Снег, летевший с неба, холод, добро-чудо и Рождество.

      Шёл снег. Большие снежинки летели с серого, мутного, как вода в море после шторма, неба; кружились в хаотичном танце, опускались на сухие голые деревья, едва припорошённый потрескавшийся асфальт, крыши бетонных пятиэтажек (небоскрёбы уже разваливались, некоторые и вовсе нельзя уже было назвать таковыми — лишь торчащими железобетонными сваями); на макушку, щёки, ладошки, продуваемую куртку цвета тучи. Чёлка лезла в глаза, нос замёрз, как и пальцы левой руки, не спрятанной в карман. Сынмин быстрым шагом летел в сторону заветной холодной пятиэтажки с пакетом еды и каких-никаких лекарств. Умудрился же Чонин заболеть.       Сбоку что-то звучно заскрежетало, и Ким повернул голову, обнаружив, что находится рядом с заваливающимся некогда стеклянным зданием (теперь же просто огромной грудой металла, железобетона, осколков стекла, покрытых инеем). А внутри кто-то ходил. Искал что-нибудь, чем можно убить очередного человека, чтобы заполучить… а что вообще? Многие люди были страшно бедны, голодали, мёрзли, умирали от истощения и болезней. Сынмин сам знает — у него мать так на руках умерла холодной зимой. Нужно было убираться отсюда. Добежать до дома, взойти на третий этаж и оказаться дома, под тёплым — горячим, — боком Нини. Накормить, отпоить его лекарствами, раздобытым чаем с остатками печенья и уложить спать, завернув в два-три одеяла, чтобы наверняка. Сынмин ускорил шаг.       Когда в 2020 году ударила пандемия ковида, никто не думал, к чему всё может привести. И когда в 2022 году начались военные конфликты по всему миру — тоже. К 2030 году всё успокоилось, а затем набрало обороты через пять или шесть лет. Мировая война подкосила весь мир (лишь чудом не дошло до ядерного конфликта. Тогда). Но после Третьей Мировой войны, длившейся немного меньше пятнадцати лет, по всему земному шару прошлось сразу несколько пандемий с разницей по три-четыре года (в том числе и страшно мутировавший ковид; учёные паниковали). За две с лишним сотни лет человечество не развилось ни на йоту — удивительно, что вообще не деградировало, ворчал иногда Сынмин, — а ещё через десяток — сошло с ума. Снова начались войны. Вот только ядерного конфликта избежать не удалось. Не в этот раз. Ядерная зима уничтожила экологию и почти всё человечество. Она была, конечно, весьма слабой — всего год, — но анархия, что воцарилась в этот период, была страшной. Правительство шатко, но восстановилось уже при жизни нынешнего поколения.       Что Сынмин, что Чонин родились уже во время потепления, хотя по зиме всё ещё холод стоял жуткий, а лето не вернулись в то состояние, которое было до.       Итак, к 2292 году население Земли с восьми миллиардов на 2022 год сократилось до примерно восьмисот десяти миллионов. А экология была убита почти полностью.       Сынмин вздохнул, шарясь по карманам в поисках ключей от подъезда. Связка звякнула где-то внутри куртки, и Ким проклял самого себя из прошлого за то, что запихнул её внутрь. Расстёгиваться не хотелось. Замерзать на опасной улице Сеула — тоже. Домофон пиликнул, осведомляя о том, что дверь открыта, и парень шмыгнул в здание, ёжась от ветра, догнавшего его внутри.       