Тихое счастье

Юнги с Хосоком знали друг друга едва ли не с пеленок. И уже в школе начали встречаться. Все вокруг считали их идеальной парой и прочили им свадьбу. И «долго и счастливо». Они и сами верили, что всё так будет. Потому что были влюблены до бабочек в животе и звезд перед глазами и жизни друг без друга в принципе не представляли. И их пара, отношения, чувства и жизнь и правда были идеальными. До какого-то момента. Почти десять лет. Пока вдруг всё это… не стало рассыпаться? Это не было внезапно, больно и обидно. Они шли к общему краху медленно, маленькими уверенными шагами. День за днем их чувства становились… как будто всё обыденней, приглушенней, меньше. Забывались. Притуплялись. Оставляя после себя лишь старые добрые привычки, присыпанные горько-колким стеклом раздражения. Бросает грязные кружки повсюду (неужели так сложно донести до кухни и раковины?!), пыхтит, как сотня ежей, во сне (и уже после второй совместной ночевки это не умиляет), считает, что разделять черное, белое и цветное при стирке необязательно, постоянно всё рассыпает и разливает и за собой не убирает, и эта отвратительная привычка складывать для себя гнездо из пледа и декоративных подушек на диване, которые Хосок каждое утро с таким трепетом раскладывал, брызги пены для бритья и пасты на зеркале в ванной, вывернутая одежда по всей квартире. Слишком много бесящих до скрежета зубов мелочей. Из-за которых и ругаться-то больше нет ни сил, ни желания, ни запала. И больше никаких звезд и бабочек. Оказывается, у любой любви есть срок годности. И у их чувств он, кажется, истекал. Уже истек?.. Карьера Юнги с каждым годом всё стремительнее и стремительнее шла вверх, к Олимпу, он сутками пропадал в компании и студии. Творил-творил-творил. Без перерывов на еду, сон, отдых и реальную жизнь. Без перерывов на любовь и Хосока. Ведь рядом с ним появились куда более важные и интересные люди. А еще была музыка. И если с живыми людьми Хосок еще хоть как-то мог побороться за внимание уже на тот момент своего мужа, то вот с ней… у него было без шансов. И он просто сдался, решив не тратить силы, время и нервы на этот бесполезный бой. Когда Юнги говорил о музыке: чужой, своей – неважно, то Хосок видел этот восхитительный, кружащий голову и выбивающий воздух из легких и почву из-под ног блеск влюбленности в его глазах. Когда-то Юнги так смотрел и на Хосока. Но сейчас… уже нет. Увы. Сначала Хосоку было больно. Он злился и обижался. Но в какой-то момент ему стало просто всё равно. Неважно. Их чувства, семья, Юнги. Всё как будто стерлось. И в тот день, когда Хосок совершенно буднично за утренним кофе, во время которого каждый из них после равнодушно-пустого «Доброе утро» залипал в своем телефоне, вдруг внезапно предложил: «Давай разведемся», – казалось, каждый из них испытал невыразимое чувство облегчения. Нет, Юнги для вида пытался сопротивляться, что-то выяснять, делать, спрашивать, но недостаточно сильно и рьяно, чтобы всё сохранить и оставить на своих местах. А Хосок даже делать вид не пытался. Зачем? Всё прошло. Уже давно. На самом деле им стоило развестись еще два года назад и перестать изводить друг друга. Однако… они вроде как пытались еще какое-то время удержаться на плаву? Не очень-то удачно, но всё-таки. Просто им вроде как было за что бороться. Им полагалось так считать и стараться сохранить отношения и брак. Им нужно было нести ответственность. Не за себя. За нее. Ведь Юнги с Хосоком были так самоуверенны и глупы и так верили, что они, их чувства, их любовь, их семья – это навсегда и ничто этого не изменит, что пять лет назад у них появилась дочь. Лиён. Наверное, она и ее солнечная улыбка были главной причиной, по которой каждое утро Хосок заставлял себя просыпаться. Имитируя нормальную жизнь и самого себя тоже. Именно поэтому Юнги не собирал свои вещи в чемодан и не съезжал в заботливо предоставленный агентством пентхаус. Она была их смыслом, их счастьем, их главной, одной на двоих драгоценностью. Но в этот раз всё прекратить, остановить, поставить на паузу не смогла даже она. Их любовь к ней. Просто больше терпеть было уже невозможно. Юнги не вернулся ночевать домой в эту же ночь, впервые за много лет оставив Хосока в их общей постели наедине с его сомнениями и демонами. Через неделю из их