Шерше

Впервые Эстер узнала, что такое тишина. Ей казалось, они были знакомы — встречались в ночных заспанных коридорах, в пустом северном крыле и на старом заброшенном кладбище. Теперь же тишина выросла в размерах, а мир сузился до границ одного хрупкого жалкого тела, беспомощного. Чужая, абсолютная тишина. Не было ежесекундного жужжания, не было навязчивых знаний и множества сознаний на границе восприятия — Эстер ощущала себя глухой и слепой. Она осталась одна. Насекомых, которых она так ненавидела, так терпела и так полюбила, больше не было. Шершни были глазами и ушами, соратниками, советниками, они были защитой и оружием, они заставляли тело и сознание расширяться, а теперь Эстер ощущала себя пустой. Она осталась одна. Шершни были ее частью, ставшей понятной, ощущаемой, предсказуемой и подконтрольной. Единственной осознаваемой частью, в которой больше не было сомнений, единственным «мы». Они сталкивались с миром вместе, вместе выживали, боялись, злились и испытывали удовлетворение. Они исчезли, она осталась. Эстер взглянула на Леди Димитреску, сидевшую в своем кресле. Не одна. Ее белая ночная рубашка была вымазана чужой кровью, теперь засохшей. Волосы были растрепанными, а большие глаза красными от отсутствия сна. Глаза были неравнодушными — в них дребезжало чертово волнение, искреннее переживание, от чего стало дурно. Эстер ведь все же пришла к ней этой ночью, цеплялась как за самое последнее, что у нее осталось в жизни — так ли? — плакала в чужих руках, страдала, боялась и стыдилась. И несмотря на внешний вид, Эстер не могла признать, что та оставалась сдержанной, элегантной — как получалось? — Почему ты не сказала сразу? — спросила Леди Димитреску тихо, сведя брови. От взгляда янтарных глаз захотелось спрятаться. В них не было привычного осуждения и строгости, не нашлось места и высокомерию. Именно поэтому она не сказала. Из-за из ниоткуда взявшейся искренности. — Это уже не имеет значения, мы бы не смогли это изменить, — проговорила она тихо и устало и поняла, что безумно хочет пить. Слова не были ложью — смерть никому не подчинялась. Даже Альсине Димитреску. Альсина словно прочла ее мысли, тяжело вздохнула и встала с кресла, подошла к графину с водой — недовольна. Эстер тоже не любила, когда ей не давали ответов. Неизвестность — одно из самых худших чувств, заставлявших додумывать, несколько раз проигрывать одну и ту же пластинку, надеясь услышать тот самый звук. Который никогда не слышал, но знаешь, что он есть. И Скарлат обрекала на это Леди Димитреску, зная, что та справится. Эстер бы не смогла рассказать. Как объяснить, что она так долго бежала от Альсины, так добивалась собственной независимости, права на ошибки и решения, на жизнь без разрешений, так долго убеждала, что она способна постоять за себя, помочь себе, что как только мысль «мне нужна Леди Димитреску» проскочила в голове, Скарлат решила молчать. Она не могла признать, что ей было страшно. И что в этом страхе она искала женщину, подававшую ей стакан воды. И все же Эстер решила найти её. Когда она несколько часов пролежала, дрожа, в своей постели, надеясь, что все скоро кончится. Когда шершни медленно гибли, один за одним, один за одним, а волны боли прокатывались по телу. Когда соты кровоточили как никогда, пачкая простыни и одежду. Когда она осталась одна. И этот страх перекрыл все другие, раздвинул руками толпу, нагло проходя вперед. Она пошла к Альсине, когда желала получить защиту и помощь, разрешение на боль и слезы, когда хотела избавиться от права решать, что будет ошибкой, а что верным решением. Когда она не хотела быть независимой. Эстер было стыдно — она была разочарованием для самой себя. — Не смогли бы. Но ты не была бы одна. Если бы слезы не закончились этой ночью, Эстер бы снова заплакала. Колоссальная усталость легла тяжелым полотном на плече, придавливая к земле, и Скарлат вновь легла в постель и укрылась одеялом, смотря на узорные стены спальни. В ней не осталось никаких чувств, кроме громоздкой усталости, текшей по венам вместо крови. Силы закончились, и за себя больше не хотелось бороться. — Почему так вышло? — спросила она в непонимании. Вопрос был риторическим и отчаянным. Альсина молчала — они обе не смогли бы дать ответ. Альсина изменилась. Она перестала насаждать