Шерше

Колючая трава щекотала пятки. Пальцы потянулись к тонкому и зеленому, крепко схватили и рванули, окрасившись тёмно-красным — совсем под цвет платья, гармоникой спадавшего на ноги. Сквозь зубы зашипело больное дыхание, резкое и быстрое, потому и прохладное в знойный день. Вода в реке, звеневшей и текшей рядом, была горной, холодной и тоже колючей. Мокрое и чистое смыло алое и унесло прочь, оставив на кончиках пальцев следы от укусов. Возле воды дышалось легче — веяло прохладой, целовало брызгами. Секундный порыв вновь опустить в реку ладонь стоил жизни шершню, его выполнившему и пожелавшему напиться — тело напряглось в мгновенном приступе боли, а глаза закрылись. Дыхание шипеть не стало, а решило остановиться. Разницы не оказалось — боль есть боль, и она не нравилась. Ноги зашагали подальше от воды и ступили, босые, на горячие большие камни, где-то съеденные мхом. Одна ступня на твердом, другая на мягком, а теперь наоборот. Вдох, выдох, поднятые глаза — высокая фигура, наблюдавшая, стояла в тени около хвойных деревьев. Руки переплетены на груди, медленно поднимавшейся и опускавшейся, пальцы правой постукивали по локтю, левой — держали маленькие ботинки. Беспокойное терпение и следящий за каждым движением женский взгляд, всегда ощущаемый костями, превратили тело в статую и заставили слиться с камнями. Физическое замерло, а эмоциональное зарычало скользкой тревогой и забегало — такую не заткнуть, потому что для начала необходимо поймать. Скользкое не ловится. Наваждение и безмыслие прогнал ветер, за которым захотелось погнаться — шершни полетели вместе с ним, а ступни всё ещё были прикованы к горячим твёрдому и мягкому. Пальцы на ногах сжимались и разжимались. Одни захватывали мох, другие чесали гладкий камень. Солнце медленно выжигало бледную кожу, но слезть вынудило чужое лёгкое движение ладонью, зовущее. Приглашение откликнулось привычной, но необъяснимой тягой его выполнить мгновенно, а потому игнорировалось несколько долгих минут — обдумывалось. Ленивый прыжок, и ноги впечатались в травянистую землю с глухим звуком. Леди Димитреску не вызывала доверия — резко встряла в налаженное существование с подозрительным молчаливым интересом, необъяснимым и навязчивым, прочным. Он тоже ощущался костями — они неприятно ныли. А только недавно и видеть не хотела, избегала да сторонилась то ли в отвращении и незаинтересованности, то ли в спектре ещё пониманию неизвестного. Острое выворачивающее изменение не было принято радушно, да и кости же ныли — ничего хорошего. Кожа перестала пылать, как только на неё легла сладкая тень, пропахшая женским парфюмом, на который сразу же слетелись шершни. Закружились вокруг, иногда садясь на светлое платье Леди Димитреску, чтобы их тут же согнали. Альсина протянула ботинки. Они зашагали прочь, как в нос ударил запах пороха. Но ведь не стреляли, а послышалось. Реальность тут же смазалась и показалась фантастичностью, а иллюзорный запах и звук отдавались насыщенностью и действительностью. Смазалось, спуталось, словно руками грязно краски смешали. Альсина, ушедшая вперед и почувствовавшая пропажу, тоже остановилась и обернулась, прищурившись. — Эстер? — настороженный голос заставил вздрогнуть и прийти в себя, сразу же усомниться в только что ощущаемом. Всё произошло в голове. Вновь. Эстер хмыкнула, забыв, двинувшись и обогнав Леди Димитреску, поднявшую бровь. Та всегда так делала, когда не получала ответа или не понимала сущности слов, момента или действий, оставаясь прикованной к догадкам. Молчание сопровождало вплоть до замка, но его шершавых ладоней на рту, плющащих губы, не ощущалось. Смысла в этом теперь не было — оно пребывало в уверенности, что никто не заговорит, поэтому не сжимало в тисках. Но вкус соленой несуществующей кожи всё ещё плавился на языке, и хотелось сплюнуть, убежать подальше. В голове обжигающей обидой вспыхнули воспоминания — дерзкая фраза, шлепок по губам, неистовое желание говорить, говорить и говорить, потушенное легко зажмуренными янтарными глазами и вздёрнутой дрожавшей рукой. И страх, обоюдный. Около входа стояла Дана, неуверенно улыбнувшаяся то ли