Шерше

Когда забываешь, что всё может перевернуться в одночасье, вытащить из привычного за горло и окунуть в новые воды захлебываться, пытаешься достать из трюмов потонувших кораблей стойкость, терпение и выносливость, за которыми нагло лезет надежда. Последнюю Альсина не жаловала — меняла маски губителя и спасителя. Позволишь ей окрепнуть, доверишься её рукам, а они переберутся на затылок и не дадут выбраться на поверхность к глотку воздуха. Но если она плывет рядом, изредка беря на свою спину и позволяя отдохнуть, то помогает двигаться, все нашептывая о конечной точке, идеальной и чаще всего несуществующей. Сейчас она давала о себе знать поздно вечером, в последние минуты сознательного, когда уходили все остальные соседи по старому трюму и ждавшие наверху тревога, неудовлетворение и мелкие противные страхи. Поменялось всё: отношение Миранды, положение, спектр работы и Эстер. Надежда, что все наладится, вечерами старалась успокоить, поглаживая сердце шершавой рукой — наслаждение с болью. Сердце — орган нежный. Принимать её сочувствие сквозь зубы — то ли лекарство, то ли яд. Тот день — не дала ему имени, — Альсина старалась не вспоминать, теперь вообще не хотелось думать о прошлом. Гордость не позволяла открыть рот сожалениям — била по губам, затыкала ладонями. Что сделано, то сделано. Оставалось справляться с последствиями, и ниже достоинства винить себя в необходимых решениях. У Альсины не было другого выхода. Она его не видела и не желала. А смерть Эстер выходом не являлась. До сих пор оставалось дрожащей загадкой, почему «всё» получилось, пусть и с осечками. В последние месяцы экспериментов никто не выживал после вживления Каду, а вернуться в тот день, чтобы вспомнить детали, важные мелочи, поднять записи и сделать новые, стоило бы слишком многого. Не время. И пока Альсина ждала, воспоминания медленно гасли. Потом она будет об этом жалеть. Проще смириться с тем, что плохо будет потом, чем делать себе ещё хуже сейчас. Это было правильно. Неправильно не попробовать. Эстер этого не желала, однако была слишком молода, незрела и изобиловала максимализмом. Риск был оправдан, результативен, но неидеален. Ниже среднего — требовало шлифовки, и Леди Димитреску пыталась превратиться в скульптора и убрать изъяны. И если с характерными шероховатостями она старалась мириться, действительно старалась — поведение девчонки требовало терпения, которое приходилось взращивать в сухой почве, то изъяны физические заставляли переживать. В первые дни Эстер занималась Дана — Альсина поручила, боясь катастрофической ошибки. Этот страх возник мгновенно, наполнил каждую вену своим ядом и вынудил сбежать. Ей не нужна была та же сакральная связь, что однажды образовалась между ней и девочками. Очередное неидеальное решение, чуть позже вызвавшее чувство вины, тут же умертвленное разумом — так было правильно, необходимо. Леди Димитреску отстранилась, и в этом уединении не оказалось ни капли покоя. Влезть в чужую жизнь пришлось резко и против намеченного в голове плана — Дана сказала, что переживает за шаткое здоровье Эстер. Альсина выслушала четкие, но весьма неубедительные тревоги с желанием от них отмахнуться тут же, но Дана оказалась поразительно аккуратной в своей настойчивости. Лисьи повадки. Теперь за Эстер пришлось следить при каждом удобном случае, вновь пренебрегая работой, данной Мирандой, а в ответ получать лишь дерзкие ответы, пренебрежительные взгляды и несдержанные эмоции. Альсина терпела, потому что Эстер имела на это право — объяснимо, хоть и это было совсем не по душе. Приходилось усмирять гордость — туше. Настороженность осела пылью в легких спустя несколько дней наблюдений. Эстер вела себя с шершнями совсем иначе, нежели девочки с мухами. Они легко выдавали её эмоции, не слушались и, получая увечья, доставляли боль хозяйке. Отдельные существа со своим разумом и