Огнем по холодному сердцу

      Последние несколько дней стояла жара. Стоячий воздух, которым было трудно дышать, духота, от которой не скрыться под деревом в тени, отсутствие даже слабого ветра, что мог бы прохладным шлейфом пройтись по открытой коже — все это давило и мучило. Солнце не скрывалось за облаками, чистое небо слепило, но ночью были видны все звезды, что рассыпались маленькими огоньками по темному покрывалу.       Сидя в беседке, большая часть которой скрывалась в тени растущих рядом деревьев, Антон и Арсений завтракали, все еще просыпаясь, действуя лениво и не спеша что-то говорить. На них были как можно более легкие одежды, в особенности рубахи, а камзолы заменены на жилеты, но жара и духота продолжали давить.       В беседку забежал паренек и вручил конверт Арсению. Тот его отпустил, видя, как он мнется, и только после перевернул письмо, словно по печати сургуча не понял, от кого оно. Бросив конверт на стол, Арсений продолжил есть, однако сонное выражение лица заменилось на печальное и напряженное.              Антон внимательно следил за ним, любопытным взглядом ловил движения, забыв про еду. Арсений тут же почувствовал это и с вопросом в глазах посмотрел на него. — От кого письмо? — не стал скрываться Антон, не стараясь даже попытаться сделать вид, что его не волнует конверт. — От отца, — сухо ответил Арсений.       Злость в интонацию проникла невольно, показанное равнодушие таковым не получилось, что раздражало больше. Антон ничего не сказал, только взял стакан Арсения, тут же отпивая из него под возмущенный взгляд. — У тебя холодный, — облизнув губы, пожал плечами Антон, довольно ощущая, как прохладный напиток немного освежает и облегчает.       Арсений дотронулся до чужого стакана и тот покрылся через некоторое время испариной, имея теперь другую температуру. Антон вернул напиток Арсению и выпил из своего, отмечая, что тот был еще холоднее. Однако стол был покрыт мелким снегом, все же Арсений использовал магию неточно, не проконтролировав свои действия до конца. И так было почти всегда, что-то шло не совсем идеально и магические действия сопровождались в лучшем случае инеем.              Не доев до конца, Арсений встал из-за стола и, сжимая конверт в руке, пошел в замок, пробормотав что-то про пропавший аппетит. Антон мог только грустно вздохнуть и смотреть в след, без особого желания завершая свой завтрак.              Когда слуги стали уносить посуду, он пошел в сад. Расстегнув жилет, Антон медленно шел по тропинке, думая, что вечером можно выйти в поле, когда солнце не будет так нещадно палить, и насладиться закатом и розовой водой, становящейся такой из-за темнеющего неба.       В саду пели птицы, но лениво, также не вынося жары, скрываясь в густой листве. Они по большей части расположились возле фонтана, маленьком, скрытом среди деревьев, с мутной водой и мусором из веточек и листьев, плескаясь и утоляя жажду. Облокотившись о дерево, Антон смотрел на их игры, обещая себе, что вот-вот пойдет и вернется к документам и бумагам, пусть и сидеть в кабинете было невыносимо.       Хруст веток, шелест травы и громкое дыхание напугало не только Антона, но и некоторых птиц, что разлетелись на деревья. Антон обернулся и увидел Оксану, что остановилась возле него, тяжело дыша. — Его Величество, он в зале, — с трудом проговорила она, хватая ртом воздух. — На втором этаже, проходной…       Сердце Антона забилось слишком быстро, волнение неприятно перехватило дыхание и засело болезненно в груди и животе. Он без лишних вопросов побежал в замок, спотыкаясь о корни деревьев, нарушая тишину, не думая ни о чем, кроме Арсения, что мог снова натворить невольно дел. Антон сам виноват, что настоял на столь сложном и явно нерабочем способе помощи, отгоняя самый очевидный и простой.       Слуги, встречающие его, отскакивали в стороны, уже имея встревоженные лица, зная, что произошло. А Антон до сих пор не знает. Дыхание сбилось. Он взлетает по ступеням лестницы, перешагивая через несколько, вновь бежит по коридорам, норовясь упасть, задев угол ковра, врезаясь в двери, больно ударяясь плечом, тут же открывая их.       Зал, о котором говорила Оксана, был незапертым. На этаже царил холод, а возле дверей все украшали ледяные узоры. Антон ворвался в зал, что был полностью в снегу и льду, тут же видя стоящего посередине Арсения, повернутого к нему спиной. Он обернулся, встречаясь глазами с Антоном, встревоженными и озабоченными, провел ладонями по собственным щекам, утирая слезы.       