и управлять, из-за чего некогда убитые чувства воскресли. Эстер к ней тянуло, и это не поддавалось объяснению, заставляло вновь и вновь корить себя за неудобные чувства. Она считала — хотела считать — что всему виной были Мегамицелий и Каду, привязывавшие создание к своему прекрасному создателю. Однако и без анализов, без изучения Скарлат знала одно — клеток Каду в крови осталось на минимуме, а тяга оставалась. Эмоциональный след, имевший корни глубоко в прошлом, которого Эстер не помнила, или простое влияние чужеродного организма внутри нее? Первым, что возникало в Эстер на каждый ответ от Леди Димитреску все еще было «она не права», однако почему ей было важно, что та думала? Может, проще было строить свою личность противоположно. Может, она пыталась спорить, чтобы остаться собой и не раствориться. Может, потому что пыталась ее понять. И с каждым днем становилось сложнее — Эстер соглашалась, а переубедить себя не получалось. А Альсина продолжала оставаться рядом, даже когда Скарлат всем свои существом показывала, что рьяно с ней не согласна. Альсина, вряд ли осознавая, делала собственный голос Эстер громче, и слова, которые он выкрикивал, либо мягко оседали в голове, либо превращались в угрозу. Карл много писал о подчинении и свободе, и его письма сквозили недовольством, они были рамочными и четкими. Эстер удивлялась, насколько хорошо можно понимать себя и как можно иметь столь прозрачные принципы. Его идеи сводились к кратким «свобода есть выбор» и «подчинение есть капитуляция». Скарлат все никак не могла понять — она остается рядом с Альсиной, потому что это ее выбор или потому, что не может иначе? С Карлом было все проще — он оставался с Мирандой не по собственной воле. С Альсиной все было проще — она оставалась с Эстер, потому что каждый день это выбирала. Был ли выбор? Скарлат замечала это всегда — после ссор и собственных нападок, после редких спокойных моментов и улыбок. Леди Димитреску проходила проверку враждебностью, каждый раз решая оставаться рядом. И это все усложняло. Это граничило с принятием, и Эстер, так рьяно его желавшая, никак не могла с ним смириться — она знала, кем была, его не получая. Обретя его, она вновь терялась. Кем она была на самом деле? Благодарность смешивалась с обидой, и у Эстер никак не получалось их разделить. Она пыталась отрывать от каждой часть и давать ей название. Она была обижена на жесткость, но была благодарна за сочувствие. Она была обижена на рукоприкладство, но была благодарна за нежность. Она была обижена на контроль, но была благодарна за независимость. Противоположности сплетались и шли рядом, но у Скарлат не получалось их подружить. Те сближались и кусали друг друга с отчаянным рвением. Эстер точно не знала, как начинается и заканчивается ее выбор. Более того — он начался там, где она не помнила. А заканчивался там, где сидела Леди Димитреску. С «между» она жить постепенно училась. Теперь же у нее забрали шершней, забрали причину злиться, забрали все оправдания. Можно было ненавидеть шершней и Карла Гейзенберга, Альсину и замок, можно было доказывать, что она никому не принадлежит. Шершни умерли, умерли многие вопросы. Она осталась сама с собой, теперь не зная, что еще ее определяло, кроме ненависти, на которую не осталось ни сил, ни желания. Эстер вновь взглянула на Леди Димитреску. Карл писал, что человек очень похож на механизм, и его определяют заложенные шестерёнки. Если что-то ломается, то их необходимо менять. Деталь за деталью, пока неисправность не будет устранена. Шестеренки менялись столь быстро, что Эстер никак не могла распознать — что же в ней было заложено. Ей заменили внутренности, заменили память, заменили чувства — каждый раз детали вытаскивали и бесконечно чинили, меняли. Если менять достаточно долго, в какой момент механизм перестает быть прежним? Нет, сейчас ей было все равно. Она устала бороться и понимать, устала определять — рядом была Альсина Димитреску, которая обещала разобраться. Пусть эта ответственность будет на ней, пусть она заберет часть — Эстер позволит и не будет мешать. — Что мне делать? Альсина смотрела не менее устало, а после вздохнула в очередной раз — она не знала. Если она не знала, то мир должен был разрушиться на мелкие части. — Справляться, Эстер. Это