Спи, я разбужу

Ослепительно солнечный июнь кружит голову покруче любого аттракциона в городском парке развлечений. Именно так Санеми объясняет давящую тяжесть в груди и парадоксальную лёгкость во всём остальном теле, которую он испытывает, стоя рядом с Томиокой. В вагоне метро два свободных места, и Шиназугава думает, что сможет выдержать полчаса невероятной давки, влажную духоту и постоянные тычки чужих локтей под рёбра. Его требовательно тянут за массивный кожаный браслет на запястье, затем, не получив реакции, за лямку спортивной сумки. Санеми сомневается, но Гию кажется таким вымотанным и несчастным, что сердце сочувственно ёкает. В конце концов, кто он такой, чтобы отказывать Томиоке? Сидеть, соприкасаясь плечами, локтями и бёдрами, оказывается невероятно трудно, потому что Шиназугава беспечно недоглядел, влюбился по уши и теперь молча страдал, глотая повисшие на кончике языка признания. Он мысленно отчитывает себя за сопливые мысли и девчачьи страдания, долго, шумно выдыхает — Томиока беспокойно на него косится — и старается не смотреть на то, как в его дохлых (очень романтичная метафора, молодец, Санеми) глазах отражается накопленная за неделю усталость и привычная тоска. Меланхолия. — Не наваливайся на меня, — ворчит Шиназугава. Жёсткие волосы Томиоки щекочут шею, и он трусливо избегает этого ощущения, приятного, как тёплая ванна после трудного дня, — Тут ехать пару станций. Гию молчит. И отстраняется. И с плеч Санеми вдруг пропадает обволакивающее тепло. Он не умеет читать чужие мысли; ему нет нужды копаться в чьих-то мозгах, наполненных ментальным мусором. Единственную голову, в которую Санеми желал бы телепатически проникнуть, неумолимо клонит в сон, несмотря на неудобства. Ему никогда не понять, о чём думает Гию. Возможно, о куче домашки, или о том странном старике, который на него косится, или о травмированном на тренировке колене, или о- Рядом с Томиокой Санеми и сам предается пространным размышлениям. Это заразно, но, наверное, не так, как любовь. – Ты меня достал, – вздыхает Шиназугава, небрежно тянет Гию на себя. Это не он, просто вагон трясётся слишком сильно, просто соскользнула рука, ещё десятки «просто». Сказано грубо, но таков Санеми. Он вообще-то не умеет ласково, вежливо и нежно, с обожанием во взгляде и сердечками в глазах. Пусть это останется уделом Мицури – вздыхать, краснеть и прикрывать горящие румянцем щёки; Шиназугава давно изобрёл свою азбуку, в которой слово «любовь» значит гораздо больше. В которой любовь – это смеяться до слёз над страхами Гию, но всё равно отгонять от него бродячую собаку, это толкать и дёргать, спасая от попадания под колёса велосипеда во время прогулки, это прикрывать на тренировке, чтобы лихой мяч не отскочил в голову Гию, это орать на него за то, что забыл обед и не взял зонт в дождливый день. Гораздо больше, чем Санеми может выразить через рот. Как в принципе можно обличить давящую нежность в сердце, постоянное беспокойство, странное головокружение и протребность в постоянном нахождении рядом в вербальную форму? – Спи, я разбужу. Те самые три слова, но немного не такие. Гию прикрывает глаза, и Санеми отворачивается.