дома исчезли все его вещи. Еще пара недель ушла на то, чтобы подписать бумаги и разобраться с формальностями. И… всё? Хосок не знал, что чувствует Юнги, но сам он совершенно не верил в реальность происходящего. И не чувствовал ровным счетом ничего. Ни облегчения, ни боли, ни даже тени расстройства. Просто принимал происходящее как данность и продолжал жить в своем симуляторе. Как будто не свою собственную жизнь, а компьютерную игру с возможностью отката назад, сохранения, а быть может, и вовсе нового старта. И всё. Совсем-совсем-совсем не страшно. Действительно, игра. Сон. Не-реальность, в которой возможно абсолютно всё. Сначала Юнги забирал Лиён на выходные и праздники (сразу после занятий в школе и потом сам отвозил ее туда же, чтобы даже на мгновение не пересекаться с бывшим мужем и не бередить… что? раны? как будто они были… наверное, лишь общие, сейчас уже не имеющие ровным счетом никакого значения воспоминания). А потом Юнги предложили контракт. Большой. Значимый. В крупном лейбле в Штатах. Мечта и шанс для каждого музыканта. Юнги пытался назначить встречу с Хосоком, очевидно, чтобы обсудить это решение, ведь у них уже не было отношений, но были дочь – общая всежизненная взаимная ответственность и что-то вроде взаимного уважения, когда к мнению партнера, пусть и бывшего, всё же прислушиваются, но Хосок и тут нанес предупредительный удар, отпустив Юнги к его великому будущему и блестящей карьере. Хосок с легкостью, как будто это решение не рвало в клочья его внезапно ожившее и переставшее быть набором пикселей на мониторе сердце, дал Юнги обещание, что все каникулы и большие праздничные выходные Лиён будет проводить у него. И до стертого в кровь языка обещал, что всё будет хорошо. Что он справится здесь один. Что они справятся. И они с Лиён и правда справлялись. По крайней мере, пытались. Очень. В отличие от Юнги, с карьерой у Хосока не заладилось. Он был чертовски талантливым танцором и музыкантом, но индустрия… Вся эта бесконечная гонка, рейтинги, прослушивания, кастинги, конкуренция, попытки подгадить и подсидеть друг друга ради маломальской, даже самой незначительной позиции в каком-нибудь кордебалете без единого намека на реализацию потенциала и творчества… были совсем не его стихией. Юнги повезло. Его заметил на первом же прослушивании Ли Кумин – крупнейший и известнейший продюсер агентства из большой тройки. Взял его под свое заботливое крыло, и Юнги никогда не нужно было заботиться ни о чем, кроме творчества и своей дикой, безумно талантливой, захватывающей, невероятной музыки. А Хосок… На этом поприще удача явно была не на его стороне. И после первого прослушивания ему даже не перезвонили, чтобы хотя бы просто озвучить отказ. Как и не перезвонили после второго, третьего и десятого. А после сотого он просто сдался. Юнги предлагал ему помощь, но Хосок был слишком горд, чтобы ее принять, и слишком любил Юнги, чтобы вот так вот им пользоваться. А уж когда Юнги из настоящего любимого мужа вдруг внезапно превратился в совершенно безразличного бывшего… Всё это и вовсе казалось полной нелепицей. И Хосок просто взял и отказался от самой главной мечты своей жизни – танцевать на большой сцене, решив… довольствоваться чем-то малым, реальным и столь же реально и мало оплачиваемым. Ведь у него была дочь, и ему нужно было ее растить. Теперь, увы, в одиночестве. Его маленькая принцесса, главная звезда и солнце его жизни, не должна была нуждаться совершенно ни в чем. Поэтому Хосок устроился преподавателем танцев в одну из этих отвратительных коммерческих школ искусств. Вот только зарплата учителя оказалась куда меньше, чем ему казалось, так что по вечерам Хосоку приходилось в той же самой школе мыть полы, а еще три-четыре часа каждую ночь помогать разгружать продукты на складе в супермаркете рядом с домом, а в выходные в этом же самом магазине подрабатывать охранником, хотя защитник из него, отощавшего и осунувшегося, был так себе, замороженным курам на смех. Но это позволяло им с Лиён вести почти нормальное существование. И быть как все. Не хуже. И не лучше. Правда, от дома в какой-то момент им всё же пришлось отказаться и перебраться в квартирку поменьше в районе попроще (зато ближе к школе и куда уютнее – Хосоку почти удалось убедить себя, что всё именно так и