Вообще, рассуждал он, поднимаясь на третий этаж, удивительно, что технологии действительно не сильно деградировали с момента, в который началась вся заваруха. У них был свет по определённым часам, снабжение холодной водой (об отоплении и речи не шло), канализационная система, в часы света даже давали интернет и связь; продукты и простейшие лекарства можно было купить (работы, однако, было немного), а можно было получить по талонам, с которых, впрочем, еды хватало ровно настолько, чтобы не умереть с голоду, а из медикаментов были только самые необходимые: аспирин, парацетамол, анальгин, бинты, перекись, санитайзеры, активированный уголь, вата — поэтому многие воровали, грабили, убивали ради талонов. Больницы работали исправно, а вот с полицией ситуация была плачевная. Да и кому она, собственно, была нужна, эта полиция? Вот именно, что никому.       Из мыслей вывела тишина в квартире, когда тяжёлая металлическая дверь (Чонин шутил, что бронированная) отворилась после щелчка ключей в замке.       — Нини, я вернулся, — кричит Сынмин в коридор, ведущий к спальне, и разувается, тут же ныряя ногами во вторые тёплые носки и тёплые тапки. Куртка, покрытая подтаявшими снежинками, сменяется на толстовку и тёплую кофту-зипку, которую Ким застёгивает под горло, поверх свитера. Холод в квартире страшный. Пальцы не успевают отогреваться, но благо Сынмин вернулся домой за примерно десять минут до включения света, и скоро можно будет погреть руки об чашку с горячим чаем и, что самое главное, помыться.       В спальне шебуршит, и оттуда высовывается в коридор голова с розовой макушкой и лисьими глазами. Чонин одет в одну только толстовку Сынмина, и тот недовольно хмурится, намекая на то, что для двадцать четвёртого декабря парнишка одет слишком легко.       Но Чонину плевать, он подхватывает одеяло, заворачивается в него рулетом — видно, что ему это от озноба вообще никак не помогло, — и выходит к Сынмо, хлопая заспанными лисьими глазами. Взгляд падает на пакет, оставленный на полу.       — О-о-о, что раздобыл? — он любопытно склоняет розовую голову. Сынмин тянет «горе своё луковое» на кухню, поглядывая на часы.       — Хлеб, мясо, крупу, макароны, консервы, — перечисляет, вытаскивая продовольствие на ближайшие десять дней из мерзко шуршащего пакета-майки, — сахар, чай, — делая акцент, — парацетамол, аспирин, анальгин, бинты, вата. Предлагали ещё марципан, но ты его не любишь, так что я продал марципановый талон женщине с ребёнком из очереди и купил на эти деньги яйца, немного молока и орехи, — Чонин аж подскочил на месте от слова «орехи». — Яйца съедим сегодня, молоко пастеризованное, так что можно будет выпить не сегодня. Попьём чай с печеньем.       Звучало больше как утверждение, но Ян закивал, растрёпывая розовые волосы, и щёлкнул выключателем на стене. Лампочки в люстре сначала померцали — Чонин закрыл глаза от светобоязни, — а затем осветили кухню мягким светом. Сынмин щёлкнул чайником, потом поставил в ванной набираться воды в таз, чтобы его болеющий парень помылся. Ему, рассудил Ким, нужнее. Подошёл к нему, положив холодные пальцы на горячие от разницы температур кожи (и температуры вообще) скулы, провёл ими по щекам, линии челюсти. Смотрел в глаза, а затем поцеловал в лоб.       — Сейчас нагреется вода. Смешаем с холодной из-под крана, и пойдёшь помоешься. Потом пойду я, поедим и… будем украшать квартиру, — поймав недоумённый взгляд карих глаз, пояснил. — Сегодня сочельник, Нини.       В розовой макушке, похожей на клубничный коктейль — Сынмин уверен, что будь они в каком-нибудь мире, где люди бы пахли чем-нибудь, Чонин пах бы именно клубничным коктейлем, — закрутились шестерёнки. Парень задумался, а потом в его лисьих глазах вспыхнуло что-то детское, что-то далёкое, чего давно уже не было в них. Губы сами растянулись в широкую улыбку, обнажая клыки и показывая милейшие ямочки на щеках, и он быстро-быстро закивал, чем вызвал добрую, мягкую усмешку у старшего. Он снова поцеловал младшего в лоб и наказал пойти за градусником, пока чайник греется, потому что лоб был горячий.       