Огнем по холодному сердцу

      Антон любит этот сад, что расположился подле замка с восточной стороны. Ясными утрами лучи солнца, пробиваясь поначалу сквозь листву, кривыми полосами и пятнами падают на веранду, стол и посуду, а еще слепят глаза. Прохлада деревьев облегчала привычную жару или тепло, присущее его королевству; иногда ветерок тоже спешил подарить свою ласку. Пахло всегда вкусно: то были цветы, ягоды и фрукты; пели птицы, жужжали насекомые (вот тут романтика пропадала, так как мелкая живность мешалась, особенно, когда на столе была еда). Прогулка меж кустов, клумб и деревьев всегда успокаивала, словно среди зелени и цветов исчезало все остальное за пределами, будучи будто огороженным куполом от мира. Даже в дождь находиться было приятно, рискуя промокнуть и заболеть после, ведь иногда и беседка не спасала, если ливень был косым и затоплял все через прорези меж балками; каменные дорожки тонули в воде, что питала землю воодушевленно, и та не справлялась, образуя на поверхности лужи-болота.              Слуги накрыли на стол, не стесняясь переговариваясь между собой. Но после того, как они удалились, Антон просидел в одиночестве долго. Вчера они приплыли только к вечеру и поели на корабле, поэтому Арсения он не видел после того, как показал ему покои. Он не раз еще повторил про свою просьбу на счет совместных завтраков, обедов и ужинов, на что получил недовольное согласие, однако же сейчас компанию ему составляли разве что кусты. — Оксана! — окликнул он проходившую мимо девушку. Та подбежала с поклоном, готовая слушать. — Почему Арсений не спустился?       Прозвучало неоправданно обвинительно. Оксана растерялась, но медлить с ответом не стала: — Ваше Величество, он отказался. Попросил принести ему в комнату еду, если это возможно, но Вам не говорить.       Антон только со вздохом кивнул. Спрашивать дальше не за чем, но Оксана все равно не спешила уходить, хотя от нее уже ничего не требовалось. Антон посмотрел на нее, подняв бровь, без слов спрашивая, что ей нужно. — Можно вопрос? — осмелилась она, замявшись и изучая ткань собственного простого платья. — Почему в комнате Его Высочества лед и снег? — У него такой дар. Зимний, морозный, уникальный, — Антон не стал юлить и что-либо скрывать, говоря на чистоту и с легкой улыбкой, вспоминая белые узоры, что украшали все вокруг.       Оксана закивала, отступая, собираясь уходить. Но не успела она сделать и несколько шагов, как ее вновь окликнули. — Он думает, что такой один и поэтому боится себя. Передай остальным, чтобы они как можно меньше обращали на его дар внимание.       Антон озвучил еще несколько просьб и отпустил Оксану, что с тихой песней унеслась в сад, в который шла до этого.       Дожидаться Арсения Антон, конечно же, не стал. Позавтракав, он прогулялся между деревьев, чтобы не ворваться в чужие покои разозленным, боясь в таком случае наделать много ненужного. Не скоро, но Антон поднялся к Арсению и постучал в дверь. Вот только ему не открыли, даже шагов не было слышно, какого-либо движения. Повторный стук был более настойчивым, однако и он остался без внимания. — Арсений, будь добр открыть, — вчерашний переход с официального тона Антон воспринял серьезно и забывать о нем не собирался.       Но ответом была тишина. — Арсений, я могу войти с другой стороны, где двери не запираются. Мне не хочется врываться, я хочу, чтобы ты меня впустил.       Постояв еще пару минут, Антон зашел в свои покои, двери которых находились рядом, и осторожно открыл внутренние, позволяющие попасть в чужие комнаты. Те поддались не сразу, и Антон было подумал, что Арсений как-то их заставил мебелью, но треск и ледяной воздух, вырвавшийся из щели, мигом опровергли подобные мысли.       Гостиная была покрыта тонким слоем льда, по которому Антон ступал очень осторожно. Войдя в спальню, он все же поскользнулся и с трудом удержал равновесие, коснувшись пальцами снега. Если же гостиная была лишь во льду, то в спальне словно прошлась метель. Небольшие сугробы сверкали на солнце, от большого количества яркого белого болели глаза. Комната также была во льду, но более плотном, он уже не трещал, только и Антон шел в разы осторожнее.       Арсений лежал на кровати, свернувшись под одеялом, лишь макушка выглядывала. Он был повернут к Антону спиной, и тот решил, что менять этого не будет, и сел со своей стороны, смотря на чужое скрытое тело. — Арсений, — позвал он, но уже аккуратнее, чем раньше, и позволил в голос добавить нежности. — Прошу, повернись. Не молчи.       Тот пошевелился, но не более. Словно показывал, что не спит, не умер, но разговаривать не хочет. Антон тяжело вздохнул, взобрался на кровать полностью, сев по-турецки, но не приближаясь сильно, тем более не касаясь. Так просто было удобнее говорить. — Это не могло произойти без причины, верно? — вопрос Антон задал почти в пустоту, не рассчитывая на ответ, поэтому паузу сделал очень маленькую. Спрашивал он не спеша, прощупывая почву, пытаясь понять, в каком настроении Арсений. — И ты испугался? Не смог выйти? Ты не ел даже, так?       Оглядевшись, Антон увидел поднос на столе, практически пустой в плане еды, поэтому на этот счет успокоился, отмечая, что и лед на дверях сильно треснут и сломан. — Слушай, я не рассчитывал на то, что ты сразу овладеешь своим даром. И если ты боишься, что я рассержусь, то не стоит. Это не страшно, не ужасно… — Тут все во льду и снегу, — пробурчал Арсений, чуть выползая из-под одеяла, но так и не поворачиваясь. — Так и магия твоя такая, — Антон впервые обозвал его дар так и тут же пожалел, даже сквозь одеяла видя, как тот напрягся. — Я называю вещи своими именами. Арсений, я, конечно, могу много и долго говорить, но все это будет бессмысленно. Ты можешь поговорить со мной?       