болезненно, но не безвыходно. Эстер хотела сказать, что ей легко говорить, что в это сложно поверить и что это катастрофа. Однако она прикусила язык. Альсина выглядела уставшей, она была уставшей — черт возьми, она ведь справлялась каждый день. С Эстер и ее вспышками гнева, с ее болями и капризами, с неподчинением и подчинением, с Матерью Мирандой и Карлом Гейзенбергом, и тогда Эстер прикусила язык. Она не имела право так говорить. Если Альсина сказала справляться, значит, придется справляться. Глаза все же защипало. — Простите меня, — и она заплакала. — Мне не стоило, все не стоило. Однако Леди Димитреску, поставившая пустой стакан на тумбу, прошла ближе и села на корточки рядом с кроватью, чтобы заглянуть в мокрые глаза. — Ты так отчаянно ищешь виновного, что во всех скитаниях пришла к себе, — прошептала она, и в голосе была лишь текучее спокойствие. — Это закономерно. Хватит путать горе с виной, — она встала и взглянула на себя в зеркало. Казалось, поняв, насколько та выглядела неидеально, вспомнила и о внешнем виде Эстер. — Тебе нужно переодеться. Позволь Дане помочь. И Эстер кивнула. Альсина вновь вздохнула — облегчение, а после все же наклонилась и убрала налипшие на лицо пряди уверенными движениями пальцев. Вышла из комнаты, больше не вернувшись. Дана пришла в скором времени и с новым платьем бежевого цвета. Взяв под руку — Эстер хотела было воспротивиться и сказать, что ей не нужна помощь, и все же в очередной раз подавила вспышку сопротивления — она провела ее в покои в ванную комнату. Помогла отмыться от засохшей крови, вымыть волосы и одеться. И жизнь словно вернулась на круги своя, будто ничего не произошло — очередное утро и пение птиц, очередное платье и запах чистоты. Словно не было смерти, не было крови, отчаянной ночи. Напоминала о случившемся лишь тишина. А после Эстер попросила Дану убрать в ее комнате — впервые она решила пустить служанку туда, не боясь вторжения в личное пространство. Эстер было нечего терять, а Альсине она решила довериться. Она знала, что может довериться.

***

Миранда вывела новых отродий — теперь те, до одури отвратительные, летали над крышами замка. Кассандра и Дана, несшие в руках ружья, встретили Эстер в коридоре, и тогда средняя дочь Альсина буркнула недовольно предложение о присоединиться — соизволила. И теперь они стояли на чердаке около открытого окна с ружьями в руках. Дана же сидела рядом за старым столом, усыпанным барахлом, и пила чай. Запах пороха, трав и свежего воздуха смешивались на чердаке. — Это настоящие черти, — произнесла с отвращением Кассандра, целясь. — Миранда винит мать в неудачных экспериментах, а потом производит на свет это убожество, — бурчала она и сделала выстрел. Дана на мгновение закрыла глаза, но не дернулась от неожиданного звука. Летевшее отродье тут же камнем упало вниз. Эстер лишь усмехнулась, позабавившись недовольством Кассандры, сейчас получавшей наивысшее наслаждение. После каждого попадания ее губы растягивались в опасной улыбке. Дана же не менялась в лице, словно привыкшая к чужой меткости. — Они полезны, — дернула плечами Эстер, закрывая один глаз и целясь в очередное летавшее чудище. — Держат в страхе деревни, и Миранда время от времени предстает перед жителями «спасительницей», убивая своих же существ. — Никто не сомневался в ее уме, Эстер, — фыркнула Кассандра. — Только во вкусе. Стреляй уже. И тогда выстрел прозвучал вновь. Скарлат довольно улыбнулась, рефлекторно взглянув на Кассандру, словно в поиске одобрения. Та лишь издала смешок — не дурно. Как только последнее существо было убито, Кассандра вновь подняла ружье играючи и медленно развернулась к Дане. — В голову или в грудь — выбирай. Эстер на мгновение замерла. Кассандра выглядела серьезной, стояла с опасной ухмылкой на губах, не двигаясь. Ее порывы были для Скарлат непонятны, однако отчего-то привлекательны. Свободные, живые и абсолютно бесконтрольные. Эстер подошла ближе, вставая рядом и заглядывая в мушку. Однако Дана цокнула и не стала выбирать, от чего Кассандра недовольно фыркнула. И тогда послышался громкий звук, заставивший дернуться и зажмуриться — пуля пронеслась рядом с головой Даны, тут же выронившей чашку, с треском разбившуюся. — Кассандра! — Как жаль, мимо, — Кассандра повернулась к Эстер, довольно