911, что случилось?

У Бака в ноге титановый штифт и четыре винта, а значит, он почти что киборг, значит, он на пару ступеней ближе к Терминатору (по крайней мере, так шутит Чимни, а Бак не знает — не смотрел), но нервы у него не железные. Сто восемнадцатая часть давно стала ему домом — не вторым даже, а главным, первостепенным, но сегодня здесь особенно тепло, хвойно и прянично. Может, всё дело в Рождестве, а может, в Крисе, который с блаженной улыбкой открывает его подарок: пожарная машина, конечно же. У него их уже столько, что Абуэла шутит: «Пора открывать магазин». Здесь, рядом с его командой — его семьёй, — Баку спокойнее всего, но сейчас его сердце тяжело и неровно стучит в груди: вы-пус-ти, от-крой, по-мо-ги. Там, между рёбрами, воет пожарная тревога и совсем нет воздуха. Его дурное сердце задыхается, и плавится, и горит. Его сильные руки, привыкшие к молотам, топорам и «челюстям», не привыкли держать что-то настолько хрупкое, как веточка омелы. Иногда, когда он обнимает Криса, он боится, что сломает его, но с Эдди всё иначе. На своих плечах Эдди может выдержать всё что угодно: и тяжесть ответственности, и горечь утраты, и даже тупую его, Бака, влюблённость. Ведь так?.. — Спасибо, — говорит Эдди, прислоняясь плечом к стене — это не он на неё опирается, это она, их уставшая сто восемнадцатая, устало льнёт к нему, потому что тоже знает: Эдди не подведёт. — Он в восторге. — Да я так… Заскочил по дороге, — Бак пожимает плечами, улыбается набок. Он не должен так собой гордиться за то, что сходил в магазин игрушек и заплатил пару долларов за яркую упаковку, потому что его никчёмные попытки заботы и рядом не стояли с тем, что делает для Криса каждый день Эдди. Но он всё равно гордится. Потому что мальчишка завороженно гладит лакированный корпус, а Эдди смотрит мягко, так мягко… Так же мягко, как иногда говорит: «Бак…» и качает головой. Или шёпотом, с тревогой: «В порядке, Бакару?», когда вокруг дым, и гул, и страшный звон в ушах. Как никогда не произнесёт: «Эван», но Баку нахер не упало, чтобы кто-то кроме Мэдди звал его Эваном. Ведь так?.. — У меня и для тебя кое-что есть, — говорит Бак, задвигая навязчивые мысли. Не думать. Просто не думать. Это он умеет лучше всего, все так говорят. Эдди приподнимает бровь с насмешкой и подозрением. Не принято у них дарить подарки, разве что в шутку. Разумеется, он ждёт подвоха: очередного идиотского розыгрыша от местного дурачка Бака. И когда Бак достаёт из-за спины омелу и поднимает над ними, Эдди смеётся, закрывая лицо ладонями. Они у него жилистые и шершавые, под ногтями всегда сажа, или грязь, или чья-то засохшая кровь — работа у них такая. Иногда они пахнут больницей, иногда — гарью, иногда — машинным маслом. Не то чтобы Бак нюхал… Не то чтобы мечтал ткнуть носом между пальцами, коснуться губами мозолей и трещин… Нет, просто у него ладони точно такие же и пахнут, должно быть, так же. — Ха. Ха, — раздельно произносит Эдди, но сарказм лопается под давлением искреннего его смеха — хрипловатого, прокопченного, хрустящего корочкой на губах. — Оборжаться, Бак. Бак тоже смеётся — действительно ведь: оборжаться. «Девять-один-один, что случилось?» «Помогите, я оборжался насмерть. Мне просто, понимаете ли, чертовски смешно». Эдди пихает его кулаком в плечо, и Бак, окликнув Чимни, швыряет ему проклятую омелу. Подмигивает сестре. Ему весело. Легко и весело. Легко и весело, и самое тяжёлое в его жизни — титановый штифт в ноге. Крис вдруг врезается в него, обнимает за пояс, и Бак неловко треплет его по волосам, отсмеиваясь от пропитанного сиропом: «Спасибо». И он знает, правда знает, что всё будет в порядке. Пока мир держится на плечах Эдди, пока счастье бережно зажато в потных ладошках Кристофера, пока под крышей сто восемнадцатой части вся его семья, пожар в его груди под полным контролем. Он не прорвётся наружу и не сожжёт его изнутри. А значит, пусть пока горит. Пусть согреет его, когда закончится рабочая смена.