Антон с трудом закрыл дверь — механизм оказался заморожен. Любопытные уши и глаза им сейчас ни к чему, а если кто-то и пострадает, то пусть это будет сам Антон и только. Он начал приближаться к Арсению, не сводя с него глаз, ловя любое движение, двигаясь медленно, как в тот вечер, когда приехал за ним. Но на балу он был встревожен иначе, а сейчас боялся, искренне и не за себя. — Я случайно, правда, — тихо проговорил Арсений, стараясь успокоиться.       У него ведь почти все получилось, ему осталось так мало для того, чтобы жить обычно, имея особенность в виде магии. Но эмоции вновь подвели, стоило дать им овладеть, но справиться с ними было так трудно… — Все хорошо, я понимаю, — Антон приближался осторожно, гася в голосе все, кроме заботы, даже пытаясь говорить спокойно, но дрожь выдавала волнение. — Оно просто перестало поддаваться. Всего мгновение! — Я знаю, ничего страшного, — не зная, что ответить, лепетал Антон.       Его сердце болезненно сжималось, видя, как Арсений продолжает пытаться вернуть контроль, уже имея в себя веру, но надежда гасла, справиться не получалось, и он сжимался все сильнее. Антон, забив на осторожность, начал идти быстрее, и Арсений это заметил. — Стой, не подходи! — вскрикнул он, вытягивая вперед руку.       В сторону Антона полетело нечто яркое и ослепительное. Он вскинул ладони в защитном жесте, и, не видя иного выхода, выстроил огненный щит. Лед ударился об него и разлился водой на полу. Антон опустил руки, видя замершего Арсения. Тот смотрел во все глаза, только сейчас заметив, что от шагов Антона на льду остались следы, и в голове пронеслись точно такие же моменты. Даже холод, что царил часто, Антона не брал. А ведь стоило догадаться раньше, ведь от обычного человеческого тепла магический снег и лед не таял таким образом. — Как? — вопрос, прозвучавший в тишине едва слышно.       Арсений был растерян. Все это время он мучился, боялся, пытался принять себя, считал Антона безумным, в то время как тот сам оказался не простым. Внутри смешались чувства, Арсений отвлекся, забыв уже о собственной магии, думая только о чужой. Непонимание порождало злость, а то горькую обиду, за которым тянулось оскорбление, прилипая к сознанию отвратительной кляксой. Зачем был устроен этот длинный спектакль? Чего Антон пытался добиться?       Видя, что Арсений замер, Антон подошел, наконец, к нему, взмахивая рукой, и комната приняла свой обычный облик. Лед и снег растворились, словно ничего магического и не произошло, даже теплее стало. Нерешительно подняв руку, Антон дотронулся до плеча Арсения, увлекая за собой, и тот позволил вывести себя из зала. Они шли по коридорам, встречая любопытные взгляды слуг, но те молчали и спешили по своим делам. Остановившись возле дверей, Антон открыл их, заводя Арсения в свои покои. Он усадил его в кресло, а сам опустился рядом на пол, смотря снизу-вверх виноватыми глазами. Арсений молча глядел на него, не желая начинать первым, а в голове появились мысли и вовсе уйти, не дожидаясь объяснений. — Я такой с рождения, — начал Антон, пересилив себя. — Как и ты. Только меня не испугались, и родители смогли мне помочь, научили жить с магией как с неотъемлемой частью себя, которая мне может помочь. — Почему ты не рассказал мне? — голос Арсения упрекал и был холодным, но каждый считал это справедливым.       Антон тяжело вздохнул, опуская взгляд. Сейчас он был совершенно другим, нежели чем показывался ранее Арсению. Он всегда был требовательным, во всех смыслах большим, мог вселить страх, не терпел к себе дерзкое и пренебрежительное отношение, его уважали, а теперь Антон сидит на коленях, боясь поднять глаза, мнется и пытается спрятаться, уменьшиться. Он раскаивается и это видно, но боли от молчания не пересиливает. — Я не распространяюсь о своей магии, как и слуги, но их никто не просил все скрывать настолько сильно. Только когда ты приехал, я попросил их молчать обо мне, это было один раз. Стараюсь сохранить эту тайну как можно дольше. А когда увидел тебя, напуганного, ненавидящего себя, не умеющего контролировать, то захотел помочь. Мне казалось, что если ты увидишь не страх, ненависть и презрение, а поддержку обычного человека, то тебе станет проще и ты сможешь научиться, справишься со страхами. Я думал, у меня получилось, но то было еще до свадьбы. Я сделал все неправильно, прости.       