жизнью, вынужденные делить тело. В голове не укладывалось, озадачивало и разжигало всё большую тревогу, идущую за руку любовно с научным интересом, и наблюдения стало катастрофически не хватать. Однако перейти к чему-то большему не выпадало возможности. До случая во внутреннем дворе, когда Эстер потеряла сознание от неконтролируемого приступа боли без веской причины. Дана оказалась права — в благодарность были высланы деньги её семье. Отношения со служанкой — теперь личной служанкой, — были весьма своеобразным сотрудничеством, основанным на общей цели. Исключительный случай для замка — после феномена Эстер, без сомнений. Дана Альсине нравилась — немногословна, ведь с губ срывались только обдуманные и пережеванные фразы, исполнительна и привязана к Эстер. «Я отдаю долг», — объясняла это девчонка, и Леди Димитреску лишь поднимала брови. — Ты наверняка уже слышала, что в своей комнате повесилась одна из служанок и написала прощальную записку с отвратительным признанием? — спросила её Альсина спустя несколько суток после того дня. — Наказала саму себя, — лишь ответила Дана, и бровью не поведя. — Я не верю в муки совести, когда дело касается шпионажа за одним мучителем для другого. Тем более — в признания. Другое дело — столкнуться с последствиями своих действий. Её бы ждала более страшная учесть в ином случае. Как ты думаешь, ей повезло? — Альсина выжидала, но Дана не реагировала. — Я думаю, она была трусихой. Альсина догадывалась, но у неё не было ни единого доказательства. Убийство Даны было бы очередной ошибкой, которую она бы не смогла объяснить Эстер при самом удачном раскладе — том самом, о котором рьяно твердила надежда. В иных обстоятельствах, привычных и незапятнанных, кровь бы пролилась без лишних раздумий и сомнений, теперь же — иначе. Унизительно. Одно было очевидно — Дана заботилась об Эстер, а все каналы связи с проклятым Гейзенбергом были прерваны. Служанка не представляла угрозы, а если предательство имело место быть, то Дана выбрала для себя худшее наказание — осталась в замке, когда была возможность сбежать. Если, конечно, была виновна. И все же Леди Димитреску предприняла необходимые меры предосторожности — узнала о её семье и могла контролировать их равновесие издали. Одна осечка — все будет потеряно. Дана прекрасно это понимала. — Где она сейчас? — спросила Леди Димитреску, не поднимая глаз, когда Дана рано утром зашла в спальню с бокалом вина. — С Симоной, — краткий ответ, недрогнувший голос и непроницаемость. Альсина раздраженно выдохнула, беря бокал и делая глоток. — Мне категорически не нравится это общение, — сорвалось с губ. Всё чаще это случалось в присутствии Даны, единственной, с кем можно было выразить хотя бы единую эмоцию, касавшуюся Эстер. Отвратительно. С дочерьми приходилось надевать маску — им нужна была опора, которая могла сохранить минувшее ощущение стабильности и безопасности. Девочкам, зависимым, своенравным, безответственным, как воздух была необходима мать, которая всегда знает, что делать. Альсина не имела ни малейшего понятия, как действовать, но старалась показать обратное. Все матери обманывают детей ради их блага. Сейчас было совсем не время для слабостей, однако одиночество съедало, а мысли просились наружу. — Симона не посмеет сказать лишнего, можете быть уверены, — Дана всегда становилась гарантом, бережно исполняя свои обязанности и больше. Её спокойствию и здравомыслию следовало отдать должное — умела с осторожностью залезть в голову, повернуть нужные рычаги. — Я уверена, что она лишнего не скажет и нам, Дана, — парировала Альсина. Слух резало «нам», равное, неправильное, которое в последние недели стало частым, но еще непривычным. Симона работала в замке длительное время, за ней не числилось ошибок, а её репутация была практически совершенной. Один лишь давний случай с испорченным вином в начале её