Шерше

Эстер стала ее избегать — перестала смотреть в глаза, отшатывалась от каждого прикосновения при взятии крови, и чем дольше Альсина наблюдала, тем больше начинала замечать. Дрожь, краснеющие щеки, бегавшие зрачки — в чем было дело? Недавно Эстер, запинаясь и задыхаясь от собственных слов, оправдывавшаяся, говорила о чертовом поцелуе. С жуткой нервозностью лепетала, что он был неподобающим — считала, что дело в разнице положений — неуместным, ненужным. И Леди Димитреску словно с места на место переставляла слова в голове, пытаясь найти им подходящее. Что если все было сказано под властью страха и отчаяния, накрывших с головой? Что если это было ложью, принимаемой за правду в безнадеге и ужасе? Страх. Альсина прекрасно знала это чувство. В свое время сталкивалась с ним сама, а теперь видела его в других. Большое, просторное звенящее ощущение, которое поглощает в себя все остальные эмоции, вынуждает подчиняться. Оно заставляет говорить ужасные вещи, чуждые и обреченные, принуждает вести себя уязвимо и несвойственно — так, как вела себя Эстер. Она была слабой и измученной, страшилась быть брошенной и ощущала себя потерянной как никогда ранее. У Альсины сжималось сердце при одном взгляде в слезившиеся глаза. И все же тогда ее взяло в тиски разочарование. Оплело лианами, сжимая и не позволяя двигаться — руки привязаны к телу, ноги — друг к другу. На мгновение показалось, что все надежды рухнули с высоты и разбились, переломав все кости. И Альсина хотела полететь вместе с ними, но лианы держали крепко. На мгновение она подумала, что все было зря. Она должна была сказать одну единственную фразу — не жалею. Но жгучая обида, разочарование не позволили солгать. На мгновение ей показалось, что она жалела об эксперименте, собственном поведении, о потраченных усилиях, о чувствах, предавших в то мгновение и бывших самыми настоящими одновременно. С губ так и не сорвалась эта фраза, простая и необходимая. Сейчас же корила себя без пощады, считала, что жалеть было не о чем. Это было ее решение — не изменишь, жалеть о случившемся ниже ее достоинства. Это было ее решение, принятое в том же страхе, и Эстер имела право жить. Мысли были вязкими и тяжелыми, их не хотелось впускать, не хотелось искать им место, однако Леди Димитреску усадила их насильно, крепко надавив на плечи. Заставляла не двигаться. Дана сказала, что Эстер не была у Симоны несколько дней и проводила время в северном крыле в одиночестве, изучая заброшенные комнаты и пространства. Симона была слишком смелой — зная историю, прекрасно осознавая собственное положение, пойти на подобный шаг было наивысшим риском. Альсину сковывала лишь Эстер и ее чувства, которыми так сейчас хотелось пренебречь — однажды она насладиться криками этой служанки. Когда она начала считаться с чужими эмоциями? Дана была жива, Симона была жива — боже, Альсина теряла сноровку. Так было правильно, нужно, необходимо для доверия и поддержания стабильных взаимоотношений — воротило. Ей отчаянно хотелось изощренной мести и изощренной любви, не поддававшийся ни одному закону морали. Вечером, когда Эстер так и не вернулась в центральную часть замка, Альсина тяжело вздохнула и пошла за ней в северное крыло. Было легко понять чужой путь по горящим свечам. Они вели по пыльным коридорам прямиком, уставленных частично накрытой полотнами мебелью, спящей, к одному из выходов из замка. Леди Димитресту хмыкнула, осознав, где сейчас пряталась Скарлат. Она нашла ее в старой оранжерее. Как только Альсина получила замок, она поддерживала оранжерею в приемлемом состоянии, однако поняв, что та была слишком далеко от центральной части и — от ее отсутствия Альсина совсем не страдала — не была нужна, уход прекратился. Стекла были давно разбиты, вывалившиеся из прогнивших рам, а оставшиеся внутри растения иссохли и умерли. Эстер сидела на столе, покрытым пылью и частицами поломанных засохших листьев. Она читала книгу, отрывая сухие листки и разрушая их в кулаке — на пол сыпались их остатки. — Ты не вернулась к ужину, — проговорила Альсина, зайдя внутрь. Сделала несколько шагов вперед, останавливаясь около каменной стены, скрещивая руки и смотря на одинокую фигуру. Отсутствие насекомых стало непривычным, однако все же Леди Димитреску ощутила облегчение — эти шершни были ненужными свидетелями. Глубоко внутри она ласкала восторженные чувства, неуместные и неприемлемые — Эстер осталась без поддержки, и теперь ту могла оказывать лишь Альсина. Собственничество — да, она не любила делиться. — Я не голодна, — отмахнулась Эстер, не отрываясь от книги. Она все еще показывала спокойствие, граничившие с изнеможением — и все же дышала чуть легче. Послышался хруст очередного листа