Положив теплые ладони на колени Арсения, Антон уперся в них лбом, прерывисто дыша. В голове засела мысль, что он не искупит свою вину, что с каждым днем росла, как снежный ком, и сейчас была слишком большой, чтобы с ней справиться. Может, когда-нибудь в будущем, спустя года…       Арсений молчал, растерянный еще больше. Антон проявлял заботу часто, касался, позволял обнимать, укутывал теплом только взглядом, но то, как он вел себя сейчас не сравнимо с тем, что было ранее. Арсений коснулся дрожащими руками его волос, привлекая внимания и, когда Антон посмотрел на него, поднял его голову, аккуратно держа за подбородок двумя пальцами. Им нужно говорить, видя друг друга, как бы тяжело это ни было. — Долго ты собирался скрывать от меня? — спросил Арсений, отстраняясь. — Пока не примешь себя. — Это очень долго. Такого могло и вовсе не произойти. Ты не собирался мне рассказывать, верно? — Нет, послушай, — Антон взял ладони Арсения в свои, сжимая. — Я хотел, правда. Каждый день, особенно когда ты в себя не верил, я хотел показать, что все возможно, но тянул, а после перестал понимать, действительно ли это будет к лучшему. И я понимаю твою злость, твою обиду, и прощения не прошу, просто пойми меня, точнее, попытайся. И не отдаляйся навсегда. Если нужно время, то я готов ждать, но не всю жизнь. — Я не знаю.       В голосе усталость и Антон не собирается давить. Касается губами ладоней, а после поднимается, отходя к окну. Он смотрит на привычный пейзаж, не осознавая, не видя его, стоит спиной к Арсению, боясь, что оступился слишком сильно, что зашел далеко и исправить ничего нельзя. Антон глупо надеется на отходчивость, эгоистично веря, что Арсений сможет его не только понять, но и простить. Он же хотел как лучше, да только помощь нередко оборачивается против тебя. — Что было в том письме? — спрашивает Антон, разрушая затянувшуюся неуютно тишину. Ответа он не ожидает.       Арсений молчит, а после подает голос, что звучит тускло и тихо. — Ничего нового. Он уехал же сразу после свадьбы, едва ли задержавшись на сутки, ничего мне не сказал. Мы не говорили несколько месяцев, я не получал от него писем, но тут он сделал какое-то исключение.       Прервав самого себя, Арсений собирается с новыми силами, чтобы продолжить. Ему грустно осознавать, что рана, начавшая затягиваться и перестав причинять боль, оказалась теперь разбережена. — Можешь прочитать, если интересно, — продолжал он, но даже не шевельнулся, чтобы достать проклятый лист бумаги. — Просто, когда я его читал, то словно вновь оказался ни на что не имеющим права, ничего не значащий, тот, кого нужно скрывать, без свободы и олицетворением разочарования. Не знал, что он может до сих пор на меня так влиять.       Антон плотно сжал губы, что дрогнули от чужих слов. Он увез Арсения далеко, да только это не могло его защитить и оградить от того, что было в прошлом, тем более от семьи, пусть и такой ужасной и маленькой. Но Антон может поддерживать, быть рядом, если ему все еще это позволено. — Я думаю, что ты заслуживаешь больше, чем я могу дать, — с грустной улыбкой произнес он.       И пусть слова звучат как цитата из романа, которыми девушки зачитываются вечерами при свечах, а после обсуждая на скучных балах. Арсений ее принимает, чувствуя искреннее раскаяние и поддержку, однако не понимает всех действий Антона до конца, но он готов постараться. Он не виноват, что ему достался такой муж, но повезло, что Арсений влюбился.

***

      Арсений простил.       Он долго и много молчал, говоря лишь со слугами, не сторонился Антона, но и не стремился к нему, давая себе время. В голове мыслей сотни, осознать чужой скрытый дар не просто, тем более, когда сам с похожим.       В детстве Арсений не мог понять, почему устроить снегопад в комнате — это плохо, почему нельзя кататься по ледяному полу и лепить снеговика. Подобные игры обрубались на корню, и ребенку такое понять трудно, только пытаться мириться. В детстве не осознаешь, что это опасно, что это ненормально. Со временем пришла и ответственность, и страх, и больше не хотелось лепить снеговика, только забиться в угол и исчезнуть, избавиться от проклятия. Когда вырастаешь, боишься остаться одним, будучи не таким, отличаясь слишком сильно, чтобы просить людей мириться.       Так в жизни — больно. Изо дня в день смотреть на дрожащие руки, с которых стянул перчатки, видеть презрение и отвращение. Но ужаснее всего, что привыкаешь к такому, считая, что иначе нельзя, что справедливо, пусть и быть таким не собственный выбор.       И все для того, чтобы понять, что это не так.              Антона не боялись. Никто. Он не был ходячей катастрофой, причиной проблем и огорчения, он никого не подвел, оказавшись особенным, иным. Антон обращал свою уникальность себе на пользу, как те люди, что очень гибкие, могут открыть дверь ногой. Перестав скрывать, он зажигал камин и свечи почти по щелчку, бродил в темноте, освещая путь огнем на ладони, согревал воду для ванны. И не было пожаров и ненужных искр, все естественно и легко, без ужасающих и опасных последствий.       И как Арсений не догадался? Антон не боялся холода, он словно наслаждался морозом в покоях, его прикосновения всегда были горячими, а от его касаний все таяло. Как бы он не скрывал внешние проявление, избавиться от того, что было частью его — невозможно, но это ускользнуло от глаз. И так было миллионы раз.       