работы был пятном в её истории, но недостаточно темным, чтобы испортить картину. Служанка за него поплатилась — Альсина уже не помнила, как, — и после находилась под контролем Белы еще несколько месяцев. Но Симона не вызывала ни доверия, ни настороженности — она была никакой. Не выделялась, не отличалась. Хотелось верить, что Эстер нашла себе забаву, чтобы коротать время. — Не терзайте себя ещё больше. Симона дорожит своей жизнью и не посмеет перейти ни одной черты, о каких бы Вы не думали, — Альсина бросила строгий взгляд на Дану, и та опустила голову, губами прошептав извинения. — С её помощью Эстер учится понимать. Альсина лишь фыркнула, крутила бокал, и вино малым кровавым океаном оставляло следы на безупречно чистых стенках. Лишь бы не научилась многому. — Сходи к ней, скажи, что через пятнадцать минут спущусь в подвал. Нужно взять кровь, — Альсина видела, что Дана хотела задать вопрос, но промолчала. — И принеси мне завтрак в лабораторию через час, — она лишь кивнула и вышла из комнаты. Каждый день в одно и то же время Леди Димитреску забирала кровь Эстер уже в течении двух недель, надеясь получить крупицы информации, жалкие и необходимые. Скарлат большего делать не позволяла, но даже этот шаг был маленькой победой, с которой, по словам Даны, помогла Симона. Сомнительные связи и влияние незаметной служанки — это совсем не то, чего Леди Димитреску желала для Эстер в её новом положении. В лаборатории хранились все записи о результатах — особенно ценными являлись те, что были о состоянии крови после приступов (трижды за две недели, которые удалось заметить), состоянии сот, которые могли воспаляться и кровоточить, причиняя боль. Леди Димитреску изначально думала, что этот процесс мог быть связан с приступами — предвещал их, но соты могли кровоточить вне зависимости от вспышек агонии, от которых каждый нерв в теле натягивался и норовил порваться. Закономерно было лишь одно — они всегда были в наихудшем состоянии после очередного проявления пароксизма. Альсина не могла дать ничего, что облегчило бы боль. Эстер не доверяла и не желала ничего пить — глупая упрямица. Удалось уговорить только на облегчающую страдания мазь, которую прислала Донна вместе с рецептом. Письмо лежало между страниц открытой тетради, и взгляд невозмутимо скользнул по нему вновь

Дорогая Альсина, Я выполню твою просьбу и вложу рецепт к мази, но большего дать не могу. В ответ прошу об одолжении — не вмешивай меня и Энджи в дела замка. Ты знаешь о наставлении Матери, и я не хочу навлечь на себя её гнев. Мы всегда ждем твоего приезда! Донна Беневиенто

Леди Димитреску стиснула зубы, прочтя строки, и громко захлопнула тетрадь. Унизительное письмо, напоминавшее снисхождение до её персоны. Глупцы, они все были глупцами. После выходки Гейзенберга Миранда не высказывала Альсине былого и должного доверия, вынуждая завоевывать его вновь. Жизнь Эстер, обретенная и, bon sang, хрупкая, зависела от ещё одного ключевого фактора — насколько это создание предано Миранде, что предстояло выяснить чуть позже, когда молодой разум окрепнет. Головную боль причиняли мысли о том, что однажды этой строптивой и пока ещё глупой девчонке придется предстать перед советом и Мирандой. И если у той будут сомнения, хоть капля неуверенности, Эстер будет мертва и безвозвратно, а Альсина — в немилости. Леди Димитреску взяла подготовленные шприцы с раствором, спирт и вату, вышла из лаборатории, сразу же заметив Эстер, уже сидевшую на деревянном столе и игравшуюся со скальпелем. При свете свечей её волосы казались медовыми — сегодня под цвет платья, обшитого золотым кружевом на лифе и на свободных рукавах. — Левое, — лишь проговорила Альсина, и Эстер положила скальпель, оголила плечо, с враждебным интересом следя за каждым движением. Первый забор Леди Димитреску брала из плеча, из сот, где проходила вена — не самое приятное, и