Эстер, то ли Альсине. У первой и последней были свои тайны, обходившие стороной Скарлат и тщательно от неё скрываемые. Эта связь вызывала жужжащий интерес и отвращение, корни которого ветвились слишком глубоко, и грязные пальцы уже стерлись в попытке раскопать их кончики. В замке все знали больше, чем Эстер, но никогда не делились — если так положено, то пришлось перенять привычку. Сейчас она проскользит мимо служанки, привычно осмотрев её с головы до ног, развернется, как только окажется в плену прохлады золотой темницы, взглянет на Леди Димитреску, тут же откликнувшуюся на хитрый многозначительный взор наклоном головы, и исчезнет в коридорах. Шершни жужжали сегодня громко, и вновь их вибрирующие звуки эхом размножались меж стен — словно и не было прогулки, дававшей время вкусить полутишину. Возбужденные насекомые не позволяли ни сосредоточиться, ни побыть в одиночестве, а связь с ними Эстер всё ещё выстраивала. Они отчаянно бросались на исполнение всех секундный порывов, когда хозяйка того и не желала, и раздражение тут же вспыхивало. И сразу становилось не по себе и стыдно за собственную эмоцию. И всё же было необходимо успокоить разбушевавшихся соратников, маячивших перед глазами. Эстер направилась в подвал к бочкам вина, винограду, сахару и Симоне. Обувь была скинута с ног около каменной лестницы, чтобы босые пятки чувствовали неровности и холод. Леди Димитреску не могла терпеть этой привычки, однажды на ужине назвав это «дурным тоном» и «не достойным Леди» — слова были проигнорированы, потому что замечать женское возмущение, сдерживаемое, но видимое в то и дело щурящихся глазах, было забавно и волнительно. В подвале тишина окутала своей влажностью, и даже платье медленно отяжелялось и прилипало к коже. Виновных служанок в клетках не было, и несмотря на слова Белы, что ошибаются те часто, а наказывают их ещё чаще, Эстер видела подобные действа редко. Грязь липла к подошвам ног, уже заледеневших — зато как приятно будет отогреть их теплыми пальцами. Дверь в рабочую комнату Симоны была приоткрыта, а оттуда свет сучился и звал к себе. Здесь кости не ныли, и Скарлат скользнула внутрь, даже не раздумывая. Пахло воском, виноградом и кровью, и шершни бросились к фруктам и к бочке с вином. Эстер же осторожно прошла к деревянному столу, располагавшемуся в углу и уставленному с одного краю разными баночками — второй всегда пустовал, потому что она его и занимала, — устроилась на нем, поджала ноги, схватила ступни пальцами. Симона лишь осторожно подняла чёрные глаза, оторвавшись от книги — Эстер ей стащила, — и кивнула. Туман раскинулся в разуме спустя несколько минут, ненавязчивый, но ощутимый. Шершни вкусили вина, и теперь их хмель передавался. Симона закрыла книгу и встала со стула, а Эстер тут же вытянула голову и нахмурилась. Чужие пальцы коснулись дверцы небольшого шкафа, потянули на себя и пропали внутри, а после показались с тарелочкой высушенного винограда, протянутой вперед. — Как прогулка? — Симона всегда говорила тихо и с опаской, будто боялась оступиться или зайти слишком далеко. Эстер её понимала — не стоило. Ответом послужили лишь поднятые плечи и поджатые губы. Симоне этого было достаточно, поэтому она и нравилась — мало говорила, всё ещё побаивалась, слушала движения. У неё был острый нос и аккуратная родинка под чёрным глазом, похожая на третий зрачок. Служанка пахла виноградом, но чаще мертвечиной — работала и с одним, и с другим. Совсем одна и без присмотра, вот и жила долго. Эстер только недавно начала жить, поэтому ещё не понимала, что такое в замке «долго» и где оно начиналось. — Я пальцы порезала, — Скарлат проглотила изюм и вновь похмурилась, — об траву. Симона, вновь державшая в руках книгу, качнула головой и неловко улыбнулась, будто её это позабавило. Шершень тут же сел на страницу тома, и улыбка сошла с лица. Её настроение всегда было подвластно лишь одному фактору — насколько близко насекомые. Сейчас они кусали редко и когда Эстер этого действительно желала. Однако нельзя было утверждать, что эти ядовитые монстры находились полностью под контролем. Скарлат всё ещё пыталась выстроить