Что бы Антон ни говорил, как бы Арсений ни злился, сколько бы раз не терялся, но магия перестала жить собственной жизнью. Появляясь неосознанно только, когда чувств было слишком много, она влилась в жизнь Арсения как что-то естественное, точно так же, как у Антона. Столь трудный путь, длинною во все существование, закончился, и начался совершенно иной, наполненный спокойствием и легкостью. Уже и не существование вовсе.       Арсений свое молчание закончил одним вечером, бродя по замку и наткнувшись на Антона, стоящего на балконе. Горел красным закат на горизонте, звуки затихали, только цикады начали свою песню, а на темном лоскуте неба уже зажглись первые звезды, составляя компанию одинокому, тонкому месяцу. Антон смотрел на алые облака, окрашенные заходящим солнцем, и дышал глубоко, пытаясь освободить потяжелевшую голову от рабочих мыслей, после нелегкого дня, наполненного несколькими заседаниями Совета и огромной волокиты документов. Арсений замер в зале, смотря на такого Антона, а после тихо подошел к нему, касаясь рукой открытой двери. Он все еще не замечен и в голове детские мысли напугать, но желания нет. Арсений подходит слишком близко и встает рядом, касаясь чужого плеча своим. Антон вздрагивает, все-таки напуганный неожиданностью, но вскоре с удивлением смотрит на спокойного Арсения. — У тебя нет больше тайн? — спрашивает Арсений, поворачивая голову.       Антон качает головой, а на лице расцветает улыбка.       Они стоят очень долго, смотря после на звездное небо, и молчат, касаясь друг друга.       И все меняется спустя несколько часов, и льется уже дальше иначе. Только вернув нежность между собой, Антон и Арсений поняли, как им ее не хватало. Тех самых поцелуев одними губами в щеку, времени вдвоем, иногда в тишине, когда слишком уставали. Каждый чувствует и понимает, что ступили на новую дорожку, шуршащую им о наивности и в противовес о могущественной силе, что будет сопровождать их очень долго.       С каждым днем быть друг с другом становилось проще и приятнее, а поодиночке — пусто. Окрыленный и светлый отныне Арсений, будто наконец проснувшийся до конца, пытается сделать все, что упустил. Поэтому Антон сидит в кабинете один, когда дверь без предупреждающего или вопросительного стука распахивается, и сияющий Арсений врывается в комнату. Антон смотрит с вопросом в глазах, недовольный от легкого испуга и что он теперь отвлечен от дел. Но Арсений облокачивается о стол, нависая, не боясь помять бумагу, а во взгляде пляшет огонек. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Антон, когда тишина затягивается. — Твое время и внимание.       Антон кивает и ждет, но сам не знает и не понимает, чего именно. А Арсений вытягивает руку и над ладонью начинают кружиться снежинки, складываясь постепенно в шар. Антон, признаться, давно не видел Арсения, использующего магию, оттого не сразу понимает, почему ему кажется это странным, хотя сам факт применения магии намеренно уже удивляет. Но кабинет оставался в своем обличие, не было ветра и снегопада, комната не покрывалась льдом, не становилось даже холодно. Только горящие глаза Арсения, следящего за собственными действиями. И Антон смотрит внимательнее, наклоняясь вперед, тем самым допуская ошибку: Арсений бросил образовавшийся снежок ему в лицо. Снег попадает на волосы, ресницы и глаза, холодными каплями стекая после по шее за ворот, а не растаявшие снежинки неприятно лежат на коже, уже начиная плавиться. Антон недоволен и слегка рассержен, он стряхивает остатки снежка с себя и стола. Арсений со смехом обходит стол и помогает, холодными пальцами касаясь волос и носа. — Я впервые надеюсь, что ты это сделал случайно, — бурчит Антон, смотря исподлобья. — Отнюдь, — продолжает смеяться Арсений.       Он вплетает пальцы в волосы, убирая снежинки, а после его движения замедляются, становятся плавными и тягучими. Действия приятные, и Антон не жалуется, молча следя за мужем, ощущая, как от смущения начинают гореть щеки. Арсений и сам меняется в лице, смотря завороженно и трепетно, не замечая, как Антон замирает взглядом на его губах. Он все играется с волнушками, пропуская пряди через пальцы, спускаясь глазами ниже слишком поздно, видя теперь и скрывшийся чужой язык за губами. Он задерживает дыхание, а пойманный Антон встает, нависая, и медленно приближается к приоткрытым чужим губам. Арсений сам сокращает расстояние между ними, которое было и так мало.       