улыбаясь. Дана смотрела со злостью и недовольством, но не с разочарованием. А после опустилась, с укором поглядывая, на колени собрать осколки недавно цельной чашки. Эстер засмеялась. Искренне и чисто, когда Кассандра продолжала смотреть на нее с текшим по венам удовлетворением. Возможно, у Даны не была столь благополучная жизнь, как она считала. Возможно, у нее был свой личный палач, не дававшей той спокойно вздохнуть. — Принеси и нам чашки, — и тогда Дана, взяв осколки, вышла с чердака. — Забавная девочка. Кассандра приставила ружье к столу, села на ближайший грязный стул, а после похлопала рукой по соседнему. Эстер даже думать не стала и сделала то же самое. Она была уверена, что провести время вместе — это было инициативой не столько Кассандры, сколько ее матери. В последнее время Леди Димитреску переживала особенно, пусть и старалась этого не показывать — лишь бы не сделать хуже. Ее пугало неожиданно появившееся спокойствие Эстер — она бы дала этому иное слово — и ее невовлеченность в процесс изучения. Скарлат позволяла брать кровь и даже дала изучить мертвых шершней, она исполняла каждый приказ, касавшийся ее здоровья, однако ни разу не показала заинтересованности. А волнение Леди Димитреску витало в воздухе, выражалось в ее задумчивых взглядах и осторожных личных вопросах, на которые Скарлат отвечала неохотно. Ей нужна была пауза — у нее закончились эмоции. И впервые за все время ее мышление было ясным. — Значит, теперь ты беззащитна, — Кассандра улыбнулась, подвигаясь ближе. Эстер лишь подняла брови и поджала губы — да. Та, видимо, ожидав другой реакции, отодвинулась. — Ты пережила агонию, лишилась собственных прихвостней, а теперь пышешь раздражающим спокойствием, что не так? — она свела брови и задала слишком прямой вопрос настойчиво. Взгляд был пронзительным и требующим — Кассандра была готова нападать. Если Леди Димитреску теперь двигалась бережно и осторожно, боясь нажимать на курок, то Кассандре было плевать — она будет делать выстрелы очередью. В грудь или голову — выбирай. — Пустота не дает покоя, верно? — она улыбнулась опасно. Эстер взглянула на нее быстро и строго — ее видели лучше, чем той казалось. — Занимательно, что пока человек борется — ему больно, как только перестает — становится пусто. Эстер распробовала на вкус тишину. Она, на удивление, быстрее привыкала к отсутствию шершней — намного быстрее, нежели привыкала к ним. Она не знала, что происходит вокруг, но это принесло не тревогу, а безмятежность — чище. Она не слышала жужжания и какофонии множества звуков — чище. Она не мучилась бессонницей — чище. Возможно, отсутствие памяти есть чистота? Ей сожгли поле, и стало чище — осталось засеять его. И все же она не могла терпеть пустоту, поселившуюся внутри. И навязчивые чувства одиночества, неправильное и неверное, и неопределенности все еще досаждали. Из нее вытащили шестеренку, и на ее месте осталась зияющая дыра. Она перестала бороться за свою жизнь — боли больше не преследовали, перестала добиваться свободы — Альсина день за днем позволяла ей расширяться, перестала ненавидеть — это стало слишком сложно. — Когда жизнь вертится вокруг одной проблемы, она становится понятнее и определеннее. Но стоит этой дряни исчезнуть, — Кассандра щелкнула пальцами, — и мы оказываемся на месте, не зная, куда идти. Эстер сейчас жила в вечном «между». Человек и чудовище, прошлое и будущее, зависимость и свобода, память и забвение, жизнь и смерть. Она металась от одного к другому, никак не способная успокоиться. И сейчас она взяла паузу — ей стоило выдохнуть и остановиться. — Ты узнаешь себя через поступки. Смысл — это не всегда про радость. Это про то, что ты готов выдержать ради цели, это про то, ради чего ты готова страдать. У пустоты есть преимущество — она открывает множество вариантов, чем можно ее заполнить. — Возможно, — Эстер не была готова рассуждать. Она знала лишь одно — ей стоило остановиться, а чувства вымотали. Еще недавно они трясли ее за плечи и кричали в уши, еще недавно их когти впивались в тело, и как только наступила тишина, как только нужно было зализывать раны, Эстер могла позволить себе отдохнуть. Дана вернулась с чашками и разлила чай. Теперь же день продолжился слишком умиротворенно, как нужно — они пили чай и разговаривали.

