный или окошко отчинить, а потом обратно прикрыть, да так, чтобы и муха не сидела. Ну кто, окромя деловых, это сарбаить мог?

***

— Ион Васильевич, можно вас на пару слов-с? — С удовольствием, Михаил Михайлович. Вы сейчас куда, в Клесвицы? — Что вы! Мы с Серёжей прямо в Царск. Марк Валерьевич к нему много вопросов имеет, да и вообще, сами понимаете, инфа небывалая. Всё это надо рассмотреть, полагаю, на совете у наместника. — Да, попали, как мышка в колёсико. Ручинского куда прикажете? — Избавим мы вас от сего сквернавца, не извольте переживать-с. Позвольте на крышу выйти, а? Там не опасно? — Тут, Михаил Михайлович, нигде покою нет, но у нас по верху автоганы, отработают, если что. — Вот и сла-а-авно. Эк вы тут обустроились, а я всё неприкаянный. Семья в Темезии, а я — то в Рамидии, то в Царске, то в Клесвицах. Ой, ей-богу, упрошу Марка Валерича оставить меня в тессианском отделении. И силы уж не те, и супруга ругается, и доченьку неделями не вижу. — У меня супруга в Верхних Чащах, на втором месяце. — Ах ты господи! — всплеснул руками Ларин. — На первенца-то позовёте? — Война на пороге, Михаил Михайлович, — вздохнул Ион. — Господь нас не оставит. Дай бог, одолеем супостата поганого. Слыхали, что они со Славянией-то сотворили? — Да, мои родители и тесть с тёщей летят на Рубид. У последних осталось лишь то, что на них было. От дома — одни головешки. — Боженьки-боженьки. Ужас-то какой. Ох, ну и виды отсюда. Простор, красотища. Жаль, что земля тут умерла. Луга-то какие! Леса стройные. — С душою надо к земле относиться и технику безопасности соблюдать, — проворчал Ион, окидывая взглядом окрестности. — Ишь, лисы растявкались. Брачный сезон у них. — Так ведь весна, — вздохнул чиновник полной грудью. — Я ведь вот что вам поведать хотел, Ион Васильевич. Сергея надо отсюда удалить и впредь в ареал не допускать. — Отчего же? — Видите ли, я когда ещё на князя Серебрянского работал, мы за Рокотовым слежку вели. Игорь Романович заподозрил его в неверности. — Супружеской? — усмехнулся Ион в усы. — Ой, Ион Василич, шутник-с вы, прямо на грани-с. Служебной, конечно. Видите ли, у Серебрянского был покровитель, министр иностранных дел. — Фон Винненгроде? — Нет, старый министр уже оставил службу. Лисицын Ларион Денисович. — А, о нём давно говорили, как о способном господине. Он был послом в Скандсоюзе. — Верно. Он приехал в Архангел, я так прикидываю, уже после вашей авантюры. Фон Винненгроде тут же утвердил его своим товарищем. Когда немец оставил службу за болезнью, Лисицына поставили на его место, — чиновник быстро утёр нос платком. — Понимаете, Ларион Денисович из мещан, нетипичное дело-с. Но он бывал в салоне мадам Стругге, что считается довольно либеральным. — Там он сошёлся с директором АМД и вошёл в его партию. Так? — Ох, как вы быстро схватываете, господин ротмистр. Быть вам бригадиром, не иначе. Когда всплыла синтридная тема, Стругге и Лисицын убедили государя сменить пропившегося и проворовавшегося князя Николая. А на его место продвинули Серебрянского. — Так вот откуда пошли социальные реформы! — Да-с, это было обязательным условием. Это была партия цесаревича Дмитрия. Вам ведомо, что он уже не наследник? — Нет. — В результате травмы головы отстал в развитии. Наследница — Софья. Но государь зря о сём умолчал, опасаясь волнений среди дворянства. — Так выходит, Стругге и этот Лисицын думали править за несчастного безумца?! — Стругге весьма амбициозен. — Ну и змеятник! Нет, я положительно рад, что сменил дворец на форт, Михаил Михайлович, — Ион закурил элрету. — Итак, вы следили за Рокотовым. — Да-с. Дело в том, что Лисицын и Нессель вели переговоры с разными группами спейсеров. Они не едины. — Красные и Сиреневые звёзды? — Есть ещё Белые и есть «Союз Дракона», это, в основном, вьеты, ханьцы, кори и прочие. В старину регион их происхождения звали Индокитаем. — Ещё и в спейсе серпентарий. — Там никогда уряду не бывало-с. Так вот. Рокотов спелся с Сиреневыми по приказу Николаева, а он несселец. Но чтобы Серебрянский не заподозрил неладное, вёл дела и с Красными. — Сэр Джон Дакуорт? — Именно! Дакуорт был сластолюбец, а у Рокотова на объекте Набатово, это особая тюрьма КР, был личный ночной клуб. — Я смотрю, наш Сержик тот ещё затейник, — Аташев выпустил дым через сжатые зубы. — Ой, шалун, такой шалун! Клеймить уж некуда! Они встречались на квартире Рокотова и тот приводил Дакуорту весьма недурной товарец. — Ах, приводил. Понятно. — Пристрастием сэра Джона были андрогины. — Уф-ф-ф, весело. — Крайний раз, когда князь велел взять Рокотова к ногтю, Дакуорт раскрыл перед Сергеем карты. Наш штабр считал, что собрал компромат на него, но вышло наоборот. Дакуорт взял его за глотку. И, хи-хи, чуть не изнасиловал. Помешала наша штурмовая группа, — Ларин вздохнул. — Вообще-то, мы поторопились, вышло несколько нескладно. Рокотов застрелил Дакуорта, поджёг квартиру и бежал. — Ну и что? — С этого момента Серебрянский понял, что всё висит на волоске и срочно собрал то историческое совещание в Завидово. — Зачем вы мне это рассказываете, Михаил Михайлович? — устало спросил Ион. Всё время разговора он не переставал контролировать обстановку. — Дело в том, что Дакуорт поймал Рокотова на том, что у Сергея в спальне было полно анимов с Владиславом Стаховым. И элегианские игрушки. Неудобно, конечно, признавать такое, но Рокотов несомненный содомит и влюблён в Владислава Георгиевича без памяти. — Благодарю за сведения, Михаил Михайлович, — сухо произнёс Ион, чуть сжав мундштук зубами. — Буду весьма благодарен, если вы донесёте до начальника сектора контрразведки мысль, что господина штаб-бригадира оставлять в Рубиде вообще неразумно. — Сейчас решено усилить наше луньское отделение, — понимающе кивнул коллежский асессор. — Ох, всё-таки виды-то какие! Умиротворение сердец, чистый покой.