Арсений лежал без движения еще какое-то время, но вскоре повернулся, сбросил одеяло в ноги, показывая свою ночную рубашку, сел ровнее, облокачиваясь на подушки, но не смотря на Антона. Свой потерянный взгляд он направлял куда угодно, кроме того, кто сидел рядом и смотрел внимательно и с добротой в глазах, с тем, от чего отвык и не знал в полной мере. — Что произошло? — спросил не громко Антон, борясь с желанием придвинуться еще ближе и коснуться руки или плеча. — Приснился плохой сон, — донесся после молчания тихий ответ.       Еще раз внимательно осмотревшись, Антон заметил, каким мутным все же был лед и каким по истине ужасающе холодным на вид был снег. А ощущение, что такое могла сотворить метель, дополняла столь грустную картину. — Всего лишь воображение, а последствия… — бросил словно в никуда Арсений.       Не выдержав, Антон подвинулся, касаясь чужого плеча, чувствуя сквозь легкую свободную ткань прохладную кожу. Арсений посмотрел на него, проследив от чужой горячей руки до зеленых глаз, находя в них нежное беспокойство и поддержку, которую принимать не хотел. Просто потому, что не понимал полностью Антона, его мотивов и мыслей, что он действительно не плохой, что его проклятье — это дар. — Это не «всего лишь», — слова Антона были спокойными, убеждающими. — Ты в новом месте с новыми условиями, тебе не привычно. И плохие сны бывают сильные. Да, это лишь воображение, но не стоит стыдиться того, что ты его испугался. — Мой страх, любые мои эмоции порождают вот это, — Арсений указал на комнату. — И в моем случае… — Ты человек. Да с особенностями, но ты человек. А люди боятся даже снов и тоже способны на последствия от страха, пусть чаще это поступки. Ты только превратил комнату в прохладненькое место.       Арсений нахмурился. В голове образовалась мысль после последних слов, заставляющая засомневаться. Недоверчивость поселилась внутри, вынуждая задуматься. — Тут же очень низкая температура. Слуги едва ли пробыли здесь пару минут. Неужели тебе не холодно? — спросил он, внимательно смотря на Антона.       У того кожа не была красной от мороза. Антон как-то странно потупил глаза, но вскоре с улыбкой покачал головой. — Не так уж тут и холодно. Мне просто прохладно, но приятно.       Арсений ничего не ответил. Он подобрал одеяло, почувствовав себя не комфортно, но скорее лишь желая себя чем-то занять и отвлечь. Чужая горячая рука все еще грела сквозь рубашку. — Ты можешь мне пообещать? — спросил Антон, не выдерживая паузы. — Когда приснится плохой сон, разбуди меня, если будет страшно и понадобится кто-то рядом. Хорошо?       И смотря в чужие глаза, Арсений не мог не пообещать.

***

      Перестать смущаться своего «дара» было трудно. Стоило свыкнуться с мыслью, что его руки больше не прикрыты и сила все время рвется наружу, превращая почти каждую вещь в лед или пороша ее снегом, как на замену ненависти, что всего лишь притупилась, а не исчезла, пришло это чувство, что непривычно ощущать по отношению к магии. Арсений видел, как слуги поначалу боязно касались льда в покоях, когда убирались. Как только он осмелился выйти за двери, в сопровождении неконтролируемых ледяных узоров и снега, те все шептались, с опаской смотря и трогая иней, а вскоре со смехом катались по полу, иногда привязав лезвия к обуви. И если же их радость и спокойствие, свобода и легкость были уже привычны Арсению, то такое отсутствие страха перед магией его искренне удивляло. Ему же ничего не стоит превратить человека или любое другое живое существо в точно такой же лед, как и мебель, но те вместо ненависти и ужаса делятся слухами с ним, рассказывают легенды и поют песни, делая его частью королевства.       Многое на этой части земли Арсения поражает. Погода тут другая, всегда солнечная и теплая, прерываемая ливнями и дождями, грозами, только словно обновляющими, подпитывающими, а не как предвестники увядания и холода. Воздух пропитан солью и свежестью, приносимой с моря, ведь замок находится очень близко и ночью, когда все засыпает, можно услышать шум разбивающихся и набегающих волн.       Еще Арсению повезло увидеть рассвет и закат. То были первые дни после приезда, и внутри хранился свежий страх от снов, последствиями которых могли стать морозы от неконтролируемой силы. Его одолела бессонница, мысли все бегали в голове, смешиваясь в громкую массу, в которой ничего не разобрать. И тут темноту комнаты рассеял свет только что выглянувшего солнца. Желто-серая кромка на горизонте растворялась, гонимая оранжевой звездой, лучи тянулись к облакам, раскрашивая и их тоже. Утренний туман окутал мутной вуалью поля вдалеке и сад. Не выдержав, Арсений тогда встал, раздвинул в самые дальние углы шторы, чтобы те не мешали, и долго смотрел, как все пробуждается, окрашивается светом, цветом, появляются звуки, и казалось, что внутри тоже повторяет за миром, встречающим новый день.       Закат он встречал, стоя в поле, неподалеку от обрыва, утопая ногами в траве, рядом с Антоном. Ветра тогда не было, пара легких облачков, как растянутая вата, застыли в небе и отражались в воде. Было так спокойно смотреть, как солнце, устав, коснулось края моря, будто проверяя, какой то температуры, а после погружаясь все больше и больше, окрашивая небо алыми всполохами, что сверху уже было темно-синим. Мягкий оранжевый свет касался и Арсения, и стоящего рядом Антона, красиво ложась и подчеркиваясь тенями. И все тогда засыпало, застывало, оставляя лишь трепет перед следующим днем.       Больше Арсений ничего еще не видел, но хотел. Внутри горело желание, и он все чаще думал об этом, чувствовал, как любопытство перед простым и естественным разрастается. Поэтому сейчас он шел в кабинет к Антону, в котором тот часто сидел, разбираясь с бумагами, документами и прочими делами, сказав Арсению не засиживаться в комнатах и гулять, где душе угодно.       Постучав в массивные двери, он вошел, не дожидаясь приглашения. Ручка покрылась инеем, стоило только коснуться, когда Арсений взял ее и толкнул дверь.       