Эстер всегда напрягалась, выпрямляясь — мышцы каменели. Её пальцы дрожали на деревянном столе, бились об поверхность, но та сразу же соединяла свои ладони, скрывая слабости. Хорошее качество для сильной личности. В окружении незнакомцев и врагов, но никак рядом с Альсиной. Второй же она делала из вены на другой руке, на сгибе локтя, чистой и без сот. Эстер на него не реагировала, размеренно дыша и ожидая окончания «пытки». Её плечо всё еще было оголенным после завершения работы, и Альсина рассматривала слегка воспаленные геометрические рисунки, иногда прогоняя с них шершней, мешавших. — Сегодня болят? — спросила она, не прикасаясь. Трогать было нельзя — дернется, посмотрит так, словно предали. — Слегка горят, — коротко ответила Эстер, положив руку на рукав и готовясь в любой момент закрыть плечо. Леди Димитреску отдалилась, и рукав был натянут тут же. Скарлат спрыгнула со стола и ушла в направлении комнатки Симоны, не сказав ни слова. С такими манерами ей нельзя к совету. Катастрофически требовалось наладить отношения, обучить её и узнать, наконец, в чем же заключалась проблема с её превращением. Эстер совсем этим не интересовалась, продолжая делать вид, что с ней ничего не происходит, продолжая терпеть из-за детского и незрелого упрямства. Пока та не будет сотрудничать, ничего не выйдет, а даже если и удастся что-то узнать, то самую ничтожную малость. Последующие пару часов всегда приходились на микроскоп, изучение и записи. Дана иногда заходила проведать: приносила завтрак, вино или табак, но чаще старалась не беспокоить и держаться подальше — Альсина в эти часы была раздражительна. Боялась упустить важные детали, мысли. В голове вертелась догадка, на задворках, от которой никак не получалось отмахнуться или найти ей подтверждение — для этого требовалось больше. Пусть пляшет в разуме, пусть слышны стуки каблуков — главное, пока её не видеть. Ведь если увидишь, то от образа не сможешь избавиться. — Я принесла вам мундштук, — проговорила Дана из-за спины. Это означало, что прошло несколько часов — завтрак так и остался нетронутым. Теперь пренебрегала собственными правилами — не являлась в обеденную комнату к семье. Леди Димитреску не отреагировала, лишь задумчиво сняла очки, поднося одно ушко к губам. — Каждый случай всегда уникален. Каду непредсказуем, — шепнула она в пустоту, а после взглянула на Дану, словно ожидая понимания или ответа. Та стояла в смятении, не оправдав надежды. — Позови ко мне кого-нибудь из девочек. Конечно, через пятнадцать минут объявилась Бела. Тела дочерей обладали иной особенностью — они полностью состояли из мух, которые могли сливаться воедино и менять цвет в зависимости от части тела. Крепко сцепляясь меж собой, словно проникая друг в друга, они образовывали некое подобие организма — безупречный, невообразимо быстрый процесс, порожденный не менее занимательной аномалией. Альсина изучала девочек ради интереса и дальнейшего совершенствования вживления Каду ещё при их рождении — они не сопротивлялись. Из их организма можно было забрать кровь, но иным способом — только из насекомых. Бела перечить не стала. Они редко говорили об Эстер, но старшая дочь принимала ситуацию намного спокойней, нежели остальные. Казалось, Бела молчаливо все понимала, не смея высказывать свои тревоги и претензии — сейчас Леди Димитреску прекрасно справлялась с этим сама. Её критиком был разум и покрывшееся черной выжженой коркой сердце. Терпение у Белы было больше, выше и шире, чем у её сестер и Альсины. Кассандра часто огрызалась, особенно, если начинала говорить о Скарлат. Они больше не общались — с Эстер было сложно, она сразу же отвергла излюбленные манипуляции Кассандры и её жестокие способы обучения, отстранившись. Даниэла скучала по матери, по её вниманию и по общим вечерам, которые после того дня исчезли. И это мучало больше всего — вина