***

— Флинт! — А! — отозвался Саня из-за голки журнальчика. — Харэ баб зырить, собака страшная. Давай, байкарь, чё на култае было. — А ему-то откель хурить? — Так Саня у нас ионова жена. — Вот ща дам в тыкву, зенки по стенам повиснут. — Ну, сорри, сорри, брат. Но ты же с ними за столом сидел. Прям как послиха с послом. — Сам ты ослиха, — Флинт свернул голку и скинул голые пятки на пол. — Литва. Не даёшь умную вещь почитать. Лишь бы побузить. — Ой, чё ж ты там учитался? — Да я, когда за Злату катали, Женьку уломал скачать статью, про которую Циря баял. В «Колониале». — Не упомню. — От балда! Интервью Ворона новогоднее. Ох, пацы, нам оферы попались — конфетка. На руках носить не грешно. — То мы и до вас, зелень нечёсаная, ведали, — пробасил Цика из почётного «красного» угла. — Так, Флинт, изволь обчиству раскатать скатёрку и честным образом докладать: откентелева такая булгачка у нас приключилась, что от кубов неба не видать. — Ну, вчера закогтили того ротмистра-сопляка, что на Злате изначально стоял. У него ещё с той красюхой моднявой шур-мур шёл. — Там уж не шур-мур, там «горько» в полный рост ломилось. Они ж должны были венчаться вот-вот, да Георгич просил обождать, пока сорок дён по Витьке не пройдёт. — Ишь, какой респехт нашему брату. — Вложи на будущее. Ну и за что его скогтили? — Он в старую шахту лазил и оттуда инопланетные кристаллы таскал. А если в тот кристалл чел позырит — весь его ум, все мозги, короче, в кристалл перейдут, как в инфокр. — Оп-па! Ничё себе, резервная копия! — В том и фишка, что не копия. Сам мозг чистый будет, а чел — кукла. И долго не проживёт. — Итить-молотить! Во какие чудеса бывают! Не, ну это ж зверство прямо, так жмурять. — Серебрянского-князя так прижмурили. Прямо на хате, где тихарил после срыва с цуги. — Добегался, сучок, — констатировал Квак. Казарма первого взвода уже была полна народу. Кто-то, видимо, позвал всех свободных от службы на тиятр. — Туда и дорога. — Да погодь. Чё там дальше-то, Флинт? — Молодой побаял, что прямо в майне там черва. Я Василичу мессую: не бывает черв на планетах! А оказалось — есть! Цельных три! И всюду этот сопливку сунул — позырять. — Е… бать… бра-а-аты. От это нумер! Ну, трындец. — Ша! Вали, Саня, дальше. — Одна идёт на астероид Немезес, кажись, в ВАПе. С восьмой был один бывший контрас, а в астероиде молодой нашёл румку серебряную здоровую. Я на той румке надпись им прочёл и прифигел мрачно, браты. По той надписи контрас астероид и просёк. А другая идёт к нам, в пустыню. Она здоровая, как лацпорт на барже. Василич мигом смекнул, как сюда тот краул прошёл. — Ух ты, а третья? — А вот в третью он и лазил за камушками. И эту контрас просёк. Стрея это, материк необитаемый. Там разбитый спейсшип лежит невиданный-неслыханный, вроде как деревянный, а возле него эти кристаллы и растут. И черва внутрь шипа выводит. — Ля-я-а!!! Во планетка нам выпала! Да, браты, таких чудес нигде немае. Люди лезли чуть не через друга. Глаза горели. Лишь бы не упустить слово. Невиданно-неслыханно. Эвона, деревянный спейсшип! Эх, позырять бы! А вдруг пошлют походом, во надивимся! — Погодь, а чё на румке было? — Надпись пожелательная по-альстари. Капитану ди Блузье на двадцать пять годов от его команды и друзей. Живи, мол, счастливо и Алмазная Комета чтобы с киля не упала. — Да иди ты! Самому Блузье? — Во, блин, ничего себе черва! ВАП — это же месяц лёту. — Он бы тот кубок страпил кому, золотые бы трусы красюхе поднёс. — А где это, Флинт? — Вот тут не в курсе, мужики. То до меня обсасывали. Его мех