Поцелуй в начале нерешительный, больше напоминает лишь касание, но Антон начинает напирать, и целуются вскоре они крепко, с интересом ловя реакцию и шумные выдохи. Арсений не держит руки при себе. Те гуляют по чужому телу, периодически цепляясь за жилетку, то ли с намерением ее вовсе снять, то ли стараясь удержаться на ногах, что от чувств словно готовы вот-вот подвести хозяина. Антон вжимает Арсения в стол слишком сильно и угол больно впивается второму в бедро, поэтому Антон приподнимает его, усаживая на стол, услышав шипение. — Стой, стой, стой — оторвавшись от губ, шепчет Арсений, дыша тяжело.       Он цепляется за шею Антона, запускает пальцы в волосы, гладит скулы, чтобы слова не оттолкнули, чтобы руки показали, что нужно остановиться, а не прекратить. — Ладно, — соглашается Антон, переводя дыхание, держа за талию Арсения. — Я пойду, хорошо? — Да.       Арсений целует в последний раз, больно врезается в губы, оттягивая и кусая их, а после, соскочив со стола, выходит из кабинета, желая осмыслить то, что произошло.       Антон садится на кресло, но даже не думает о бумагах. Он пытается осмыслить произошедшее, пальцами касается саднящих губ, растянутых в улыбке, а руки до сих пор будто сжимают в объятиях Арсения. И как они дошли до такого?       Работать больше не получается, только думать и прогонять пять минут поцелуя, сладкого и болезненного от укусов, стараясь побороть желание продолжить. Хочется осмыслить, понять, что произошло, а не действовать в моменте, не разобравшись.       И Антон думает, выбираясь в сад, вскрывает чувства перед самим собой, выуживает глубоко спрятанное на свет. Он понимает, что живет с приятно трепещущимся сердцем при виде Арсения уже давно, переживать так просто за человека перестал тоже давно, а ждать времени наедине вместе стал, опять же, давно. Все началось слишком давно, плавно вплетясь в жизнь, что осознать и уловить сразу не получилось. Только сейчас, когда сделан первый шаг был Арсением, все вскрылось, но это не больно. Это не секрет, не тайна, которую следовало рассказать сразу, и за такой поступок вина все еще сжимает душу, но то прошло, его простили. И он влюблен. Окрылен чудесным чувством, погряз в человеке, что в начале только оскорблял и казалось, будто ничего, кроме выгоды они не получат друг от друга, и то выгода была спорной. А сейчас они почему-то одни слишком долго, но зато точно знают, чего хотят.       Странно осознавать, что, будучи в браке, любовь пришла намного позже. Во время свадьбы было нечто трепещущее, но не сформированное, сама подготовка будто тянула их к ненависти и равнодушию, а любовь расцвела лишь после долгого времени. Для всей страны они стали семьей с гармонией, а на деле жили как соседи, которые и работали ко всему прочему вместе. Стоило задуматься об этом, как становилось грустно, что обстоятельства сложились именно так. А теперь это ушло.       Вечером, уже находясь в кровати, но не спеша спать, Антон сидел с книгой на коленях, но думать о тексте не получалось. Зачем ему чужая история любви, когда появилась своя? Он глупо улыбался, проматывая воспоминания, как в дверь постучали. К его удивлению, за ней был Арсений, не дождавшийся какого-либо ответа, который вошел, захлопнув ее за собой, и не спеша подошел к кровати. — Почему ты вошел не через общую? — спросил Антон, следя за тем, как Арсений садится на край рядом с ним, будучи в одной спальной легкой прозрачной рубахе.       Тот пожал плечами, а щеки порозовели от появившегося румянца. На фоне бледной снежной кожи это смотрелось слишком красиво, чтобы не позволить себе коснуться кончиками пальцем. — Я много думал о произошедшем днем, — назвать вещи своими именами для Арсения было почему-то до сих пор смущающе. — И понял, что хочу большего. Не только потому, что надо…       Антон смотрел с улыбкой, понимая, к чему тот ведет. Закрыв книгу и отбросив ее подальше, он потянул руки к Арсению, помогая ему забраться на кровать полностью и усаживая его на свои бедра, нежно держа за талию. — Уверен, что не из-за слухов? — спросил Антон, пальцами спускаясь ниже. — Иначе бы вошел не из коридора.       Пойманный с поличным, Арсений недовольно пробурчал что-то, щипая Антона за бок. Но тот лишь рассмеялся, после целуя, нежно и с улыбкой, что быстро пропадает, стоит осознать наконец-то, что происходит.       Арсений углубляет поцелуй, проникая языком в чужой рот, давит на плечи, чтобы Антон откинулся на подушки. Холодными пальцами проникает под рубашку, от чего Антон вздрагивает, а Арсений, оторвавшись на мгновенье и хитро улыбнувшись, намеренно покрывает ладони льдом, от чего Антон даже шипит, стоит ему почувствовать, как руки скользят по груди. Он сам нагревает свои пальцы, забираясь под рубаху, ведет ими по ребрам, пересчитывая и обжигая, а после тянет ненужную одежду, заставляя Арсения оторваться от губ и поднять руки. Тот сам тут же тянет Антонову рубаху, и откидывает в сторону, что сделал и сам Антон, даже не смотря, окажется ли на полу ткань или все же останется на кровати.       