перед детьми. Чувство, с которым невозможно бороться, которое нельзя загладить или облегчить. Кровь созданий, обратившихся с помощью Каду, всегда отличалась от человеческой. В организме развивалась мутация, изучать которую приходилось наощупь, вслепую. Клетки крови созданий Миранды вырабатывались Каду, заполняя организм, заставляя приспосабливаться и меняться. В таких случаях было слишком сложно отличить, что теперь являлось нормой, а что патологией. Кровь насекомых отличалась от крови Альсины и Эстер. Это была чрезмерная мутация и далекая от идеала — бывшие человеческие клетки крови меняли форму и сращивались с выработанными Каду. Полный симбиоз, идеальный в неидеальном. Девочек можно было смело называть исключительными созданиями, прекрасными в своем несовершенстве. Они были её гордостью. В организм Альсины Каду встроился иначе — её клетки были больше похожи на человеческие, но мутировали лишь отчасти — симбиоз все же был успешным. Ситуация Эстер озадачивала. Количество чужеродных клеток менялось каждый день — в пики приступов их было либо слишком много, либо слишком мало. От чего зависело их количество и почему оно менялось, когда таких резких скачков не должно было происходить, все еще оставалось загадкой. Полного симбиоза не происходило, и это волновало. Когда Альсина проследила, что количество клеток увеличивалось, она ждала, что рано или поздно симбиоз произойдет, и это — лишь закономерность, часть превращения. Затем случался приступ. И снова спад. Приступ. Подъем. Эстер мотало. Более того, кровь из вены под сотой отличалась от той, что забиралась с чистой руки. В первой — клетки Каду превалировали, и лишь малость все же достигли симбиоза с человеческими, мутировавшими. Альсина могла предположить, что именно они помогали держать связь с шершнями и повлияли на изменения тела, появления сот. Во второй — клеток Каду было многим меньше. Они бегали меж остальных и человеческих чужаками, отталкивались. Нелогично — так не бывает, но записи на руках кричали об обратном. Ясно было лишь одно — эксперимент Эстер нельзя было назвать успешным. Но неудача не ощущалась острым ножом, приставленным к горлу, что вот-вот пустит кровь — Скарлат была жива. Сейчас оставалось эту жизнь лишь сохранить и ответить на многочисленные вопросы касательно результатов: что из этого вытекает, что предшествовало, что дает и чем это грозит? Альсине хотелось выть, стать волком, убежать в лес и выть-выть. Ей было противно свое бессилие, непонимание, противоречивые эмоции, неспособность вернуть доверие Миранды и обрести Эстер, продолжать быть матерью и хозяйкой замка. Ситуация Эстер была паршивой и ненадежной, откладывать исследования чревато непредвиденными исходами, но над головой черным солнцем висели задания Миранды, от которых хотелось отмахнуться, но необходимо было ставить на первое место. Миранда ясно дала понять — ей плевать, что станет с Эстер. Если она умрет, никто не заметит, но если будет жить, то необходимо было удостовериться в её преданности. Послать бы все к дьяволу. Леди Димитреску медленно отодвинула от себя колбу, поиграла с ней пальцами, а после скинула её на пол. Разбилась громко и мощно, от чего получилось вдохнуть полной грудью. Чуть позже попросит Дану убрать, чтобы перейти к просьбам — уже приказам, — Миранды. Однажды она избавится от всех нависших паутиной проблем и сделает единственное, чего желало её сердце, жадно, рьяно и со всей ядовитой злостью — подставит Карла Гейзенберга при первом удобном случае. Месть — сладкое чувство. Леди Димитреску тихо встала с места и, поколебавшись несколько секунд, вышла из лаборатории. Она сделала пару шагов в сторону комнатки Симоны и остановилась, не смея двинуться дальше. Сердце предательски забилось, предупреждая или предвкушая, и она развернулась, пошла к выходу из подвала. Слишком низко, не в её характере. На губах