***

Симона являлась для Эстер приближенным свидетелем, наблюдавшим за жизнью со второго начала, видевшим все изменения — она сопровождала в каждом. В злости, в метаниях и в редких счастливых моментах, которыми Скарлат делилась отчего-то менее охотно, желая оставить их только себе. Эта служанка не задавала претенциозно высоких вопросов, не говорила о заумной философии и великом, зато вещала о самых простых вещах, ставшими напоминанием о простоте жизни, приземлённой и легкой в своей обыкновенности. Говорила, когда заканчивается изюм, вещала о недавно прочитанной книге и любимых героях, о том, что сегодня шел дождь, а она его так и не видела. Симона стала якорем, и Эстер была привязана к его цепи — течение не уносило ее в глубокие воды, полные неизвестности. Здесь все было понятно и предсказуемо, именно поэтому время от времени надоедало, и Скарлат вновь оказывалась рядом с Альсиной Димитреску. Она и Симона гуляли около замка, и Эстер несла за спиной ружье на случай непредвиденной встречи с отродьями. Оно было тяжелым, ремень больно врезался в плечо, а приклад постоянно бился о спину, напоминая о себе при каждом шаге — неудобно. Альсина стала отпускать ее одну, однако настойчиво потребовав носить с собой оружие и не уходить далеко от замка. Эстер подчинилась с равнодушием, обретя его в потере собственного достоинства, и выполняла просьбу даже в отсутствие Леди Димитреску, которая сегодня была на собрании Лордов. Она обещала молчать. Симона несла обувь Эстер в руках, когда та шла босиком по траве, щекотавшей пятки — приятно. Хотелось идти медленнее, поджимать пальцы, захватывая между них травинки. Земля была теплой. Редкие камни впивались в ступни, и Скарлат хмурилась, стойко выдерживая их уколы, быстрые — боль исчезала при следующем шаге в мягкое. — Ты страдала достаточно, и в этом вряд ли кроется смысл, — заключила она после рассказа о разговоре с Кассандрой. — Зачем определять его через боль и вечный ее поиск? Возможно, он кроется в самых простых вещах. Эстер подняла брови и пожала плечами. В ее словах была доля правды, и все же мысли не могли оформиться в голове и обрести четкость, логику. Она никак не могла подружить страдания и цели, обыденные вещи и, как говорил Карл, свободу вкупе с желанием двигаться вперед. Он считал, что человек собран из деталей, которые оказались под рукой — оставалось запустить механизм и следить за ним, смазывая, иногда меняя шестеренки. Но механизм должен работать всегда. Тогда Эстер задумалась, что тот должен приносить пользу. Какую пользу приносит она? Эстер боялась спрашивать у Леди Димитреску, чье мнение интересовало больше всего, о смыслах. Этот интерес трепетал внутри и вызывал очередные вспышки стыда и отрицания. Казаться перед ней потерянной после всех попыток убедить в обратном было страшно — ей нужно было бы вновь снять маску и показать нутро, вновь открыть глазам беспомощность и уязвимость. Та ночь до сих пор источала неловкость — отчаянные объятия теперь вызывали лишь смущение и заставляли щеки краснеть, а тело сразу же бросало в предательскую дрожь. Отогнать воспоминания не получалось. Альсина гладила ее нежно и трепетно, они лежали в одной постели, и Скарлат чувствовала ее дыхание на своей коже, как поднималась ее грудь, касавшаяся спины. В ту ночь она ничего не замечала — боль, придавившая к земле своей силой, перекрывала все остальное. Теперь же, когда агония канула в лету, когда соты перестали кровоточить, а приступы не посещали уже с неделю, высвободились другие чувства. Эстер стало сложно говорить с Леди Димитреску — сразу отводила глаза, пытаясь заглушить стеснение, с которым