Кабинет был довольно большим, с огромными окнами и не менее огромной библиотекой. Даже не разглядывая корешки, можно было сказать, что то история, карты и другая политика. Отдельный столик с кувшином с водой выглядел довольно бедно, поэтому легко предположить, что его использовали для бокалов с вином и фруктов во время аудиенций.       Антон сидел за столом, вчитываясь в какой-то лист перед собой. Небрежно валялось перо, пара капель чернил уже упала на испачканную столешницу, благо не на документы, что разбросаны по всей поверхности. Выглядел он серьезным и немного уставшим, просидев не один час подряд в кабинете за нелегким делом.       Оторвавшись от листа, Антон слабо улыбнулся, и вернулся к чтению. Арсений уселся на кресло напротив, не решаясь ради интереса рассмотреть ненужные сейчас документы, хотя любопытство имелось. Да и не за этим он пришел. Вот только Антон продолжал читать, желая закончить и после уже не возвращаться к явно непростой работе.       Тишина длилась долго. Арсений намеренно ее не прерывал, изучая кабинет, запоминая вещи, словно это что-то важное, рассматривал вид из окна, отличающийся от его. Он погрузился в мысли и раздумья, поэтому не сразу услышал Антона: — Ты что-то хотел?       Арсений вернул внимание Антону, но ответить не успел. — Прости, я заработался. Все уже смешивается в кучу.       Слабой вымученной улыбке невозможно не верить. Арсений тоже приподнимает уголки губ, понимая и совершенно не злясь. — Да, но ничего особенного. Хотел… Это прозвучит, возможно, странно, но я хотел бы попросить тебя показать мне больше, чем то поле с обрывом и сад. — Осмотреть королевство? — Антон даже не подтвержденное предположение воспринял с энтузиазмом, и Арсений только рад, что его поняли правильно, ведь в ином случае расстраивать не хотелось. — Да. Здесь все по-другому и мне интересно. К тому же слуги нет-нет, да расскажут о дальних деревнях и лугах.       Антон закивал, понимая, и стал собирать документы и листы в некие подобия стопок. Арсений хотел бы помочь, да боялся, что тогда работать и читать Антону придется лед и то, если он увидит в нем хоть что-то. Поэтому терпеливо и виновато дождался, пока тот закончит, и встал, чтобы выйти вместе с ним. — Есть пара местечек, конечно, — продолжил Антон, идя по коридору. — Я завтра поеду в город и близлежайшие деревни, хочешь со мной?       Арсений радостно закивал.       Они спустились в сад и пошли к беседке, где слуги уже накрыли ужин. Стоило им уйти, как Антон тут же спросил, пока разрезал еду: — Как твоя магия?       Хотелось закатить в очередной раз глаза, что это проклятие, но Арсений сдержался. — Никак. Сегодня я превратил какой-то зал в лед, еще и сугробы навалились. Взмахнул рукой, задумавшись, и вот. Так слуги устроили каток и слепили снеговика. — Мы тоже можем слепить снеговика, — зачем-то сказал Антон, отсмеявшись. — Они не боятся. Почему? Ты им пригрозил? — пропустил мимо ушей Арсений, понимая, что стояло за чужими словами. — Я их попросил — это раз. А во-вторых, никакие бы угрозы и приказы не смогли бы совладать со страхом. Они правда не видят ничего плохого в твоем даре. — Но как? Почему? — Спроси у них.       Свое виденье Антон говорил не раз, но переубедить Арсения сложно. Однако стоит отметить, что крохи сомнений в чужие убеждения ему удалось поселить. И те будут разрастаться, не быстро, медленно и с трудом, чтобы после освободить место под хорошее.       Предвкушение перед следующим днем заполнило Арсения всего, такое непривычное, забытое, оставленное в далеком прошлом. Оно распространялось по телу, мешало мысли, не давая отвлечься, только сосредоточиться на раздумьях, как пройдет знакомство с новым королевством. Такая глупая формулировка, заставляющая переживать до подрагивающих пальцев и уходящего на секунды сердца в пятки.       Ночью спал он плохо: просыпался от любого шума, шороха, дуновения ветра. Сквозняк посвистывал у дверей и щелей, напевая свою песню. Арсений все ворочался, не находя себе места, особо не осознавал, удавалось ли ему задремать на несколько минут. Откинув одеяло, он сел, уставившись в окно. Все тот же вид, который он изучил, темнел силуэтами, освещенный луной, но та пряталась за облаками, скрываясь от ночи.       Осознавая, что смешанные чувства внутри не проходят, заставляют голову тяжелеть, не давая забыться во сне, Арсений встал и пошел в гостиную. Пустая, холодная благодаря ему, даже камин не разжигался, но в такую жару он ни к чему. Под ногами похрустывал снег, приятно холодя стопы. В нерешительности Арсений замер перед дверьми, что никогда не закрыты, так как не имеют замка. Он не знал, что делает и почему, в голове, оттесняя тяжесть и спутавшиеся мысли, поблескивало воспоминание, что он может войти посреди ночи. Будить не хотелось, но внутри шли изменения, менялось сознание и осознание, и, убедив себя, что за то, что они начались, нужно отвечать подстрекателю, Арсений отворил двери.       Его обдало теплом, контрастом, встретившим в чужой комнате, от него лед под ногами затрещал тихонько, отступая. В темноте мало что можно было различить, кроме основных силуэтов кровати, стола и кресла, а также шкафа, черневшего в углу. Арсений с удивлением понял, что пока его спальня была за гостиной, покои Антона тут же выводили к кровати.       Тихо. Едва слышно чужое дыхание. Арсений сделал глубокий вдох и осторожно ступил на пол за двери. Ступни обожгло теплом, он медленно, маленькими шажками прошел немного, после осторожно закрыл дверь, чтобы холодный воздух не разбудил своим дуновением. Совсем тихим быть было трудно, что-нибудь да и поскрипывало, поэтому, когда Арсений подошел к кровати, он был немного удивлен, поняв, что Антон все еще спит.       