связь со своей частью, неотъемлемой и неизбежной. — Быстро заживут, — ответила Симона, и Эстер согласилась мгновенно и молчаливо. Пальцы уже не болели, а порезы были незаметными. — Сопровождала вновь Леди Димитреску? — некоторое время вопрос оставался без ответа, но Скарлат поджала губы. — Выгуливает, как Кассандра своих псов, — выплюнула она, разозлившись на мгновение и дернув ногами. Шершни тут же встрепенулись и зажужжали сильнее, нагло выдав настроение хозяйки. Симона взглянула многозначительно — сложно понять, о чем думала. Глаза её были невыразительными и маленькими, поэтому вряд ли могли разговаривать. — Только у её собак свободы больше. — Это не так, — она улыбнулась скромно и смиренно, и даже внутри это лёгкое движение губ не отдалось раздражением. — Вы просто злитесь на неё, — Эстер лишь подняла недоверчиво бровь. — Защищаешь хозяйку? — Да, Вас. У стен есть уши, — а у Кассандры они были в банках, почему-то сразу подумала Эстер. Злится. Эстер хмыкнула в пустоту, и Симона с подозрением взглянула из-под редких ресниц, а после перевернула страничку книги, вернув всё внимание истории. Леди Димитреску требовала подчинения, но не давала ничего взамен. Эстер её не знала — их разговоры сводились к упрекам, нравоучениям и паре рутинных фраз. Леди Димитреску не была ей интересна. Эстер помнила первые дни в замке, растерянные, невнятные и сумбурные, а еще — скользкое ощущение середины. Чужие взгляды отпечатались в голове, но уже успели потерять четкость — жаль, что в те дни ей не удавалось читать эмоции так же слабо, как сейчас. «Сейчас» — это с осечками, в пучинах чувств дежавю и последующем состоянии каменной статуи. Высокой, серой и осыпавшейся. «В те дни» — это никак. Пустое слово, совсем ненаполненное — темное на темном. — Учишь меня? — посмеялась Эстер, кладя в рот приторное и сушеное. — Не глупи. Симона не отреагировала. Смех не коснулся слуха, мягкий взгляд не был пойман, и раздражение укусило все остальные чувства. Захотелось скинуть на пол стоявшие рядом склянки, услышать стекольный тонкий взрыв и увидеть дернувшуюся фигуру. — Изюм заберу, — Симона лишь кивнула, не смея возражать. Служанка говорила, но голоса у неё не было. Лишь эхо, слабое, скромное и дрожащее. Эстер согнала шершней с тарелки, поморщившись, и покинула комнату. Высушенный виноград исчезал с каждым шагом, сладким тая во рту. Часть изюма останется на тарелке, чтобы насекомые не докучали — приторная еда увлекательнее, чем хозяйка. Эстер помнила растерянность, непроходившую и заставлявшую теряться в пространстве, времени, жизни, а еще мучительную тягу к Леди Димитреску — желание получить ответы. Тонкая нить, за которую Скарлат ухватилась, но тут же порезала пальцы. Да, именно тогда был первый раз, и они не зажили. Та отстранилась, исчезла и игнорировала, подпитывая бурлящий страх и непонимание. Появилась чуть позже, холодная и строгая, молчаливая до тех пор, пока с алых губ не слетало нравоучение. Тогда глаза открыли обида и злость. Едкие, горячие и торфяные. Открыли тонкими длинными пальцами и держали веки, ждали, пока глаза высохнут. Эстер села на ступеньки во внутреннем дворике, и шершни сразу разлетелись кто куда. На цветы, на изюм, подальше и к счастью, простому и потому завидному. Дурманящее расслабление плавилось в голове, медленно стекая по телу вниз. Если бы оно было медом, шершни съели бы Эстер изнутри. Насекомые управляли Скарлат, или она ими — определения еще не было. Они не были союзниками, не были врагами, с ними лишь приходилось делить тело, а смирение отказывалось проявляться. Находилось где-то рядом с тем «никак». Пахло цветами, зеленью и теплым ветром. Леди Димитреску пахла опасностью, знанием и духами, на которые неизбежно летели насекомые, падкие, слабо слушавшиеся, выдававшие тайны. Противные и болтливые. Вскрывают своим жужжанием и полетами, резким дерганьем и усидчивостью всякие сердечные склонности. Пальцы лежали на нагретой солнцем плитке, пыльной и шершавой — служанкам стоит её помыть. Эстер нравился камень — из него сделаны статуи. Взгляд томно поглощал сад, стены замка, отчего-то блестящие в лучах, и