не получалось бороться. — Ты справишься, Эстер, — пожала плечами Симона, останавливаясь. — Иногда смысл можно найти даже в людях. Еще и люди. Какие? Идеи нанизывались на нить словно бусины. Глаза Симоны бегали, а ее тело дрожало. И тогда Эстер нахмурила брови, не понимая, в чем же дело. Симона сделала шаг вперед, аккуратно коснулась щеки, но Эстер не отпрянула. Она замерла, а сердце забилось быстрее в тревоге, липкой, но ожидавшей. Эстер словно знала, что произойдет. Знала, когда Симона пальцами коснулась щеки, проведя ими по лицу, знала, когда та опустила взгляд, знала, когда она приблизилась, а после коснулась губами губ. Эстер закрыла глаза. В темноте возникло ощущение беспощадной тяги, сущность тащил на дно темный омут – ничего не видно. Тянуло глубоко внутрь, куда не могли погрузиться слова, теперь живущие на мелководье. Бездна открылась из ниоткуда, словно ожидала своего часа – Эстер ее не замечала, не опускала в нее ноги, не ныряла и не погружалась на дно. Тянуло тело и нечто более хрупкое, не видное глазу – суть, в которой рождались мысли, страхи и смыслы, в которой рождались воспоминания. Показалось, что щека загорелась огнем, что чьи-то пальцы коснулись живота, что до шеи дотронулось теплое и мокрое, что в нос ударил запах лилий, что чей-то голос процедил «расслабься», знакомый бархатный голос. Эстер не могла отстраниться, продолжая видеть и слышать, продолжая разглядывать в темноте едва заметные образы. Симона отстранилась сама, поняв, что поцелуй остался без ответа, что Эстер отшатнулась. Она открыла глаза, яро вдыхая воздух. Голова закружилась, мир закружился, а сердце забилось быстрее. Она завертела головой, словно в поисках недавно озаривших картинок, звуков — ей мерещилось? И только тогда с очередным поворотом головы она заметила стоявшую вдали Леди Димитреску, поджавшую губы и сразу же ушедшую в замок. Эстер хотела броситься за ней по неведомой причине — из-за появившегося в ушах шума, из-за возникшего в груди стыда, из-за несправедливости, однако ноги приросли к земле — она не смогла сделать и шаг. Они зудели, просили о движении, но не шевелились. — Прости меня, — произнесла Симона, в смущении потерев лоб и опустив голову. Эстер были безразличны оправдания, ее сейчас не интересовали чужие метания и тем более чувства. В другой день, при других обстоятельствах она бы смутилась, расспросила и успокоила, но сейчас ей хотелось лишь пойти следом за женщиной, скрывшейся за дверьми. Это прикосновение губ было глупостью и частью наивысшего недопонимания — ей было все равно. Однако отчего-то кошки скреблись на душе при виде уходившей Альсины, и Эстер, нахмурив брови и желая избавиться от появившейся чужой навязчивости, заставила ноги шагнуть. — Забудь, — прошептала она, мотнув головой и рвано коснувшись чужого плеча в жалком ободрении, а после кинулась к воротам замка. Симона осталась позади. Сердце билось быстро. Эстер не знала, зачем бежала. Но ощущение, что так было правильно, нужно — кому? — никак не покидало ее. Оно шло из глубин, из недр, спускалось с неба – отовсюду, окружая и завладевая. В вестибюле никого не оказалось, и Эстер, свернув в коридор, даже не почувствовала запах знакомых духов. Леди Димитреску ушла. Она побоялась идти к ней в спальню, побоялась искать в покоях — страх пересилил нужду. Скарлат боялась увидеть в глазах разочарование и осуждение — те чувства, которые сейчас ей были нужны меньше всего. Чувства, которые осадили бы еще больше, заставили бы пустоту заполниться болью, измотали бы еще сильнее. Она была тряпичной куклой, которую дергали и дергали — скоро оторвут конечности, вспорют брюхо