С такого близкого расстояния было слышно сопение. Тело, укутанное в легкое одеяло лишь по грудь, размеренно вздымалось и опускалось. Чернели силуэтами кудри, блестел от слабого ночного света из окна забытый перстень на пальце, одиноко украшавший руку. Легкая рубашка скрывала плечи, светлыми складками спадая ниже. Остальное прятало покрывало ночи, но даже в едва увиденном сияла красота. Такая неидеальная, живая, яркая. И Арсений замер, рассматривая не столько лицо, сколько распространявшееся от человека тепло и спокойствие, что не застывало даже во сне; не столько любуясь, сколько воспоминаниями дополняя чужое очарование.       Осознание привязанности бьет в сердце. Вот так прямо, не в грудь, не в тело, не куда-то внутрь, а именно в сердце, отвечавшее не только за кровь и жизнедеятельность организма, а еще и, как принято считать, за чувства, эмоции. Туда, где скрываются доверие, открытость, честность, любовь. То, что в противном случае — то самое сердце, что щит и хранилище — может разбиться, а собрать ценности получится лишь в глухой ящик, что запрется на сто замков, и останется душа без живой рискованности.       Антон не шевелится до сих пор. Арсений подходит совсем близко к кровати и садится, чувствуя, как проминается под ним перина. Теперь Антон ворочается, случайно касается пальцами чужой руки и вздрагивает, в миг просыпаясь. Садится и замирает, поняв, кто перед ним. — Прости, что разбудил, — тут же тихо говорит Арсений. — Плохой сон?       В голосе беспокойство, которое уже не раздражает, как раньше. В такое обычно закутываются, позволяя быть слабым, ощутить защиту и заботу. И это тоже внутри задевает Арсения.       Вопрос звучит без промедления, Антон едва ли проснулся до конца. Он отсаживается, позволяя Арсению уместиться поудобнее. — Нет. Я даже не заснул. Прости, я не знаю, зачем пришел, бессонница — это моя проблема, — Арсений вздыхает шумно, теребя ткань ночной рубашки. — Не стоит извиняться, все хорошо, — Антон улыбается, пусть этого и не видно в темноте. — Уверен, что ничего не случилось? Можем просто поговорить.       Арсений цепляется за последнее, хватается за слова, что звучат бесконечным кругом. И внутри столько всего ломается. Собираясь мелкими брошенными фразами, нанося трещинки, сейчас Антону удалось разрушить что-то значимое, тем самым открыв гораздо большее, имеющее важность сильнее, чем старые установки. Арсений кивает болванчиком, подбирается весь, не зная, что сказать, но чувствуя, как желание быть выслушанным, будучи наконец осознанным и принятым, стучит внутри ярко и четко. — Ты волнуешься? — спрашивает Антон, нарушая затянувшуюся тишину. И вопрос не о беспокойстве сейчас, а о чем-то немного большем. — Перед поездкой? Да, — честность вырывается и останавливаться не собирается. — Я никогда не был за пределами родного замка. В те разы, что можно сосчитать на пальцах, все равно был взаперти, лишь бы не натворил чего. Я не видел особо чужих земель, все поездки были такими короткими… А мне хотелось. Не столько из-за прочитанных книг, сколько из-за разговоров слуг: иногда мне удавалось подслушать их болтовню. И они ведали о том, что узнали от гостей или говоря с чужими слугами. Антон, — посмотрев на него во время маленькой паузы, но не сумев в темноте разобрать эмоции на лице, Арсений продолжил. — Мне никогда не предлагали осмотреться, поесть не в одиночку, на меня никогда не смотрели, чтобы понять. И тем более никогда не видели в моей… «особенности» что-то прекрасное, порой обычное. И сейчас мне страшно, не потому, что я нахожусь на чужой земле или должен выйти за человека, которого не знаю, не выбранного мной, а потому, что ты и твои действия меня ломают. Установки, принципы, образ жизни и частично мышления, когда все это касается магии. Ты возлагаешь на меня ответственность справиться с тем, что портит мне жизнь, и… Да, что-то начинает получаться, точнее, я на пути к этому, но вдруг не получится? — Арсений замолкает, переводя дыхание. — Я начинаю путаться в том, что чувствую, всего этого слишком много. А впереди свадьба и обязанности, как твоего мужа и все это… Нет, зря я начал.       Он порывается встать, но крепкие руки не дают, хватая за запястья. Чужое тепло разливается по телу. Арсений смотрит на Антона, что усаживает его обратно, но молчит. В свете выглянувшей луны видно его виноватое лицо и бегающие глаза, поджатые губы; на коже ощущается легкое поглаживание — Антон водит большим пальцем по ладони. — Надо было сказать, что приснился плохой сон. Или вовсе не идти, — Арсений смотреть больше не может, и его слова обращены то ли полу, то ли кровати. — Нет. Ты правильно сделал, рассказав мне, — Антон сжимает в ладонях руки Арсения, держа их, как в защите. — Я правда на тебя так давлю? — Немного. Я знаю, что ты хочешь помочь, только мне пока тяжело. Особенно в начале. Оторван от прежнего и кроме людей вокруг меня и места, появляются условия, что не зависят от переезда. И сны мне просто так не снились бы такие. — Какие? — Плохие. Где я не справляюсь.       Антон молчит, утонув в своих мыслях. В Арсении все еще плещется сожаление, но облегчение волной катится по телу и сознанию, отпуская и облегчая. Спутанный ком чувств ощущается не так сильно, позволяя дышать, появляется сонливость, с запозданием в несколько часов дурманя его. — Знаешь, ты столько раз извинился, хотя должен был я, — Антон двигается, отпуская руки, и Арсений без слов понимает, заползая на подушки и устраиваясь на них. — Мне так хотелось тебе помочь и так хочется. То, как ты говоришь о себе… Мне больно, и я перешел границу, думая, что так будет лучше. Прости.       Искренность звучит в каждом звуке, в каждом изменении интонации. Арсений лишь кивает, показывая, что не обижен, не злится, что прощает, видя грустную, но облегченную улыбку в темноте. А может и дорисовывая ее в миг уставшим сознанием. Шуршит одеяло, проминается перина, Арсения укрывают, не столько куском ткани, сколько забытым теплом. Он засыпает, успокаивается, чувствуя понимание и защиту.