мелькнула полуулыбка — будь её Эстер на её месте, та бы сразу же воспользовалась случаем. Грусть тут же осела в морщинках у губ. Ей выпал второй шанс, но он таял и таял. К ужину все спустились вовремя, и даже Эстер. Та не опаздывала уже несколько дней, и Альсина хотела надеяться, что та постепенно привыкает к правилам, с которыми отчаянно желала воевать. Трапеза прошла в молчании и напряжении — девочки теперь намного реже баловались, боясь разгневать мать. Однажды в порыве дрожащих и напряженных нервов та отчитала троих так рьяно и громко, что вся их смелость улетучилась. Эстер сидела расслабленно, откидывая волосы назад всякий раз, когда они лезли в лицо, и оголяя тонкую шею. Взгляд то и дело останавливался на коже, ранее слишком знакомой. Знакомой до пальцев и губ. Как только с ужином было покончено, Леди Димитреску попросила оставить её и Скарлат наедине. Та сразу же подняла бровь, сжала губы и выпрямилась, будто готовая к сражению. Хотелось закрыть глаза и тяжело дышать, чтобы успокоиться. — Я попросила слуг следить, что ты ешь, и отчитываться. С завтрашнего дня. Если ты будешь таскать еду, то делай это с кухни и прилюдно, — постаралась спокойно предупредить Леди Димитреску, не уводя диалог в очередную ненужную конфронтацию. Они забирали силы, терпение, отрывали по кусочку от живых чувств, все еще хранимых. — О каждом вдохе тоже рассказывать? — тут же заняла позицию Эстер. Без изводящей ссоры не выйдет. В висках слова отдались пульсацией, а пальцы рук заныли, словно из них рвались лезвия. Леди Димитреску не отреагировала. — И не пропускай приемы пищи. Это важно, — еще раз настояла она, попытавшись достучаться, заглянуть в глаза и найти там искры благоразумия. Это было стекло, мутное, толстое и безжизненное. — Осталось запереть меня в клетку, как подопытного кролика. Я не… — Помолчи, — наконец, она сорвалась, громко стукнув по бокалу вилкой. — Ты думаешь, что я играю игры? Пора стать серьезнее, а не шататься по подвалам с изюмом и служанкой, что занимается мертвечиной. Я спускаю тебе с рук многое, но ровно до тех пор, пока мое терпение не иссякнет, Эстер, — она сузила глаза, ощущая, как громко билось сердце, как быстро, даря разрядку в долгожданном позволении не сдерживать копившийся гнев. — Меня не заботит ваше мнение, — заикнувшись, гордо ответила Скарлат, отводя глаза, в которых мелькнула трещина. — Чудесно, меня тоже. С завтрашнего дня ты питаешься тем, что тебе будут давать служанки. И каждое утро до завтрака будешь ждать меня в подвале для забора крови. Если не появишься — я тебя найду и приведу за руку лично всем на посмешище. Надеюсь, ты меня услышала, — Эстер играла желваками, а после встала, опрокидывая стул, и вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Альсина тяжело вздохнула, стараясь унять жжение в висках и под кожей, горячее, рвущееся наружу. Вино сладостью охладило пыл, сдержав от еще десятка разбитых осколков. Бунтарство пройдет рано или поздно, его сметет влажный ветер ума словно песок, и оставалось лишь дождаться. Под жарким солнцем злости, в зное кирпичных обломков прошлого. Дверь открылась через мгновение, и в обеденный зал вошла Дана с широко открытыми глазами, подобна испуганной лани, казалось, недавно столкнувшись с разъяренной бестией и теперь увидев опрокинутый стул. Альсина лишь подняла брови, прикрыла веки и смиренно кивнула. Смысл бессловесного диалога был понят обеими. Служанка могла увидеть истину своей Леди без слов — суровые дни. Однако Дана поджала губы, томясь на месте и не смея произнести ни слова. Застыла, словно зыбучие пески её поглощали. Леди Димитреску напряглась, буравя взглядом, вынуждая сказать хоть фразу — сомнения не свойственны этой девчонке. — Для Эстер. Письмо, — шепотом произнесла она, делая неловкий шаг. — Решила сначала сообщить Вам, — она замолкла и вновь замешкалась. Леди Димитреску