Запихнув под мышку ртутный градусник, Чонин уселся на стул в кухне, вынужденно выпутавшись из одеяла, чтобы не искажать полученные данные. Было холодно. Стыли пальцы на руках. Он наблюдал за тем, как Сынмин берёт за пластиковую ручку закипевший чайник, как тот разводит в тазе ледяной воды кипяток, делая так, чтобы вода стала нормальной температуры (смотрел со своего места, так как дверь в ванную комнату соседствовала с кухней), как наливает из крана в чайник воды доверху и снова щёлкает им. Любовался, одним словом.       — Ну, что там с температурой? — Сынмин заботливо вытягивает градусник и смотрит на ртуть. 37,5 градусов. Не так уж и много. Отправляет младшего мыться, а сам, прислушиваясь к плеску воды о поддон ванной, готовит яичницу, а потом достаёт украшения к Рождеству. У них нет друг для друга подарков, ну и пусть. Рождественским утром свет включают на час дольше, по телевизору показывают какие-то старые фильмы и даже выступления каких-то исполнителей. И всё празднично кажется. В центре Сеула всё даже украшено, так что Сынмин надеется, что завтра у Чонина не будет температуры, и они дойдут до центра, потратят немного вон на горячее какао, прогуляются по парку за руку и, может, даже будут целоваться под омелой.       Ян выходит из ванной, когда Сынмин догревает чайник для себя и думает о том, что скоро нужно будет уже греть еду, иначе придётся есть холодной. Его щёки раскраснелись из-за воды, взгляд был свежим, а волосы влажными. От него пахло клубничным шампунем и ненавязчивым гелем для душа.       — Ты пойдёшь?       — Куда?       — Мыться, — отвечает, поглядывая на тарелки на столе и мелко двигая полотенцем по волосам. Желудок от голода сводит.       — Сначала поедим, а то остынет, — Сынмин разворачивается к своей тарелке и кивает на тарелку Чонина. — Садись.       Они едят, иногда перекидываясь парой слов, но в основном в тишине. Телефоны стоят на зарядке — спасибо старшему, который додумался воткнуть их в розетку. Телевизор включать не хочется. Вот завтра включат, а сегодня там либо белый шум, либо заевшая пластинка новостей о погоде, уровне радиации, экономической ситуации в стране и мире, экологии, прогнозы на будущий год и отвратительная пропаганда правительства (надо же как-то поддерживать свои позиции).       Когда доедают, Сынмин идёт мыться, Чонин — мыть посуду. А потом они садятся на ковёр, на котором всё же теплее, чем на полу, и открывают коробку с украшениями. «С чудом, » — сказал бы Феликс, если бы был тут. Его Хёнджин увёз из Сеула сначала куда-то в Пусан, потом в посёлок под Пусаном, потом они вернулись в Сеул, уехали из страны через пустошь, которая, судя по картам, что Ким видел в интернете, раньше была Северной Кореей, и затерялись. Чонин предполагал, что они сейчас где-нибудь в Европе. Сынмин отвечал, что они, наверное, уже умерли оба.       — Вау… Я давно их не видел, — по-детски восторженно защебетал Чонин, рассматривая мишуру, искусственные веточки ели, бубенцы, красные ленты, веночки, веточки омелы и гирлянды, которые будут включены завтра утром, как свет дадут. Закашлял, прикрыв рот тонкой ладонью с тонкими длинными узловатыми пальцами.       — Да, я тоже, — Сынмин с мягкой улыбкой посмотрел на Яна, светящегося от вида рождественских украшений, и хлопнул себя по бёдрам. — Так. Иди оденься теплее, и без того простуженный. Давай-давай, нечего тут сидеть почти раздетым. Оденешься, и будем вешать.       