***

      Утро выдается прохладным, на редкость облачным, но Арсений наслаждается холодным ветром, что гонит облака и громко шелестит листву, сгибая деревья. И то ли после будет гроза, то ли такая погода задержится на несколько дней, но без дождей.       Стоя после завтрака во дворе в ожидании Антона, Арсений поглядывал на сновавших слуг и выглядывавший с этого места сад, нервничая и волнуясь. Предвкушение разрослось, не оставляя других чувств.       Когда подошел Антон, то он был не один. Вместе с ним пришел конюх, держа за поводья коня, в то время как своего Антон вел сам: оба животных были с белой шерстью, ухоженные и в дорогой сбруе. Оставив коня слуге, Антон подошел к Арсению и протянул ему перчатки. — Думаю, тебе они все-таки нужны, — сказал он, неловко держа ткань.       Арсений успел только улыбнуться и кивнуть, как Антон, словно спохватившись, раскрывает одну перчатку и одевает ее на руку, после повторяя то же самое со второй. Проводит пальцами по ладони, нежно и мягко, отпуская не сразу. Арсений ему улыбается, благодаря без слов, а после они седлают коней и уносятся со двора.       Образование Арсений получил хорошее, даже очень, пусть и казалось, что оно ему может не пригодиться. Да и будучи взаперти, не имея других развлечений, учеба хорошо скрашивала монотонные одинокие дни. Помимо знаний, Арсения, скрепя сердце, обучили и езде на лошади, и фехтованию, и немного игре на скрипке, но так как инструмент не запал в душу, небольшие навыки растерялись быстро. С музыкой как таковой в принципе не сложилось, только танцы смогли задеть что-то внутри.       Уроки верховой езды были желанны всегда. Ведь лишь в эти моменты ему позволялось покидать покои, касаться живого и не видеть при этом страха. Кони его не боялись, неся по полю возле замка под строгим присмотром гувернеров. Счастливые минуты, наполненные свободой.       И сейчас, не зная дороги и важности прогулки, Арсений уносится вперед, обгоняя Антона. Сердце наполняется радостью, с губ срывается чистый, искренний смех, который уносит ветер. Он скачет все дальше, чувствуя, что дышит. И внутри эмоции бурлят, освобождаясь, и кажется, что Арсений наконец осознал, что вырвался. Он не свободен, хотя бы как принц, но он так близок к этому и понимание, что так будет всегда, бьет приятно по телу.       Антон догоняет, и Арсений видит его улыбку, которая превращается в хитрую, и в следующее мгновение тот скачет впереди. И все равно, что Антон знает эти места лучше и у них есть дела, в Арсении бушует азарт и адреналин, поэтому он не бросает попыток не то, что догнать, а обогнать.              Жалея лошадей, они сбавляют темп, переходя на медленный. В груди громко стучит сердце, тело легкое, а дыхание наоборот, сбитое, словно это они бежали.              Вокруг них поле, поле, поле. Они уехали в противоположную сторону от моря — то видится теперь вдалеке тонкой полоской. Высокую траву, цветы и колосья гнет к земле ветер, волнами прокатываясь по ним. В небе летают ястребы и стаи других птиц, но уже мелких, крича, и эти крики разносились по пустынной дороге. — Куда мы едем? — нарушил молчание между ними Арсений.       Не то, чтобы он не знал, однако ему казалось, что путь их будет в городок, виднеющийся из окон замка, частично стоящем на воде. — Увидишь.       Дорога все бежала вперед, петляя по холмам, огибая деревья и рощи, тянулась далеко-далеко, но так и не приводила даже к простой деревеньке. Арсений же времени не чувствовал, растворяясь в моменте. Все было до смешного простым, но для него от того и ценным, и он впитывал в себя каждый камешек, каждый порыв ветра, каждую валявшуюся ветку. Смотрел на все глазами, будто перед ним настоящие чуда, а не бесконечное поле да деревья. — Неужели тебе так нравится трава? — спросил Антон, не выдержав, наблюдая за горящими, впитывающими все глазами. — Да, — Арсений улыбался. Он посмотрел на Антона и продолжил, — Я никогда не чувствовал такой свободы. — Никогда? Даже в детстве?       Арсений покачал головой, разрывая зрительный контакт. — Мне жаль. Правда. Честно. — Антон смог подобрать лишь эти слова с трудом, тут же замолкая. — Я привык. Да и сейчас все иначе. По-другому, — утешал не себя Арсений. — Поверить не могу. Каждый день взаперти, в одиночестве, под постоянным контролем… — А как иначе? — Как угодно, но не так, — чужие брови нахмурены, голос стал серьезнее.       Легкость терялась, улетучивалась в небо, но Арсений не хотел ее отпускать. Для него все впервые: доброта, забота, улыбки, направленные ему. И если люди вокруг ведут себя так от сердца, а не приказа, если гоняться за чем-то светлым, а не корыстным, то внутри возникает незнакомое доселе желание быть честным в ответ. — Наяву это было невозможно. Не в моей реальности, — Арсений внимательно следил за Антоновым лицом, злым от несправедливости, что грело душу. — Но во сне… Там все было иначе. — То есть? — складки на лбу разгладились от любопытства. — Пару лет назад мне приснился сон, который повторялся много раз. Это было не долго, но с первой ночи я его запомнил. Было холодно, но, знаешь, очень приятно. Не как сейчас, еще лучше. Я был на какой-то горе, кажется, один, вокруг снег, метель. А небо полыхает разными цветами: розовым, пурпурным, бирюзовым, синим… — Северное сияние, — вставил Антон, прерывая рассказ. — Не слышал? — Тогда я не думал, что вижу, главное, что оно было, — Арсений продолжил говорить не сразу, сбившись с мысли. — Так вот, все это я видел один, никого больше не было. И от того не было привычного страха, что кому-то наврежу. Поэтому на мне не было перчаток. И я пользовался магией. — И что ты делал? — терпения в секунды молчания Антону не хватало.       Он слушал пусть и внимательно, но после каждого слова хотел вставить свое. Арсений говорил — Антон нет, но любая пауза воспринималась как потребностью задать вопрос, да даже просто воскликнуть что-то непонятное, но эмоциональное. Недовольно бросив взгляд на Антона, Арсений продолжил: — Замок. Я построил себе замок изо льда полностью. Несколько этажей, лестница, люстра, фонтан, стены, пол — все это состояло из льда, который я и создавал. Это было красиво и могущественно. Кругом никого, только ветер, снег и я в собственном замке, без страха навредить кому бы то ни было. И этот сон повторялся несколько раз на протяжении месяцев. А просыпаясь, я чувствовал тесноту, боль, создавалось ощущение, будто я задыхаюсь, а это не так. — Ты не пробовал построить замок не во сне? — в этот раз Антон заговорил лишь когда пауза затянулась. — Нет. Мне не доверяли, а после подобного боюсь представить, что меня ожидало бы. — А попробовать хочешь? — искреннее любопытство и надежда в голосе. — Нет. Где да и зачем?       