между пальцев. Вокруг стояли старые коричневые горшки, из которых теперь торчали засохшие палки, раньше бывшие небольшими деревьями и цветами. На одну раму с вывалившимся стеклом села птица, и Альсина вздохнула. — Эстер, — Альсина все же сделала несколько шагов вперед, медленно приблизившись. Скарлат взглянула равнодушно и устало. И под тяжелый чужой вздох Леди Димитреску вытащила книгу из девичьих рук. — Наш прошлый разговор закончился не так, как следует. Боже, они ведь остались наедине впервые со дня на чердаке. Рядом всегда была Дана или дочери — во время утренних процедур и при приемах пищи. Теперь обеим было некуда бежать, и незавершенность требовала конкретики. — Какие новости о моем состоянии? — перевела она тут же тему. Альсина поддержала не без разочарования, подступившего к горлу. Эстер не желала говорить, и Леди Димитреску не хотелось ее принуждать — будет готова, придет. Несмотря ни на что, та приходило всегда. — Клетки Каду стабильно на низком уровне, — начала она. — Думаю, что раньше они изо дня в день должны были поддерживать жизнь шершней, а для этого требуется много ресурсов — количество менялось. Сейчас же клетки поддерживают только одну жизнь, а не сотни. Каду — паразит, Эстер. Слишком энергозатратно держать колонию постоянно, особенно зимой. Их цикл закономерен, — она вздохнула. — Думаю, что боли перестанут тебя мучить до весны. — Они вернутся? — спросила Эстер, смотря на свои ноги, едва покачавшиеся. — В сотах остается эмбриональная ткань Каду, — устало проговорила Альсина. Сейчас она была осведомлена об Эстер лучше, чем когда-либо. — Я думаю, что клетки начнут делиться и, соответственно, снова появятся шершни. Ты их не потеряла. — Вернется боль. — До весны есть время подумать, что с этим делать. Эстер, я должна была сказать, что не жалею. Она сорвалась, не смогла ждать. Слова вертелись на ее языке и рвались наружу — сдержать не вышло. — Я все понимаю, Леди Димитреску, — она горько усмехнулась. — Не могло быть иначе. Здесь царила тишина и умиравшая красота, не разогретая жизнью. Птицы щебетали за окном, и этот звонкий щебет эхом отдавался в оранжерее, ранее хранившей сотни растущих вверх жизней. Тени от покачивавшихся на ветру деревьев и пролетавших мимо птиц нежно ложились на стол, на горшки, на каменные стены. Они двигались, плавали по спящим предметам, затихшим много дней назад. Эстер казалась умиротворенной и до крайности одинокой среди бегавших теней и иссохших растений. Альсина не смогла бороться с желанием поправить ее волосы и коснулась прядей нежно и осторожно, словно те, гладкие и блестящие, было легко сломать. И в тот момент, казавшийся спокойным, но пронизывающим — словно в сердце зажигались остроконечные звезды — Эстер дернула головой. Леди Димитреску вздохнула. Они молчали, и воздух становился тяжелее, наполняясь тьмой и тенями, пылинками. Эстер не двигалась — смотрела в стену стеклянным взглядом, словно ждала чего-то или же хотела вновь поскорее остаться в одиночестве. Альсина знала, что оно ее мучает, и все же Скарлат к нему возвращалась, возможно, с целью стать близкой. — Иногда мне кажется, что в замке все застывшее. Дверь поскрипывала от сквозняка. Леди Димитреску же считала, что все было стабильно и предсказуемо — до появления Эстер. Теперь же мир изменился бесповоротно, перевернувшись, покатившись кубарем. Замок задышал, проснувшись от долгого сна, и теперь, все еще зевавший, каждый день искал бодрости. Для Скарлат замок застыл — ее дни нанизывали одинаковыми бусинами на нить, и она никак не могла найти себе места. Альсина бы подсказала, но не имела права рассказывать. Нет, теперь все было иначе, когда Эстер стала спокойнее, более ответственной, разумной и сдержанной, когда прочла множество книг по философии и романов, когда стала медленно доверять и приближаться, говорить правду и открывать душу. Нет, теперь Леди Димитреску не говорила о прошлом из того же пресловутого страха — липкое веяние. Страха, что Скарлат испугается и отдалиться, что ощутит отвращение или, что хуже, не поймет. Альсина знала, что была в этом одна — в чувствах, постоянно колыхавшимся хрупкими крыльями бабочек в груди, в воспоминаниях, легких и неосязаемых, в боли, острой и тонкой. Она была так же одинока, как и Эстер, сидевшая в этой покинутой жизнью оранжерее. Все же и сквозь гнилые полы, и разбитые окна пробивалась трава, уже пожелтевшая — вот-вот засохнет под нападением осени — на смену старому всегда приходило новое. — Кроме Вас, — добавила Эстер и опустила глаза. Говорила спокойно и размеренно, словно приняв все свои мысли, бродившие в голове. — Рано или поздно все сводится к Вам, Леди Димитреску, как к чему-то существенному и твердому, как бы мне