никаких других причин для смены места жительства и вовсе не было; зачем ему жить в доме, где буквально каждый вздох напоминал о бывшем и о былой любви?). Юнги, разумеется, предлагал свою помощь, но Хосок по-прежнему был слишком горд и складно врал, что так проще, легче, удобнее, а сам хватался за любые подработки на двадцать часов в сутки. Аренда, счета, страховка, дополнительные курсы языка и танцев, еда, одежда – расходов было так много, что Хосок под их грузом буквально сгибался. Но всё еще находил в себе силы стоять на ногах. И справляться. Ведь он, оказывается, был чертовски вынослив. И отлично умел решать любые проблемы и преодолевать любые трудности и неприятности. Весь его мир, вся его жизнь теперь буквально вращались вокруг Лиён. И лишь она была его главным поводом не сдаваться. Ее улыбка. Блестящие от счастья глаза. Звонкий голос. Счастливый смех. Вот только сам Хосок, настоящий, как будто… всё меньше и меньше смеялся и улыбался. Очень сильно уставал. Исчезал. Истончался. И от его былой энергичности, жизнерадостности, напористости и задиристости не осталось и следа. Жизнь как будто потихоньку, помаленьку, совсем по чуть-чуть, по кусочку от него всё самое важное и интересное отъедала. Начала с любви, семьи, Юнги в качестве аперитива и сейчас его здоровье и остатки жизненных сил на десерт смаковала. От Хосока, главного блюда на персональном празднике этой стервы, как будто и вправду почти ничего не осталось. Это вроде бы был всё еще он. А на деле и не он вовсе. Настолько, что в один прекрасный день даже бывший школьный приятель просто прошел на улице мимо него, не узнав, краем глаза не зацепившись за старого знакомого. А может, просто сделал вид, что этого худого, болезненного, одетого не лучшим образом мужчину, который выглядел куда старше него самого, и знать не знает. Да и сам Хосок, в общем-то, узнанным быть совсем не стремился. В последнее время ему с людьми вообще общаться не нравилось. Едва ли не больше, чем смотреть на себя в зеркала, которых он теперь так избегать старался. Потому что вместо себя обычного и привычного в отражении видел лишь жалкую оболочку, тень, за которой не было ровным счетом ничего, кроме пустоты и серости. Раньше на Хосока (пусть не так часто, но всё же) обращали внимание и даже пытались знакомиться: девушки, парни стреляли номер телефона в метро, магазинах, на улице, а теперь… Его просто не видели. Не замечали. Как пустое место. Ни-кто. Хосока ни для кого, кроме дочери, в этом мире не было. Даже для Юнги. Который в этом году впервые за те годы, что они знали друг друга, забыл поздравить Хосока с днем рождения, окончательно стерев из настоящего бывшего. И всё их прошлое. Долгое, но такое незначимое. У Хосока во всём мире теперь была только Лиён. И никого больше. Хотя… Было в его незаметности и одиночестве еще одно исключение – ненормальное, совсем неправильное и ненужное. Пак Чимин. Их сосед сверху. Который, несмотря ни на что, Хосока разглядеть всё пытался и пытался. И видел же, сопляк упертый. Здоровался с Хосоком каждый день, улыбался, даже руку протягивал и пытался вести все эти глупые светские беседы – растратчики времени, в которых Хосок смысла не видел. И не собирался. Но Чимин продолжал. Раз за разом. Совершенно раздражения Хосока и всех этих очевидных даже идиоту сигналов отторжения не замечая. Или делая вид, что не замечает. Чимин носил Лиён мандарины, потому что та, как и Юнги, души в них не чаяла. Почти каждый день. И яблоки для Хосока. Красные, липкие, сладкие. Ароматом которых моментально пропитывалась вся квартира. Честно говоря, Хосок обожал эти яблоки. И то, как Чимин, поджав под себя одну ногу, сидел на шатающемся стуле на их крохотной кухне и пересказывал Хосоку все дурацкие шутки, которые читал в Интернете, пока тот готовил ужин. Наверное, чтобы украсть и сохранить себе хотя бы пару секунд его искренней, беззаботной и совершенно счастливой улыбки. А когда Хосок болел (измученное тяжелым физическим трудом и отсутствием отдыха тело теперь частенько подводило его), Чимин заботился о нем и о Лиён. Бегал в аптеку, заваривал чай, готовил обеды, завтраки, ужины, помогал с уроками и дорогой до школы. Даже пару раз заменял Хосока в супермаркете, когда там не могли найти для него подмену. Так просто. Бескорыстно. Взамен