Они врезаются в губы, ведут им понятную, но бессмысленную борьбу, отвлекая друг друга руками, контрастирующими на чужой коже, изучающими тело. Они дрожат, испытывая и ощущая слишком много за раз, и дышат тяжело, не давая себе времени на отдых.       Оторвавшись в очередной раз от губ, Арсений, вместо того, чтобы вернуться к поцелуям, склоняется ниже, прикусывая кожу на шее. У Антона грудь поднимается слишком отчетливо и шумно, он зарывается пальцами в его волосы, сильно сжимая каждый раз, когда Арсений засасывает кожу слишком сильно, и ощущения граничат с болью.       Антон чувствует, как их влажные члены трутся друг об друга, и тянется рукой к ним, охватывая сразу оба. Арсений вздрагивает и смотрит в глаза, темные в свете нескольких свечей, как и его собственные. Стоит Антону начать двигать рукой, как дыхание Арсения учащается, он дышит через рот, и смотреть на открытые губы, не сдерживающие вскоре тихий стон, Антон готов долго. Но слышать хочется больше, а выбить еще стоны не получается, поэтому Антон переворачивает их и нависает над Арсением, не сразу осознающим, что произошло, на столько он погряз в ощущениях.       Взъерошенные темные волосы разметались по подушке, взгляд из-под длинных ресниц затуманенный, а ледяная во всех смыслах кожа похожа на самое желанное полотно, при виде которого хочется творить. И Антон не боится, что его художество все испортит, поэтому смело присасывается к коже, но слышит только сопение и бормотание, в котором не разобрать, имя ли его было сказано или то лепетание восхищения. Чувствовать, как собственные волосы стягивают, захлебываясь в ощущениях, слишком приятно, чтобы не желать большего. Антон раздвигает ноги Арсения, усаживаясь удобнее между ними, целует во внутреннюю часть бедра, оставляя и там алеющий засос, что расцветает слишком красиво в одиночестве. Арсений красивый целиком, стройный и холодный, прекрасный, получающий удовольствие, и это выглядит великолепно. Он — искусство, к которому можно прикоснуться, которое можно сделать еще краше, и от этого сердце точно также трепыхается, как и от мимолетных касаний в жизни, уделенному вниманию. А теперь Антон ловит не крохи непонятных еще чувств, а целую любовь, что сейчас грязная и пошлая, но от того не менее прекрасная.       Оставив бедра в покое и налюбовавшись Арсением, Антон губами касается головки, стараясь следить за чужой реакцией. Сведенные от новых ощущений брови сияют разрешением, и Антон продолжает: лижет широко, проходится слишком слюняво, берет меньше, чем наполовину не сразу, дразнясь и играясь. Оно того стоит, лишь бы видеть, как Арсений закусывает губу, а после тянет руку к чужим волосам, но не давит. Его нерешительные и неумелые действия забавляют. Антон отстраняется, любуясь, и ловит взгляд Арсения, заставляющий расплыться в улыбке. — Вспомнил, как ты хотел извиниться передо мной за завершение бала, — на немой вопрос отвечает Антон, подползая выше. — Стало интересно, как ты собирался это сделать?       Он издевается и ему это нравится. Нравится видеть сверкающие предупреждением глаза и слышать возмущенное дыхание. Красивый в любом виде, но остановиться сейчас, когда можно сделать лучше, невозможно. Антон склоняется к уху, дышит, целует мочку, после прихватывая ее губами, прежде, чем прошептать: — Если хочешь, чтобы слуги знали, то помоги им, — все еще намекает на приход через дверь из коридора.       Не смотря и не желая услышать ответ, Антон возвращается к члену, заглатывая теперь больше и помогая себе рукой. Арсению слишком хорошо, он забывается и отдается ощущениям, отдается Антону, и возможно его слова тут не причем, но он стонет, тихо, не ожидая от самого себя, а после и не старается сдержать, как ранее. Чувств слишком много, чтобы пытаться их скрыть, и это тяжело, особенно, когда просят не стесняться.       Арсений красный от остатков смущения, что сошло на нет. Он был рад, когда Антон смотрел лишь пару раз, заглатывая член, и не видел, на сколько сконфужен был Арсений и как ему было неловко. А сейчас хотелось наоборот встретиться с глазами, темными из-за света и возбуждения, но все слова, если бы на них хватило смелости, исчезли. Глядя на Антона из-под ресниц, видя спутавшиеся волны волос, скручивающиеся местами в кудри, чувствуя, как внутри его рта жарко, забыть можно и не только просьбы. Арсений касается чужой скулы и тянет на себя, впечатывает в свои губы, ощущая соленый привкус, но как бы странно и непривычно ему не было, прекращать и не думает, опрокидывает на себя Антона, что едва успел выставить руку для опоры и не задавить телом забывшегося Арсения, что языком пытается огладить весь рот. И он уже не спешит что-то изменить, покорно отвечая, задыхаясь.       