ни хотелось от этого сбежать. От Вас зависит мое положение, мое здоровье и моя жизнь, мои ценности. Альсина замерла. Как и всегда. Только различия, течением реки времени выброшенные, все же были — Эстер могла выбирать отношение, могла выбирать положение — она очищала виноград вместе со служанками или же наказывала других — исполняла или игнорировала предписания по здоровью, соглашалась с мнением или же пренебрегала, начиная яро спорить. Теперь она могла и умела выбирать, теперь Леди Димитреску не могла назвать ее тенью. И она улыбнулась своим мыслям, текучим и плавным. — Эстер, от тебя зависит не меньше — твой выбор. Она взглянула на Леди Димитреску и улыбнулась печально, и все же устало закивала головой в согласии. А после улыбка сошла с лица — Эстер вздохнула и встала со стола. Стояла на месте, смотря на Альсину, будто задавала немой вопрос, только Альсина никак не могла его ухватить, осознать. Старалась рассмотреть его в голубых глазах с янтарными вкраплениями, может, он крылся в этих сиявших трещинках. Ничего. Но он был там, прятался надежно. Эстер забрала из рук книгу так же медленно, как Леди Димитреску минутами ранее. Положила ее рядом на стол и постучала по ней пальцами — глухой звук, быстрый, порвавший тишину оранжереи. Сейчас она заберет ее, попрощается и скроется в дверях, вновь обрушится в объятия выбранного одиночества. Тьма продолжала смыкаться — в окна видно, а деревья все шептались, скидывая свои цветные — желтые и сухие — листья в разбитые окна. Но Эстер не двигалась, все стучала по книге, словно собираясь с мыслями. Зрачки теперь бегали туда-сюда, не способные зацепиться ни за одну черту лица. И Леди Димитреску не двигалась, боясь спугнуть повисшую тишину, теперь не смущавшую, а обволакивавшую шелком. И Эстер перестала стучать резко, заставила воздух звенеть, и даже птицы отчего-то затихли. Тишина расползалась как туман, и стихал ветер, пробивавшийся сквозь остатки стекла. Она расставляла силки и ловила в них единственных живых существ, дышавших ей. Эстер неспешно встала на перевернутый глиняный горшок, вырастая, поднимаясь, коснулась пальцами женского лица, и Альсина замерла, боясь спугнуть ставшим интимным момент. Пальцы дрожали, пальцы дотрагивались невесомо, пальцы касались скулы и отправились в путь по ней, острой. И Альсина замерла, понимая, что задержала дыхание, что тишина заполнила легкие и там не осталось места для воздуха. Эстер смотрела на медленные пальцы, кончики которых были мягкими и нежными. — Можно? Один раз. И Альсина губами прошептала «да», боясь сказать слово вслух, боясь потерять тонкое и рвущееся, повисшее шелкопрядом. И Эстер приблизилась, остановилась в нескольких сантиметрах, а после воздушных касаний накрыла лицо прохладной ладонью. Ее губы коснулись губ медленно, эфирно. В этой точке свернулся и развернулся весь мир, столкнулись три парадигмы времени, слившиеся друг с другом, ставшие паузой. Альсина ощутила, как рука крепче прильнула к лицу, но губы все еще не двигались — не торопилась. Она подумала, что это было то самое «между», в котором они существовали. Между агрессией и нежностью, между бессилием и смелостью, между разговорами и молчанием, все же тоже громким — всё было громким. А сейчас упала тишина. Эстер проверяла аккуратно, осторожно, и Альсина закрыла глаза, медленно размыкая губы, чтобы поцеловать нижнюю бережно, мокро. Вопросы в голове исчезли, время свернулось в кокон и шаталось при порывах ветра и с каждым движением губ. Ладони легли на талию, не сжимая, а касаясь лишь слегка — хотелось прижать ее ближе, но Леди Димитреску не стала – не время. Ладони дрожали. Это стало неожиданностью, снизошедшей с недосягаемых вершин или же поднявшейся из глубин на поверхность. Альсина не хотела ни погружаться в понимание, ни осознавать — она ловила губами момент, трепетавший и словно готовый сорваться, улететь по ветру, вновь пробиравшемуся в окна. Листва зашуршала позади, и Эстер, захватив верхнюю губу в мягкий плен, отстранилась. В ее глазах плескалось дрожавшее непонимание, словно напуганный зверь, готовый сорваться с места. Хотелось схватить ее за ладонь и потянуть на себя, хотелось продолжить поцелуй, углубить его, обнять крепко и не отпускать — она соскучилась. Но Леди Димитреску наклонила голову, касаясь лбом лба. Эстер не двигалась и опустила глаза. Она молчала, а после отстранилась. — Все правда, — прошептала она едва слышно и коснулась пальцами висков, и тяжесть спустилась на плечи. А после она схватила книгу и вышла из оранжереи, не закрыв за собой дверь, оставляя Альсину, так и не успевшую схватить Скарлат за руку, в тишине. Холодной, одинокой тишине, в которой родилось и умерло нечто, что вряд ли повторится.