хурит, вроде, и ещё кто-то с машины. Он пол-экипажа совратил и по червонцу с камушка башлял, чтобы не сдали. — А сам почём камни отдавал? — По сотке. Ночером курьера взяла восьмая. — Стопэ, браты, а кто курка конвоил? — Оршан-папа. — Так он, выходит, байку ушил. — От него слова хоть клещами тяни. О, а вот Лёшка Сим-симчик с ним был, я зырял. — Тащи сюды Лёху! — Дык он в наряде ж! — Вечером в оборот возьмём. — Пальцы под рёбрышки пустим. — Ага. А Симоня ещё щекотки боится. — Чем ты его щекотал, что он тебя забоялся? А? — Да не я! — Спалился, спалился! — Ну чё вы, блин? — Экипажу его трындец по ходу. Самого ротмистра вчистую разжалили. — Да ну? — Без погон под штыками увезли. — Ну, пущай хлебнёт лайвы. А то орать все горазды. — Да он, вроде, не орал. А меху с гауссером — точно стенка. — Хоть гульнули на край, с червонца-то. — Офигенное утешение, батюшке подскажи в проповедь. — Возлюбленные сыны мои! — заголосил с провизгом Кирилл, молитвенно сложив ладони у груди и закатив глаза ввысь. — Артефствуйте и мародёрьте, камни диавольские режьте и дуреварьте! Ну и что, что лоб перекрестят, хоть пивка напоследок дёрнете душевно. А я на последней исповеди от казны двугривенный поимею и на отпевании семьдесят две копеечки получу! — Почему семьдесят две?! — Казённая расценка, балда! Отпевание одной военной персоны младшего звания — семьдесят две копейки, штаб-офицера — восемьдесят девять, от обер-ротмистра и выше — рупь четыре. Вложил, лисья морда? — Ты чё, устав поповский учил? — Пашка, я же попович! Хошь причащу? — Иди ты на фиг! Ты так причастишь, семьдесят две копейки с последнего жалованию удержат сразу. — Смирно! — Вольно, господа драгуны. — ехидно сказал Ион. Ротмистр стоял на продоле меж коек и перекатывал из угла в угол рта элрету. — Сашенька, выбирай, что тебе, моя радость, отрезать — язычок, ушки или яйки? Представляю твою байкарку. Ладно, я всё равно собирался раскатать скатёрку всем. Нож в мешке не спрятать. Радистам — писать на планшет и передать по всему батальону точь-в-точь. Кроме пятьсот тридцать девятого. Жёстко — нет. Эти хвостатые думали нас поиметь. С ними отдельный култай будет. Присидаун, плис, и приступим.

***

— Ну, очнулся? — При… вет. — Господин штаб-бригадир, пятнадцать минут, не больше, — старший врач пятой бригады выразительно постучал ногтем по наручу. — Раненый ещё слаб. Пойдёмте, Олег Анатольевич, распишем пока протокол лечения. — Владик, солнце моё. Мне надо в Царск. Мы тут такое нашли — не представишь. Это неописуемо. — Что там ещё, Серый? — ох, еле ворочается язык, всё мутно. — Под горами у тебя червоточина. В жизни не бывало, чтобы червоточина — и на планете. Вчера арестовали Дарина и Ручинского-племяша. — Аркашу, что ли? — Его. Дарин нырял в черву на Стрею и резал там для Аркадия особые кристаллы. — Те, которым Игоря ухандокали? — Во-во. Там очень много всего всплыло. Потом узнаешь. — Серж… я же от любопытства умру. — От этого скорей выздоравливают. Носиком к небу тянутся. А вот от избытка инфы может и голова бо-бо. — Инквизитор. Рука огладила голову, щёку, подушечка большого пальца щекотнула уголок губ. — Вернусь, всё расскажу. Твой Ион такие выводы сделал! Этот чёрт Ларин охренел с обоими бригадирами. — Дарин — всё? — В унтера восьмой бригады. И экипаж его туда же, только подальше от него. — Скатертью дорожка. — Не напрягайся. И помни, я тебя люблю, — Сергей, воровато бросив взгляд на дверь, наклонился и нежно поцеловал горячие, сухие, жёсткие губы Влада. — Прости, пора. Я вернусь, обещаю. — Я люблю тебя, Серж. И жду.