Чувствуя, что на грани, Арсений кладет руку на их члены, пытаясь повторить то же, что и Антон. И если в первый раз было довольно сухо, отчего движения почти отдавали болью, то теперь, после Антоновых ласк, ощущения и без того другие. Ладонь Арсения меньше, поэтому Антон накрывает его своей, и от контраста кожи вздрагивают оба. Арсений ледяной не как обычно, но в сравнении с Антоном, все такой же холодный, и их движения смешиваются, принося удовольствие.       Арсений достигает оргазма первый, пачкая сразу два тела, и обмякает, отдавая всю власть Антону. Тот перехватывает инициативу в поцелуе и додрачивает только себе, после ложась на постель и стирая сперму с них обоих чьей-то рубахой, упавшей на пол не до конца и висевшей с краю кровати.       В комнате слишком жарко, поэтому Антон тянется к Арсению, обнимая его большой ложкой, наслаждаясь исходящей от него прохладой. Они успокаивают дыхание, приходя постепенно в себя, до сознания вновь ничего не доходит, но в этот раз обдумать в одиночестве ничего не хочется. Накрыв их одеялом, Антон располагается на подушках, прижимая Арсения к себе и целуя его в плечи, легко и нежно, после, повернув голову Арсения и приподнявшись, оставляет особенно трепетный и долгий поцелуй на его губах. Арсений улыбается, отвечает лениво и вскоре засыпает, утомленный этим днем.       Прекрасным днем.

***

      Утро наступает для них поздно. Яркие лучи солнца бьются в окна, скользят по полу, врезаясь в мебель и зарываясь в ковер, прежде, чем поначалу ласково коснуться одеяла, смятого и сбитого, прикрывающее тела в паре мест, а после уже самих супругов. Антон и Арсений лежат в обнимку, сплетясь ногами и руками, но, когда они засыпали, то это выглядело нежно и мило, сейчас же, неоднократно перевернувшись, их позы выглядели довольно неудобно: рука, придавленная плечом, странно подогнутая нога, а голова правильно покоилась на подушке. Просыпаясь, они со стоном отстранились — было не понятно, кто пробудился первым, движения одного выдернули из сна другого. Щурясь от солнца, они сели, неприкрытые и грязные, все еще смущенные, непривыкшие к подобным утрам, но довольные.       Одевались они долго: пока слуги наполнили ванны, пока они принимали их, пока им накрывали на стол в беседке, прошло достаточно времени, за которое пришло осознание. Прошедшая ночь картами воспоминаний шелестит перед глазами, напоминая о самых дрожащих моментах. Повторялись любимые поцелуи и касания, звучали стоны и слова в ушах, заставляя краснеть и смущенно прятать взгляд, проходя мимо слуг во двор в беседку.       Казалось, что все предыдущие молчаливые вечера вместе не были на столько комфортными, как тишина, что повисла над ними сейчас. Они не проронили ни слова за завтраком, только ловили долгие взгляды друг друга, вырывая легкие улыбки. Было по-прежнему жарко, и Антон воровал еду и напитки Арсения, смотря хитро и довольно.       Весь их день прошел в неге и был словно из сказок, что читают детям, когда хотят поведать о счастье.       Антон махнул рукой на свои обязанности. У него есть это маленькое право забыть обо всем на день, а аукнется оно ему только на следующий день, а может и нет. Он потащил Арсения в зал, в самый далекий, двери которого удалось отпереть не сразу, а ключ скрежетал в замке долго, проворачиваясь туго. Антон, оказавшись они вновь одни, своровал поцелуй, а после вышел в центр зала и раскинул руки. — Я хочу слепить снеговика, — заявил он с широкой улыбкой, что собиралась лучиками у глаз.       Перед Арсением стоял не король и не кто-то из знати. Этот человек был счастливым и большим ребенком, что требует желаемое в эту же минуту и не позже.       Страх пытался отравить этот момент, но свои щупальца протянуть далеко не смог — те обрубались даже не уверенностью — чем-то большим и сильным, что слова не подобрать. Топнув ногой, Арсений смотрел, как пол покрывается ровным слоем льда. Он подошел к Антону, чуть не упав, поскользнувшись, но его вовремя прижали, обнимая и придерживая за талию. Чуть отстранившись, Арсений глазами попытался что-то спросить, но, не преуспев, вытянул руку ладонью вверх, другой начиная выводить спираль над ней. Из-под пальцев посыпались сверкающие снежинки, формируясь в одну большую. Блеск отражался в глазах Антона, смотревшего почти без моргания и задержавшего дыхание. Хотелось пошутить над ним, совершить шалость, но Арсений отгоняет идею, подбрасывая снежку вверх и та рассыпается, превращаясь в снег, что крупными хлопьями летит на ледяной пол, покрывая его белым одеялом.       