Антон не ответил, только пожал плечами. Вдалеке показались домики, дорога стала шире, борозды глубже, виднелись столбы дыма и вот-вот начнут доноситься крики живущих людей. — Там я был свободен, Антон, — возвращаясь к разговору, сказал Арсений. — Так что с никогда я погорячился.       Получив от него улыбку, они продолжили ехать в тишине, а после понеслись к городку, что виднелся уже не маленькими пятнами домов.       Пыльная дорога сменилась на каменную, стоило проехать мост, наполненный телегами, лошадьми и людьми. Главная улица была широкой, но все равно не могла уместить такое количество горожан и приезжих, и те теснились к стенам домов, пропуская знать побогаче. Лужи и грязь, вонь, крики, все смешивалось, и если поначалу при въезде было терпимо, то на главной площади творился настоящий беспорядок: Купцы зазывали к себе в палатки, расхваливая товар, что лежал в громоздящихся друг на друге ящиках, в которые могли врезаться люди, споткнувшись о ненужные и пустые, валявшиеся рядом; ругались покупатели, норовя выбить цену поменьше, купив что-то почти задаром; шустрые дети в поношенной одежде, с грязными лицами и руками, иногда босиком, бегали между рядов товаров, ловко и шустро хватая вещи, уносясь незамеченными дальше. В торговых домах с грязными стеклами и иногда тканью вместо двери было спокойнее — товар дороже и люди заходили соответствующие. Возле одной из распахнутых дверей, облокотившись о стены, стояли девушки и женщины с улыбками, глазами заманивающие к себе; несло алкоголем и слышались четко непристойные возгласы.       Антон повернул в переулок, Арсений последовал за ним, скрываясь от шума и толпы, но не вони, которая только усилилась, заставляя его вынуть из своих одежд платок, дабы хоть немного скрыться от запахов. Цокот разносился эхом между близко стоящими зданиями, невысокими и кривыми, с редкими окнами, что были заколочены. Выехав на улицу, совершенно убогую, они остановились возле двухэтажного дома, выбивающемся из ряда других, однако богатым и дорогим назвать его было нельзя. Спешившись, Антон подошел к сидячей на ступеньках женщине, протягивая заранее вынутые из мешочка монеты. Та с благодарностью на измученном, усталом и грязном лице, залепетала в ответ, принимая деньги, после тут же убегая прочь. Антон продолжил стоять, дожидаясь Арсения. — Город на окраине королевства, — тихо сказал Антон, но не понятно для чего и даже для кого.       Он вошел в дом, за ним тут же последовал Арсений. Они поднялись по скрипучим ступенькам на второй этаж, и Антон вошел в незапертую комнату. Та была маленькой, с неровным деревянным полом и маленькими окошками. Из мебели был большой стол и на вид неудобное простое кресло, много стульев возле стен, какие-то картины, не спасавшие собой убранство, большой шкаф, однако вместо книг он был заполнен бутылками и бокалами.       Находящиеся в комнате люди — двое мужчин и женщина, сидевшая на подоконнике в длинном, легком, простом платье с голыми плечами — обратили на них внимание еще как только услышали их шаги. На лицах застыло удивление и замешательство, однако тут же один из мужчин попытался исправить ситуацию. Он встал, пошатываясь и оставляя свой бокал, не твердой походкой подошел к Антону, кланяясь. — Ваше Величество, мы не ожидали Вас сегодня. Мы бы устроили Вам и Вашему — тут он замялся, взглядом проходясь по Арсению несколько раз, — избраннику достойный прием. — Как в прошлый раз? — голос Антона был серьезным, пропитанный гневом, что тот пытался все безуспешно скрыть. — Я был здесь около двух месяцев назад, Главная улица была с аккуратными товарными рядами, дороги грязными лишь в дальних и бедных переулках (которые я просил почистить), нищета также была лишь на окраине. Я просил вас публичный дом перенести из центра, а вместо этого в него может зайти даже ребенок!       Сидевшая на подоконнике женщина на этих словах заволновалась больше, пытаясь натянуть на плечи свое платье. — Вы мне обещали все уладить, а сейчас я вижу настоящий хаос. И понимаю, что мой прошлый визит, спланированный, о котором вы были предупреждены задолго до моего приезда, был ненастоящим. Вы скрыли от меня то, что происходит на самом деле, я выделил огромное количество денег на решение вопросов и проблем, чтобы увидеть разврат и нищету?       Арсений наблюдал все практически из-за дверей, боясь войти, словно он также был виновен в грехах, озвученных Антоном. В гневе, он словно стал еще выше и больше, грозный и устрашающий, совершенно не тот, с кем Арсений делил каюту на корабле, кто успокаивал его на балу и смотрел с заботой и нежностью несколько часов назад. Находящиеся в комнате люди его боялись, поэтому он все же решился встать за спиной Антона, стараясь не прикасаться к грязным стенам. — Дом на окраине слишком мал, — женщина смотрела на свои руки, не скрытые перчатками или тканью, кроме тоненьких, спадающих полосочек на предплечьях. — Это не прибыльно, и находится он в неудобном месте. — Я его не закрыл, могли бы быть благодарны. Сейчас в него может зайти кто угодно, дом находится на Главной улице, шум из него слышен днем, я боюсь и не хочу представлять, что же творится вечером и ночью. — Все не так плохо, как Вам кажется… — Тина, не стоит, — мужчина посмотрел на нее, предупреждая. — Мы старались, честно, но прошло слишком мало времени… — Это пустые отговорки!       В комнате становилось душно и жарко. Антон дернулся, но Арсений тут же схватил его за кисть, останавливая. Гнев в чистом виде опасен не только для окружающих. Холодное прикосновение чувствовалось сквозь одежду, Антон словно успокаивался от него, смотря несколько мгновений в чужие глаза. Глубоко вдохнув, он повернулся к присутствующим, говоря сдержанно и строго. — Вы отстранены, — обращаясь к пьяному, но старающемуся держаться мужчине, имени которого Арсений так и не знал, изрек вердикт Антон. — Ваше место займет Тимур. Мне не важно, куда вы денетесь, но чтобы завтра вас в городе не было. Тина, если ваш публичный дом не будет перемещен в выбранное мною ранее место в течение недели, то я его закрою, а любое подобное занятие будет нести за собой наказание. И покажите мне документы за последние месяцы…       Все засуетились, выполняя приказы. На столе появились помятые и потрепанные бумаги, желтые, с каплями сургуча и чернил, убирались бокалы и бутылки. Второй мужчина, по-видимому тот самый Тимур, принялся за работу, объясняя и говоря что-то Антону, который склонился над документами. Он не был пьян, что немного, но радовало, в то время как уже отстраненный управляющий неровной походкой вышел, срывая злость на слугах, если таковы и были в этом доме, или же на каких-то несчастных людях. Тина соизволила сползти на стул и сидела в более пристойной позе, нежели ранее.       