Чонин в ответ совсем по-детски надулся, насупился, но всё же встал и потопал (буквально топая по полу; ну точно же ребёнок) в спальню, чтобы натянуть на себя ещё пару слоёв одежды. А Сынмин, хлопнув себя по лбу, сорвался на кухню, чтобы принести стакан подостывшей воды и парацетамола в качестве жаропонижающего.       Благополучно справившись с одеждой и лекарствами, стали вешать добро — чудо, как сказал бы Феликс — из коробки на стены, полки, диван. Развесили гирлянды на спинки у изголовья и изножья кровати, стены, плотные шторы, не пропускающие свет. Пока молодые, счастливые в моменте, хотя и немного продрогшие, влюблённые и просто живые они занимались украшением дома, свет выключился, и Чонин разочарованно застонал:       — Хён… Мы доукрасить не успели.       — А по мне так, — Ким подошёл сзади и обнял парня руками за талию, зарывшись в розовые пряди, пахнущие клубничным шампунем, носом — где он только краску раздобыл, — всё идеально украшено. Ну же, Инни, не дуйся. Пошли лучше спать. Если завтра у тебя не будет температуры, прогуляемся до центра. Наён сказала, там красиво.       — Обещаешь?       — Обещаю.

❅ ❅ ❅

      Комнату в бело-красных тонах освещал приятный свет, льющийся словно бы из ниоткуда. На кресле, больше схожим с троном, восседал седой мужчина с длинной бородой. Всё это: атмосфера в просторном помещении, его красное одеяние, очки на переносице и орда маленьких человечков, стоящих перед ним в зелёных пуховичках (скептичный по жизни Сынмин бы не поверил своим глазам, если бы увидел; ну точно Санта из рекламы кока-колы) — говорило о том, кто именно это был.       Звучит, конечно, в высшей степени абсурдно, однако Санта Клаус, в существование которого не верил никто, кроме, пожалуй, детей, будучи бессмертным, теперь сидел в тёплом помещении со своей маленькой ордой эльфов и задумчиво смотрел на стену, по которой волшебно плыли имена людей на десятках языков.       — Да-а-а… — протянул он, поглаживая седину бороды. — Скосило человечество знатно, — он снова задумался, а затем вдруг вздрогнул, встрепенулся и поднял руку с вытянутым указательным пальцем вверх. — Вот что! Сотворим на всех подарки и разошлём каждому человеку на планете, — эльфы переглянулись. Пошёл шёпот. — А ну тихо! И не на такое количество делали. Людей надо поддержать, хотя бы морально. Тяжело находиться на грани вымирания, а? Значит так…       Когда план был обговорен, маленькие существа разбежались кто куда, а мужчина вновь уселся на своё кресло-трон и уставился в плывущие по стене имена. Среди прочих проплыли «Ким Сынмин» и «Ян Чонин», сплетённые завитками судьбы друг с другом.

❆ ❆ ❆

      Грохот в зале разбудил разреженного на ночь Чонином Сынмина. Этого ещё не хватало. По таким пятиэтажкам, в какой живут Ким и Ян, редко шарились как минимум из-за того, что на дверях стояли магнитные замки, которые всегда были подключены к электроснабжению (вероятно, к ним подведены какие-то локальные генераторы). Но повторившийся грохот, а за ним ругань на ломанном корейском подтвердили опасения Кима. Кто-то пробрался к ним в квартиру. Встав из тёплой постели и схватив стоявшую у стены биту, он медленно высунулся в коридор и не поверил своим глазам: четверо совсем низеньких — едва ли выше колена Кима — существ пытаются приткнуть две коробочки и матерят друг друга на ломаном корейском.       — Твою мать… — завидев Сынмина те снова начинают ругаться, а затем растворяются, как и всё зрение парня в целом.