и выпустят все внутренности наружу. Ближе к вечеру Эстер пошла на чердак в одиночестве, взяв ружье. К вечеру твари залетали вновь, а ей необходимо было выпустить пар и отвлечься. Кассандра ей не простит, однако сейчас это волновало меньше всего. Стрельба отвлекала — внимание было полностью сосредоточено на летавших отродьях, на их падавших телах и на ружье в руках. Два выстрела — одно падавшее существо. Эстер стреляла с огрехами, да и темнота не благоволила меткости. — Кассандра, сколько можно! — послышалось в коридоре, и тогда через мгновение на пороге оказалась Леди Димитреску, тут же приоткрывшая губы в понимании. — Снова развлекаешься? Эстер, заметив саркастичный тон и злостную усмешку на губах, тут же опустила ружье. Она сразу же открыла рот, желая сказать все то, что творилось внутри, однако слова никак не срывались с языка — Скарлат не знала, что говорить. Она вновь повернулась к окну, разочаровавшись в собственных силах, в своих жалких порывах, в своей гордости, и прицелилась. Альсина же тяжело вздохнула и села за стол, стоявший позади. — Я хотела поговорить, — прошептала Эстер после очередного выстрела и промаха, и Альсина лишь подперла ладонью подбородок. — Говори. Впервые Эстер столкнулась с холодностью. Она привыкла к недовольству, злости, сарказму и даже улыбкам, однако ни разу не сталкивалась с отсутствием эмоций, которые сейчас словно высосали. И воздух выкачали — легкие свело. Альсины всегда было много — ее эмоций и реакций, а теперь этой женщины словно и вовсе не было на чердаке. Почему Эстер так хотелось оправдаться? Молчание стало третьим лишним, отдельной и живой вещью, ставшей между, и своими огромными размерами заслоняло все вокруг. И сейчас словно было не время, совершенно неподходящий момент, но и его хотелось стереть до крупиц и заменить чем-то иным. Эстер хотелось заставить забыть и исправиться. Разве было, что исправлять? — Ради чего вы оставили меня в живых? — Скарлат повернула голову, а Альсина раздраженно вздохнула. Вновь. Она закатила глаза и смотрела с тихим разочарованием — черт возьми, лучше бы оно было громким, орущим, тогда бы Эстер могла кричать в ответ. Взгляд янтарных из строгого и острого превратился в тяжелый, от которого хотелось забиться в угол или же прыгнуть из этого распахнутого окна, ощутить воздух, бьющий в нос так сильно, что не вздохнешь. Такую неизмеримую усталость Эстер видела впервые и никак не могла понять причину. Она же не могла быть причиной? — Ради себя, Эстер, — и тогда показалось, что сдалась и Альсина. — Это было эгоистичное побуждение, которое вышло боком нам обеим. Сердце остановилось. Внутри разбилось нечто хрупкое и важное, недавно обретенное. После всех выходок, после показанной выдержки и открывшегося принятия, после расцвета ощущения тонкого доверия, после совместного смеха Леди Димитреску впервые вставила нож прямиком в сердце и прокрутила его несколько раз, затрагивая и внутренности. По-настоящему. — Вы жалеете? — Альсина отчего-то молчала. Почему она молчала? Мир затрясся, он рассыпался на маленькие куски постепенно, пока молчание длилось, пока Альсина устало не пожала плечами — в тот момент он рассыпался, в тот момент Эстер поняла, что смысла стало еще меньше. Ей расхотелось говорить, и она отвернулась, вновь подняв ружье — прицелиться не получалось, глаза заслезились. Какая чушь был этот разговор, какой чушью были эмоции Альсины — подумаешь, очередная служанка — какой чушью были эмоции Эстер. — Я не могу ни за что ухватиться, чтобы понять, зачем я нахожусь в этом замке, — выстрел и вновь мимо. Альсина все поняла без лишних объяснений. Скорее всего Кассандра