Арсений и сам включился в обсуждения, помогая Антону. Ему не могли перечить, были вынуждены слушать, единственным спорящим был Антон, однако разобраться со всем безобразием поверхностно удалось не скоро. Большая часть работы оставалась на Тимуре, запуганном, но осознанном изначально, что пробуждало надежду на изменения.       Выехали Антон и Арсений, когда небо стало сереть сильнее, но не от туч, а от садящегося уже солнца, скрывавшемся за облаками. Дорогу они выбрали другую, поэтому на пути им встречались иногда повозки, в поле работали люди, то тут, то там стояли домики да трактиры. Ветер дул не такой жалостливый, как днем, иногда заставляя ежиться, но ни Антону, ни Арсению не было до этого дела.       С начала пути они молчали. Погруженный в себя Антон был впереди, показывая дорогу, смотря вдаль неосознанным взглядом. Несчастный город давно скрылся из виду, и Арсений, наконец, решился поравняться и заговорить. — Мне жаль, что так вышло, — искренне сказал он, пусть это не утешало.       Антон покачал головой, натягивая грустную улыбку. — Я неопытен, вот и не углядел, доверился слепо. Королевство маленькое, да и не богатое… — Поэтому тебе нужен был союз? И этот брак? — Да, — Антон посмотрел на Арсения, бегая глазами по его лицу. — А ты для чего думал? — Статус, — пожал плечами Арсений.       Губы дрогнули, а после Антон рассмеялся, решив не сдерживаться. Тихий смех прокатился по полю, разрезаемое дорогой, по которой они двигались, унося звук веселого голоса далеко ввысь. — Я романтик. Жениться или выходить замуж лишь потому, что так надо — это не про меня. Но ради того, чтобы люди жили лучше, будучи под моим крылом — да, тогда я согласен.       Арсений не сразу, но понял, что смотрит на Антона с восхищением. Тому иногда так все равно на правила, этикет, приличия, он свободен, пытается сохранить свою независимость, увеличить ее, а после идет на жертвы, пусть и не сильные, но перешагивая через себя, уже думая о других, о тех, на кого знати все равно.       Он заботится об Арсении, своими поступками и просьбами, стараясь сделать невозможное, кажущееся ненужное. Его простой, а от того драгоценный взгляд на мир, восхищает, ведь он — король. А в итоге ты чувствуешь себя слабее не из-за статуса, а из-за внутренней силы, что есть у Антона, которая подавляет окружающих, стремящихся сделать что-то только для публики и разговоров о себе. А не от души, для души, честно и искренне.       До этого момента Арсений не задумывался, но то, что именно Антону удалось договориться с его отцом, является настоящим везением и подарком. Антон его спас, вытащил из комнаты, готовый показать мир, готовый довериться сам, он его не боится. И еще много причин, скапливающиеся в одну благодарность, которую Арсений однажды решится высказать. — Как ты стал королем так рано? — вырывая самого себя из мыслей, спрашивает напрямую Арсений, уже размышляя, каким способом ему откажутся говорить. — Получилось просто. Жизнь сложилась немного печально, — Антон пожимает плечами, отвечая спокойно, но грустно, его не спасает улыбка. — Родители погибли во время шторма несколько лет назад. Их пригласили на свадьбу, а я остался, чтобы как раз понять и попробовать управлять королевством, учиться на практике, скажем так. Затянулась практика, как видишь.       Это могло бы разодрать душу, но прошлое Антона болит не сильно. Поэтому Арсений не спешит с соболезнованиями, пусть и что-то пытается сказать утешающее, неловко подбирая слова, и Антон принимает их с благодарностью за сочувствие. Но большего не надо. Однако Арсений все равно хочет поддержать, не словами, а действиями: обнять или накрыть чужую руку своей, но они пока в дороге. Можно и после, когда приедут, но будет ли еще уместно… — Ты голоден? Можем остановиться вон там, — прерывает своим предложением размышления Антон, указывая в нужном направлении.       Арсений замечает вдалеке домик с дымящейся трубой, представляет, как внутри может быть тепло и уютно, по-простому, и кивает, думая об обычной еде без излишков.       Домик оказывается трактиром, но довольно одиноким. Рядом на привязи лишь одна лошадь, да и шума никакого не слышно. Оставив коней, Антон и Арсений заходят внутрь, садясь на скамьи за деревянный стол, на котором только свеча. К ним подходит мужчина с бородой, и Арсений даже немного пугается, но тот оказывается тем самым добряком, о которых пишут в детских сказах. Он не узнает в них короля и принца, его не смущает их явное богатство и влияние, что понятно по одежде. Словно чувствуя, что они не против, он, принеся простой ужин, садится с ними за стол, болтая, представляется Макаром, и становится совсем хорошо.       Антону чужды разговоры о фермерстве и содержанию трактира, как и Арсению, но они молча едят, слушая внимательно и с интересом, окутанные теплом и уютом хозяина в его доме, на втором этаже которого есть пара комнат для ночлега и сама спальня Макара. Столь неприятный день, такой открытый и добродушный разговор его сглаживает, согревая. Второй гость давно ушел, оставив несколько монет на своем столе, но Макар не спешит их забрать, рассказывая о рыбалке и о лесе, что находится довольно далеко для человека, что ходит туда пешком.       Арсению тепло и хорошо. Им с Антоном еще ехать домой и дорога не близкая, а они, не сговариваясь, едят медленнее, лишь бы Макар рассказал побольше. Его голос словно создан для повествований о жизни, что так далека аристократии.       За окном темнеет, вот-вот опустится ночь. Макар предлагает им ночлег, но они отказываются, платят больше, с трудом убеждая его взять деньги. Выходят в холод, а внутри тепло сохраняется еще на час.       Арсений подходит к Антону, стоящему возле своего коня и ждет, когда тот обратит все внимание на него. Он улыбается, легко и нежно, а после стягивает со своих рук перчатки. Молчит, и Антон тоже не говорит ничего. Арсений берет чужую ладонь и вкладывает в нее ткань, после накрывая руками, и смотрит в глаза. Без слов пытается взглядами что-то передать и будто Антон понимает, поэтому Арсений седлает своего коня, ожидая, с дрожью сжимая поводья, но те не леденеют.       Едут в молчании и с улыбками, прокручивая в голове вечер в трактире, прогоняя мысли о городе, который погибает на окраине. Они вернутся к нему завтра, разбираясь уже издалека.       Дорога ведет через лес и вечером особенно темно. Свет едва ли проникает через деревья, да и нечему путь освещать, все скрыто за облаками. Боязно, но Арсений и Антон заходят в лес, не сбавляя шага, чтобы темный участок как можно скорее остался позади.       Очень тихо. Только деревья скрипят да ветки трещат под копытами. Антон ловит обеспокоенный взгляд Арсения, ничем не отличающийся от его собственного, но ничего не говорит, продолжая путь. А потом резко тормозит, заставляя и Арсения повторить за ним.       