ничего не требуя. И в такие моменты, да вообще в принципе, цены ему не было. Чимин был красивым. Очень. С этими своими карамельными волосами, совершенно очаровательным лицом, мягкой улыбкой и хрупкой, так и просящей обнять, обернуть, уберечь от всего мира фигурой. Обескураживающе добрым. Честным. Милым. Заботливым. Если собрать все лучшие слова в этом мире, то и они вряд ли смогли бы описать, насколько был хорош Пак Чимин. Когда он шел по улице, окруженный ореолом сияния, то все вокруг не могли не оборачиваться ему вслед. А еще он был интерном в центральной клинике. Будущим хирургом с огромными перспективами. И смотрел на Хосока своими огромными, сводящими с ума и полными любви глазами, сердце на куски ему разрывая, просто потому что… Хосок не был готов к взаимности. А Чимин ее и не просил. Он просто был рядом. Всегда. В том числе в тот день, когда Хосок, не вытерпев сетований всё того же Чимина на его болезненный вид и частые обмороки, в конце концов поддался и сходил в клинику сдать анализы. И… узнал свой диагноз. Страшный? Да. Очень. «Папочка, ты знал, что у папочки сердце разбилось и что его чинить надо, чтобы оно до конца не сломалось? А он не хочет. Папочка, они с Чимином уже час ругаются. Такое в первый раз. Папочка хотел документы спрятать и ничего не говорить, но Чимин всё равно всё узнал и теперь на него кричит, что это неправильно и что он тупой эгоистичный мудак. Я не знаю, что такое «тупой эгоистичный мудак», но это что-то плохое, да? Мне можно говорить такие слова? Санта же не внесет меня в список плохих детей? Меня не накажут?» После этих слов Лиён, так непосредственно по-детски почти радостно сказанных ему в трубку, Юнги уже на следующий день был в Сеуле. Потому что Хосок и правда вел себя как тупой эгоистичный мудак. По-другому и не скажешь. И даже Санта в данном случае их не накажет за плохие слова, потому что лучше – просто не подобрать. Этот острый на язык и явно упертый Пак Чимин Юнги уже заочно нравился. А уж при встрече и личном знакомстве, пока ошалевший, выглядевший так болезненно и плохо, что внутри Юнги всё буквально закровоточило, Хосок таращился на него, как на внезапно вышедшее со дна морского чудище, понравился еще больше. Они вообще с Пак Чимином удивительно быстро прониклись друг другом и спелись. Возможно, потому что так было проще. Дружить против Хосока. В два голоса ругаться на него. И в четыре руки, силком, тащить в клинику. Сначала на повторные анализы. Потом на консультации к лучшим хирургам (Чимин поспособствовал, у него оказались выдающиеся связи в этой области, и за это Юнги еще больше уважал его, да что уж там, он был почти влюблен в это во всех вопросах, что касались здоровья Хосока, крайне нежное, трепетное, упертое и вредное чудовище). А затем на операцию, которая оказалась вовсе не такой уж и страшной. Всего-то. Какая-то там замена клапана. Да нет. Сидя в приемном покое в ожидании результата, Юнги чуть не умер со страха. И Лиён, крепко вцепившаяся в его руку и за всё время не сказавшая ни слова и, кажется, даже не шелохнувшаяся, тоже. И если бы не Чимин… который им раз за разом по шагам про операцию рассказывал, объясняя всё до деталей и последнего движения хирурга, шутил все эти свои дурацкие шутки из Интернета, которые они все уже по два десятка раз слышали, и показывал на пошарпанном экране телефона бесконечные смешные видео с котиками, к которым Юнги с Лиён всегда питали практически ту же особую слабость, что и к мандаринам. Если бы не Чимин, то они бы не выдержали. Не справились. Но он был с ними. Рядом. Каждый момент этого страшного времени. И после. Когда маленькая круглая улыбчивая женщина-хирург (лучшая в Корее, как-никак) сообщила им, что всё прошло удачно. Они тогда все вместе плакали. Втроем. И потом. Когда держали Хосока за холодные руки в ожидании, когда же он отойдет от наркоза и проснется. И в последующие месяцы, когда Хосок долго, но упорно и верно восстанавливался. Набирал вес, краски, становился круглощеким, улыбчивым, румяным, смешливым, собою прежним, несказанно их радуя. Юнги, вернувшийся вроде временно, а вроде уже и на постоянно, Чимин, без которого их семья уже и семьей-то не казалась, и Лиён были рядом. С Хосоком. Всегда. И в декабре. Двадцать четвертого. Когда Хосока наконец-то