солнечный свет отражался в каждом окне, ослепляя. Огромные огни над головой отражают, что получают. Захотелось громко рассмеяться. Одно лишь светилось хаотично и слабо — предатель, — открытое, дальнее, где едва различима виднелась женская фигура — слишком ярко снаружи. Скарлат задержала дыхание, тут же иглой раздражения пронизанная. Пальцы согнулись, ногти глухо и скрипуче прошлись по плитке. Леди Димитреску вызывала интерес. Всему виной настороженный взгляд, пристально следящий за каждым движением, копающий в самое нутро, и большая тайна, дымчатым молчанием окрашенная. Чужие намерения вызывали сомнения, и никак не удавалось их разгадать. А навязчивое наблюдение, явившееся из золотой пустоты и равнодушия, — гнев. И последние душили первое, медленно выгоняя дух и смотря в потухавшие глаза. Альсина подняла ладонь и подвигала пальцами в знак очередного приветствия, и Эстер подавила инстинктивный ответ, вернула дернувшуюся на мгновение руку на теплую плитку. Камню она доверяла больше — свет всегда гаснет. Уединение было прервано, но от вспышки бесконтрольного протеста спасло лишь расслабленные тело и разум. И, вдохнув полной грудью, закрывая глаза, Скарлат заставила себя забыть о времени, о женской фигуре и о своей злобе, погрузиться в негу. Это ощущение не сравнимо ни с чем — вязкое тепло и нежные волны по телу, вызывавшие улыбку. И мир переставал существовать, и шершни жужжали тише, и ничего не болело. Она редко улыбалась — причин мало. — Снова босая, — послышалось из-за спины, и Эстер медленно открыла глаза, прощаясь с собственноручно наложенным гипнозом. Окно уже пустовало, а на внутренний двор постепенно ложилась тень. Взгляд против воли опустился к ступням, где пошевелились пальцы — действительно, ботинки остались около подвала. — Уснешь здесь и вновь всю ночь будешь бродить по замку. Скарлат молчала, засмотрелась на уставшие белые розы и усмехнулась. Стоило догадаться, что Леди Димитреску покажет дьявольскую вездесущность — отвратительная черта. Она не умела сдерживаться. О ночных прогулках нельзя было не знать. Эстер постаралась. — Неужели шершни слишком громко жужжали рядом с вашей спальней? — Эстер взяла блюдце с изюмом, так и не развернувшись. — Не оценили? В моей голове так каждую секунду. Зря она сказала, зря вспомнила. Бок в районе множественных геометрических сот заныл, стал зудеть, и захотелось снять платье. Ответа не прозвучало, и только глухим стуком каблуков по плитке раздались шаги. Альсина села за единственный столик в саду, решив продолжить докучать своим вниманием. Почему следила? Янтарный взгляд сжигал спину, вновь проникая к костям, и шершни засуетились, чуть ли не бились друг об друга. Проклятые существа, не умевшие сдерживаться. Как же похожи на хозяйку. Зуд превратился в мешавшую боль, и теперь начала гудеть голова. Вновь. Сердце забилось быстрее в страхе и предчувствии, метавшемся в замкнутом дышащем пространстве. Стукнуть бы, чтобы упало и успокоилось — лишь ускорялось, бешеное, уже кричащее. Эстер медленно встала, желая лишь дойти до своей комнаты. Через несколько минут станет невыносимо — такое уже было, а теперь случалось чаще. Придется лежать в кровати и дрожать, корчиться, вянуть, пока не пройдет, не отпустит и не оставит в бессилии. Ей не хотелось, не нравилось. Не на глазах. Ноги сделали несколько шагов, и блюдце тут же разбилось — тонкий стекольный взрыв, и руки уже около пульсирующих висков, в которых лишь жужжание, громкое и нарастающее, оглушавшее. И звучащее визгом умиравшее стекло — эхо всегда остается. И больше ничего. Всегда жужжание и эхо. Ноги согнулись, Эстер оказалась на корточках среди острых осколков и внутри режущих чувств, сжимая голову, сдавливая сильнее и сильнее. Боль стала пульсирующей, стучала наконечником и подкашивала. Глаза зажмурились, и бросило в дрожь, пока чужие руки против воли с легкостью не подхватили с земли, извлекая лишь из плена белого убитого фарфора, окружавшего. — Вот теперь нам есть, о чем поговорить. Если хотелось сорваться с рук, то только в пропасть — дальше от стыда, боли, злости и Леди Димитреску с её противным желанием поговорить.