доложила ей в красках о имевшим место здесь, на чердаке, разговоре. Пусть знает. — Смысл — это то, что остается ценным после всех потерь. Можно вынести любое «как», если знаешь «зачем», — она горько усмехнулась и взяла в руки какую-то старую безделушку со стола. — Но он изменчив, Эстер, и для всех он разный. Нельзя вывести универсальную формулу. Нет одного определения, ты никогда его не получишь, однако ты можешь найти то, что близко тебе. — Как понять, что мне близко? Она потерла лоб, посмотрев на Эстер впервые с болью в глазах. Глубокой, усталой болью, от которой стало неуютно. Скарлат крепче сжала ружье, а руки вспотели — отчего-то ей стало вновь стыдно, и она никак не могла найти источник. Этого чувства стало слишком много, оно накрывало с головой и душило. Теперь ей было стыдно за свое существование. — Что тебе причиняет боль? — Отвержение, — Альсина на мгновение замерла и с горечью взглянула на безделушку в руках, от чего желудок свело. — Тебе важна близость и принадлежность, Эстер. Я не ищу за тебя смысл, но твои ценности весьма прозрачны — всего лишь стоит их заметить. Она продолжала вводить слова под кожу иглами — как и всегда. И впервые Эстер подумала, что хотела бы принадлежать большему, чем собственное я. — Милая, я очень устала, — Альсина встала со стула. Как только та захотела уйти, Эстер сдвинулась со своего места, бросая ружье — то с грохотом ударилось о деревянные полы — и схватила Леди Димитреску за руку. Зацепилась крепко, не желая отпускать. Она поддалась собственному страху и потребности, больше не думая о последствиях для своей гордости, независимости и самоуважения. — Это она меня поцеловала, — выпалила она, и мир вновь затрясся. В голове гудело, и время, казалось, пошло медленнее обычного, когда слова срывались и срывались с губ, рваные. — Я не знала, — она заикалась, но говорила. Если Альсина разочарована в том, что Эстер проводит время с какой-то служанкой, то она будет оправдываться. Потому что ей нужна Альсина. — Мне это не нужно. Это неподобающе и низко, это не соответствует положению. Только скажите, что вы не жалеете. Леди Димитреску, вы лишаете меня последнего. Мысль, простая и отчаянная, теперь завладела сознанием. Она убеждала себя, что стоит на собственных ногах, что добивается независимости, спорит, отстаивает себя, выбирает — так и было. Но теперь, оглядываясь назад в бессилии, Эстер видела в каждом своем шаге её тень. Скарлат шла вперед, огрызалась, дерзила, прекрасно зная, что ей было в чьи руки упасть. Альсина незаметно вплелась в ее жизнь, красной нитью перевязав артерии. Существование Эстер сводилось к выживанию и борьбе, к ненависти и поиску ответов, к памяти и беспамятству, и в этом вечном «между» была Альсина. Постоянная среди бесконечных перемен и изменений, та деталь, которая была поставлена одной из первых, а теперь будто изнашивалась – эту шестеренку менять не хотелось. Эстер поняла, что не хотела. Альсина смотрела со страхом и непониманием. Из глаз испарилась усталость и раздражение, но не ушла тяжесть. И она придавливала Эстер, и плакать хотелось еще больше – неужели ее слова не будут услышаны? — Эстер, — она осторожно высвободила руку. — Ты вымотана. Ей было сложно говорить, Альсина подбирала слова, которые так же от нее ускользали. — Не оставляйте меня одну. Леди Димитреску вздохнула и вновь села на стул. Эстер развернулась, не в силах смотреть на измотанную красоту и элегантность, сквозившую в каждом движении, и вновь взяла ружье в руки, тело напряглось, а взгляд устремился в темноту — прицелилась. Выстрел. Мимо. — Эстер, расслабься. И тогда она вздрогнула и обернулась.