Антон смотрел, вертя головой, с глазами, полные восторга, а Арсений смотрел на него, а после взгляд упал намного ниже лица. Он рассмеялся, отходя, его громкий смех эхом разносился в пустом далеком зале, в котором даже мебели особо не было. Антон смотрел вопросительно, отрываясь от падающего в помещении снега. — И как ты собирался лепить снеговика? — чуть успокоившись, спросил Арсений. — Или ты умеешь делать водовика?       Он глазами указал на пол, и Антон опустил взгляд. Лед под его ногами растаял, образуя неровную кляксу обычного влажного паркета. Антон подхватил чужой смех, но не так заразительно, даже немного грустно. — Я постараюсь с этим справиться, — сказал он, шагая на лед и глазами прося заделать дыру. — Ну, смотри.       Снег уже лежал сугробами, переливающимися на солнце. Разойдясь по разным углам, чтобы не мешать друг другу, Антон и Арсений начали катать его, превращая снежок в ком. Они поскальзывались и падали, вставали со смехом после, катя комы снега к центру, ловили друг друга, намеренно идя, чтобы украсть поцелуй. Снежинки путались в волосах и каждый из них не стремился побороть желание запустить в них пальцы, чтобы стряхнуть снег, а на деле притянуть и поцеловать в нос. Хрустело под ногами белое одеяло, следы на льду исчезали под новым снегом, что падал и падал, и никто не хотел, чтобы он прекращался.       Три кома разных размеров собрали в фигуру, водрузив друг на друга. Круглыми наколдованными ледышками Арсений прилепил глаза и пуговицы, а снежные веточки послужили руками. — Давай стащим из кухни морковку, — предложил Антон, смотря на сие творение. — Зачем? Не будет же он тут вечно стоять, — Арсений пальцем рисовал рот, даря снеговику выпирающие передние зубы.       Антон согласно, но расстроено кивнул и стал лепить снежки, которые после станут ножками. Сделав это, он встал и отошел в сторону, оценивая. Арсений последовал его примеру, вставая рядом, приваливаясь к чужому, но успевшему полюбиться плечу. — Доволен? — спросил он, переводя на Антона взгляд. — Доволен.       Взмахнув рукой, Арсений остановил снег, но решив, что со снеговиком разберется позже. Он смотрел на руки из веток с четырьмя концами-пальцами, на слепые ледяные глаза и отсутствие носа, когда в него прилетело нечто холодное, попав точно в лицо и глаза, стекая каплями по лицу. Проведя рукой, Арсений понял, что то был снег и посмотрел на Антона, сложившегося пополам от хохота. Продолжая отряхивать волосы от снега, Арсений двинулся к нему, но Антон уже оказался возле двери, готовый выскочить в коридор. Арсений бросил в него наколдованный снежок и тот скрылся, убежав и прикрыв за собой дверь. Арсений двинулся следом.       Они бежали по лестницам мимо залов, пробегали сквозь них, бежали по коридорам. Слуги отскакивал к стенам, пропуская их и прижимая к себе вещи, смотрели им вслед кто с улыбками, а кто недоуменно. Арсений все никак не мог Антона догнать, пара брошенных снежков в него не попали, а случайно задеть слуг не хотелось, как и отставать. Они выскочили во двор, Арсений едва успел оглядеться и понять, куда убежал Антон, вынужденно остановившись, а после побежал в поле.       Трава кололась, солнце пекло, но в движении было хорошо. Сердце бешено стучало, дыхание сбилось, но было немного все равно. Арсений почти догнал, схватился за жилетку, но Антон умудрился ее расстегнуть и выпутаться из рукавов, оставляя ее в чужих руках и уносясь в вперед. Но далеко убежать не удалось, и он оказался в капкане крепких холодных рук, что прижали к спине, заставляя упасть на землю. Было неприятно, они ударились и испачкались, но вместо возмущения только рассмеялись, даря смех друг другу и ветру, что тут же унес его ввысь слабым порывом.       Они целовались, лежа в траве, нежась в объятиях друг друга и солнца, что впервые за много дней пряталось за облаками, иногда появляясь из-за них. И не нужно было громких слов, которым еще не время.       Арсений не думал, что когда-нибудь наступит момент, в котором он не будет себя бояться. Не думал, что будет любить и, что важно, будет любимым. Он все еще учится, но не один. И от этого в сердце разливался покой.       Антон не думал, что брак по расчету обернется ему счастьем, как в мечтах, что он воображал перед сном в детстве. Не думал, что найдет такого же особенного, как сам, и тем более того, кто будет его необычнее характером, а не магией. И от этого в сердце разливался покой.       Переплетенные судьбы, будучи одинокими раньше, слились в одну нить, конца которой еще нет. Растопив сердце другим, они забились в унисон, колдуя песню, которую после забудет мир. А может, она останется в памяти многих и напишется в книгах.