могла лишь предположить, что подобный поступок Дане дался тяжело и, может, казался очередным предательством. Понятие уже теряло смысл, окружило каждый угол, смеялось. — От Иона. — Цыганский мальчишка… — вспомнила Альсина, откидываясь на спинку стула и отворачиваясь. Видимо, его привязанность была не столь поверхностной, но приятней от этого совсем не стало. — Разве они умеют писать? — Я не знаю, — лишь пожала плечами Дана, словно не распознав сарказма, а Леди Димитреску горько усмехнулась. Подарок из прошлой жизни. — Теперь вечер точно испорчен, — она встала из-за стола, выпрямилась и приблизилась к Дане. — Не пускала в замок почтальона? — та сразу завертела головой, мяла в руках грязный конверт. — Хорошо. Давай мне, — Дана отдала, не глядя в глаза. — Я отнесу остатки вина вам в спальню, все уже подготовлено, — быстро отвлеклась она, избавившись от ноши и кинувшись к столу, еще полному бокалу. — Можешь отдыхать. Помощь мне сегодня не понадобится, — Альсина крепко зажала письмо в ладони, то ли желая стереть его в прах, то ли впитать буквы тактильно. — Спокойной ночи, Леди Димитреску, — пролепетала Дана, выходя с бокалом из обеденной комнаты, желая пропасть, исчезнуть. — Стреляешь холостыми, Дана, — уже в пустоту ответила Альсина. Спокойные ночи — это теперь было привилегией. Альсина крутила бокал. Бушевавший от движений напиток интересовал так же мало, как и привычный любимый запах, исходивший от него всё насыщеннее с каждой секундой. Леди Димитреску вытянула ноги, устроив их удобнее на банкетке и ощутив теплое напряжение в мышцах, сменившееся расслаблением через мгновение. Усталость давала о себе знать все громче с течением дней, становившихся сомнительными испытаниями — стоит ли с ними справляться? Она стала больше курить, забывая о былом наслаждении от табака и прибегая к нему в поисках ускользавшего неосязаемой тенью умиротворения. Рядом, а не коснешься. Альсине стоило лечь раньше, как теперь она делала, не желая дожидаться одинокой темноты, приносящей с собой лишь вгрызавшихся в душу чудовищ — не легла. И чудовища скалились, облизываясь. Чудовищ посылала Эстер — новая, — прошлая бы не послала и маленького существа с острыми зубами. Ни с Эстер, ни со зверьми Альсина найти общий язык не могла. Она всегда гордилась умением понимать людей, читать их как раскрытые книги, делать выводы и никогда не ошибаться в своей интуиции — Эстер не была человеком, а способность растворилась в жужжании надоедливых шершней. Письмо лежало на камине, и сил не хватало его открыть. Прочесть — столкнуться с прошлым и поступиться принципами. А бросить в огонь не позволяла ревность.

Эстер, Мы остановились в деревне, и одна женщина согласилась написать это письмо тебе от меня.

Альсина усмехнулась. Конечно, он не умел писать.

Недавно отец посылал меня к табору моей невесты — артистам с той ярмарки. Персуда расспрашивала о тебе, говорила свои путаницы. Она недавно раскладывала карты на твою судьбу, и они не слышали о тебе. Словно тебя не существует больше. В конце августа состоится моя свадьба — отец уже распорядился. Он настаивает, чтобы моя невеста присоединилась к нашему табору. Ты знаешь, барон из меня выйдет никудышный. А вот артист может получиться. Я покину отца. Ему придется смириться с решением, как и Лумините. Она до сих пор тебя вспоминает. Как и я. Чеграй, если ты передумала, если захочешь сбежать со мной — напиши по этому адресу. Ты счастлива? Ион

Ком встал в горле. Ни вдохнуть, ни пошевелиться. Сердце сжалось, и сожаление застыло где-то в груди рядом с ним без возможности выйти за пределы физического. Не получалось. Глухая боль стучала изнутри, и пальцы дрогнули против воли. Глаза пробежались по строкам множество раз, впитав каждое слово, отложившееся в разуме. Бумага полетела в камин, и Леди Димитреску смотрела, как догорают отголоски прошлой жизни Эстер. Туше.