спустя долгие дни, недели, месяцы, которые казались ему целыми годами, ведь в клинике каждый день засчитывался за десять, выписали. Они были дома с ним. Тоже. Все вместе. Чимин, Юнги и Лиён, с головы до ног закутавшись в мишуру и обсыпавшись блестками, украшали огромную елку. Пели песни, дурачились, шутили, хихикали. Умудрялись бить даже небьющиеся игрушки и шарики. Ели конфеты и мандарины, поверх мишуры и блесток ароматным сладким соком и шоколадом пачкаясь. А укутанный в плед с оленями (всё по традиции) Хосок, лежа на диване (постельный режим вам не шутки, Чимин и Юнги всерьез угрожали его к кровати привязать, если он не будет слушаться), с улыбкой снимал их на видео. И… Внезапно что-то понял? Их семья. Которая когда-то разбилась. Сейчас внезапно вдруг взяла и… склеилась? В единое целое. Так просто. Так правильно. Так гармонично. Так, как это было нужно. Хосоку. Юнги. Чимину. Лиён. Каждому из них. Всем вместе. Ведь теперь… они и правда были все эти последние жуткие месяцы и в счастливом сейчас как будто единое целое. Да, Юнги с Хосоком всегда подходили друг другу. И были хорошей парой. Вот только для полноты и идеальности пазла им не хватало еще одного, очень важного, очень равноценного элемента. Пак Чимина. С его красотой. С его добротой. Мягкой сияющей улыбкой. Тихим смехом. Мандаринами. Красными сладкими яблоками. Дурацкими видео с котами и шутками из Интернета. Поражающим упорством. И с любовью. К Хосоку. К Юнги. И к Лиён. Ко всем вместе. С трепетной нежностью и заботой, которые на деле оказались куда крепче любых обязательств, бумажек, формальностей и даже суперклея.

***

– Уложили? – Хосок с нежностью посмотрел на осторожно выскребшихся из детской и прикрывших за собой двери Чимина и Юнги. Лохматых, немного сонных (и кто там кому сказки читал и сны зазывал), но таких счастливых. – Уложили, – кивнул Юнги, улыбаясь этой своей невозможной, деснами улыбкой, от которой сердце сразу в пятки вниз, и, чмокнув в губы и взяв за руку, потянул за собой к Хосоку всё еще немного смущенного, но совершенно согласного и счастливого от такого расклада Чимина. – Что сегодня смотрим? – Хосоку пришлось чуть сдвинуться к центру, чтобы эти двое могли к нему с обеих сторон под плед залезть и прибиться. Обнять. В раскрасневшиеся то ли от смущения, то ли от близости этих двоих щеки чмокнуть, за мочки ушей игриво-синхронно прикусить, обещая всё самое интересное чуть позже. – Конечно, «Отпуск по обмену», – одной рукой обнимая Хосока, а второй пытаясь нащупать пульт, насмешливо фыркнул Чимин. Как будто бы кто-то не знал ответ на этот вопрос. – В пятый раз за месяц… – наигранно недовольно проворчал Юнги. Тем самым тоном мне-все-нравится-но-я-просто-не-могу-не-ворчать-потому-что-слишком-счастлив. И неизменно получая хором со смехом в ответ: – Да ты же его обожаешь! Потому что Хосок с Чимином прекрасно знали, что Юнги, им всем нравится. Полумрак. Мерцанье гирлянд. Игриво трещащие свечи с деревянными фитилями и одуряюще сладкими запахами. Мандарины. Яблоки. Кленовый сироп. Огромная, в потолок, наряженная разноцветными игрушками, чуть нелепая и совсем не стильная елка. Традиционный плед с оленями. Прекрасный фильм, у которого обязательно хороший конец. Шумный город и падающий мягкими хлопьями снег за окном. Их сладко посапывающая дочь за стенкой. Предвкушение предстоящего праздника. Сказка. Волшебство. Уют. Тепло. Счастье и любовь. Семья. Совсем необычная, но самая лучшая. Самая настоящая. Самая любимая. И они все знали, что вот теперь это точно, правильно, раз и навсегда. По-настоящему. Нащупав на пояснице Хосока руку уже свернувшегося клубочком и приготовившегося к просмотру Юнги, Чимин накрыл его, как всегда, прохладные пальцы своей теплой ладонью сверху и, устроив голову на плече Хосока, нажал на Play, в который раз думая о том, что порою реальность куда сказочнее и лучше любого, даже самого волшебного и замечательного кино. Да, иногда нужно подождать. Да, иногда нужно стоять на своем и бороться. Изо всех сил. Но никогда не нужно бояться. Потому что ТАКАЯ реальность того точно стоит. Всегда стоила. И будет стоить. И у нее не будет написано в конце Happy End, а лишь бесконечное и полное счастья и любви It’s Not Over.

Это и правда лишь самое начало, а далеко-далеко не конец...