❆ ❆ ❆

      Утром Сынмин просыпается от мягких поцелуев в лицо: щёки, нос, лоб, веки, скулы, снова веки. Над ним склонился Чонин с мягкой улыбкой. Он ластится, гладит парня по шее, тычется носом в линию челюсти.       — Доброе утро, — голос у Сынмина немного хриплый спросонья, а руки сами ложатся на талию его «клубничного» мальчика. Ян хихикает, снова тычется носом на этот раз в щёку.       — Доброе. С Рождеством, — голос у него тихий-тихий, но чистый, без хрипотцы совсем. Он ёжится, потому что плечи вылезли из-под одеяла, а двадцать пятое декабря выдалось очень холодным, и Сынмин, заспанно прищуриваясь, подтянул одеяло выше, почти закрывая розовый затылок нависшего над ним Чонина.       — С Рождеством… — отвечает на выдохе, клюёт губами в губы напротив, гладит ладонями талию, скрытую за несколькими слоями ткани. — Пошли завтракать?       Нин часто-часто кивает, слезает с Сынмина, чтобы тот смог встать, и выползает из постели вслед за ним. А в гостиной…       — Ух ты! Это ты? Ты? Ты? — совсем как маленький, Ян подлетает к четырём коробкам, завёрнутым в подарочную упаковку.       — Всё-таки не сон, — бормочет себе под нос, чего Чонин, конечно же, не слышит, развернувшись лишь когда брюнет ответил внятно. — Я, я, я. Прочитал где-то про старую традицию дарить подарки и вот…       — И себе приготовил? Тут и тебе есть.       — Ну, — на такое у Кима ответа не находится, но он стоически выдерживает спокойное выражение лица и присаживается рядом с Яном, — да. Не тебе же одному дербанить красивую бумагу.       Парень напротив смеётся, снова часто-часто кивает и тянется руками к коробкам, отдавая две Сынмину и оставляя две себе.       У Сынмина в коробках новая книга — Энциклопедия по экономике, на которую тот засматривался, — и… ободок с рожками оленя, серьёзно? Парень тяжело вздохнул, сдерживая смешинку, и опустил глаза на содержимое подарков Чонина. У того на коленях лежал большой вязаный свитер жёлтого цвета, а в руках — целая копна аромопалочек. Что ж, на весь праздничный период они пропахнут хвоей, пряниками, имбирём, «запахом Рождества» — что бы то ни было, — мандаринами и Бог знает чем ещё.       — Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо, Минни, — младший кинулся на парня и стал расцеловывать его лицо лёгкими чмоками то тут, то там. — Я тебя так люблю, знаешь? — и повис коалой под звонкий, редкий смех Сынмо.       Как и было по плану, Чонин померил температуру — ровное 36.6, — позавтракали молоком и бутербродами, оделись, вышли. По району, в котором жили парни, ходить было опасно, особенно по ранним утрам, поэтому они двигались как можно быстрее в сторону центра Сеула, который мерцал на фоне тёмных пятиэтажек, оставленных без света и тепла. И чем дальше от окраинных районов они шли, тем больше становилось огней в восторженных глазах Чонина.       Первым делом он потянул Сынмина, конечно же, к арке, которая была оплетена веточками хвои, а с самого свода вниз свисали веточки омелы.       Шёл снег. Большие снежинки летели с ясного неба, покрытого чуть сероватыми — это всё ранее утро — облаками, приземлялись на макушки: розовую и каштановую — куртки, ресницы, пальцы, не спрятанные в карманах, губы. Влюблённые донельзя, чуть продрогшие, но определённо счастливые, они невесомо двигали губами, сминая друг друга, и было всё равно на немногочисленных прохожих.       Шёл снег. Снежинки крупными хлопьями укрывали их невинную, почти детскую любовь, гирлянды где-то высоко на столбах освещали дрожащие веки, покрасневшие от мороза и немного смущения щёки, омела над головами скрепляла их союз — губы мягко касались друг друга, — Рождество внутри плескалось спокойствием.       С ясного неба шёл пушистый белый снег.