Тихо. Но Антон обеспокоенно озирается по сторонам, вглядывается в темноту. У обоих сердца набирают ритм, стучат громко от страха. Однако тихо.       Разносится вой. Протяжный, ужасающий, он прокатывается по лесу, а после слышится рычание и становится совсем страшно. Арсений и Антон переглядываются, прежде, чем заметить позади себя горящие глаза. Медленно ступая, готовые к рывку, на них смотрит не одна, а сразу несколько пар глаз, и сердце вот-вот остановится, не в силах справиться с ужасом. Переглянувшись еще раз, Антон и Арсений срываются с места, слыша позади себя вой и лай, опасное рычание.       За ними гонятся несколько волков, возможно стая, и так страшно обернуться, чтобы только увидеть на сколько им удалось убежать. Но судя по обеспокоенному еще сильнее взгляду Антона, расстояние едва ли увеличивается. Они скачут в темноте, ветки деревьев царапают лицо и руки, задевают одежду, словно ветви — костлявые пальцы, желающие помочь остановить, оставить в лесу.       Поводья в руках покрываются ледяным узором, и Арсений тормозит, боясь, что лед распространится сильнее, задев невинное животное. Последствия необдуманного поступка осознаются только, когда он замирает на месте. Антон в ужасе оборачивается, тормозя, смотрит во все глаза, с губ срывается непонимающий крик. Но даже если Арсений вновь начнет убегать, то оторваться не получится, а выбраться из леса живым и подавно. В голове пролетают мысли, окутанные пеленой страха.       Рычание раздается совсем рядом, и Арсений спрыгивает с коня, и животное в ужасе убегает, не желая оставлять попыток выжить. Он смотрит ему вслед и запоздало оборачивается после к волкам, в следующее мгновение чувствуя боль в предплечье. Арсений кричит от этих резких ощущений и неожиданности, выставляет целую руку вперед, в бессмысленной попытке защититься, но следующего нападения не происходит. Издав тихий скулеж, волк с раскрытой пастью, в прыжке, падает на землю, став ледяной фигурой. Остальные хищники замедляются, но те, что уже успели подобраться к Арсению, свирепеют, и бросаются вперед.       По руке течет что-то теплое, от страха нет осознания, что это кровь. Арсений поднимается, смотрит на приближающихся двух волков, и намеренно выставляет вперед руки, стараясь создать лишь защиту. Но магия ведет себя иначе или же Арсений неосознанно хочет другого. Звери с воем замерзают, оставаясь навечно фигурами, что не растопит солнце, в тех позах, в которых застиг их смертельный лед.       Стая, напуганная еще замерзанием первого волка, убегает, скуля и пища, не столько понимая, сколько ощущая опасность и немощность. Они скрываются быстро, не останавливаясь, и вскоре их уже даже не слышно.       Антон, спешившись с коня, подбегает к Арсению, сидевшем на земле и смотрящем на три замершие фигуры. Он обнимает себя за плечи, тяжело дыша. Антон садится рядом, тянется к нему, но Арсений, очнувшись, дергается, смотрит с болью и страхом. Боится. Боится сотворить то же, что с хищниками. Однако же Антону все равно, он достает платок, молясь, чтобы его хватило, хватает раненную руку Арсения, не позволяя ее вырвать из хватки, осторожно снимает кафтан и окончательно разрывает рубашку, потрепанную клыками. Он туго завязывает платок, а после тянется к Арсению, чтобы достать и его, и старательно вытирает кровь с незакрытой тугой тканью кожи.       Подняв взгляд, Антон смотрит в мокрое от слез лицо Арсения и осторожно ведет большим пальцем по щеке, стирая влагу, после повторяя тоже с другой стороны. Чужое дыхание сбитое, оставаться в лесу больше нельзя — страшно и опасно, поэтому Антон тянет за руки, заставляя подняться, и достает перчатки. Смотрит на добровольно сданную ткань, и в груди в очередной раз по этой причине становится больнее, особенно когда он натягивает их на ладони, чтобы Арсений не боялся держаться за него.       Они садятся на одного коня и долго едут до замка. Животному не легко, и они его не торопят, особенно, когда лес остается позади. Антон обнимает Арсения, будучи сзади, чувствуя, как тот мелко дрожит.       Во дворе их встречают все встревоженные, напуганные прибытием взбудораженного коня. — Принесите в покои Арсения воду, — оказавшись на земле, приказывает Антон. — Наполните ванну. И подготовьте чистую одежду.       Он держит крепко Арсения, не давая ему убежать или упасть. Дрожь его тела усиливается, слышится нервное дыхание, и беспокойство с новой силой заполняет внутри, но уже по другой причине. Антон помогает Арсению снять кафтан, висевший на одной руке и прикрывавший раненную, когда они заходят в покои, стягивает блузку и усаживает податливого Арсения на кровать, не заботясь о чистоте его брюк. Слуги оставляют таз с водой рядом с ними, приносят тряпки, а после кто-то уносится за доктором, пока остальные наполняют ванну.       Антон боится стянуть туго завязанный платок, поэтому промывает кожу, что не удалось ему сделать до конца в лесу. Он сам не знает, что делать, что делает, но уйти не может, особенно, когда ладони Арсения в перчатках стискивают покрывало. Поэтому, когда приходит врач, Антон садится рядом, приобнимая, и выслушивая доктора, стараясь подробно рассказать о полученной ране, чтобы помощь была оказана верно и качественно.       Когда повязка, пропитанная мазями и травами, красуется на предплечье Арсения, а доктор уходит, Антон тянет его в сторону ванны, но тот не идет, не поддается, как раньше. Антон смотрит внимательно, встревоженно, подходит ближе, но Арсений зажимается сильнее, обнимая голые плечи руками, стараясь то ли скрыться, то ли защититься. — В чем дело? — спрашивает Антон, пытаясь заглянуть в глаза, но те спрятаны под опущенными ресницами. — Я их убил. Заморозил, — тихо отзывается Арсений, стараясь уменьшиться, ежась и горбясь. — Они же просто ничего не понимающие звери… — Которые пытались нас убить, — Антон решается все же коснуться чужих рук, но Арсений отступает назад. — Ты нас спас, понимаешь? Ты меня спас! — Я превратил их в лед. В статуи. Какого это, оказаться статуей? Они чувствуют что-нибудь или умерли?       Голос Арсения тихий, дрожащий. И пусть он говорит правду, да только за этим не осознает главное, поэтому Антон решается еще раз: подходит близко, кладет ладони на холодные плечи, а после аккуратно подцепляет чужой подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты защищался, ясно? У тебя не было другого выбора, кроме этого. А если б у тебя было оружие и ты убил бы с его помощью, стал бы винить себя, как сейчас? Прошу, услышь, твоя магия нас спасла, и в ином случае мы бы лежали в лесу, растерзанные, убитые болью и острыми клыками, и когтями. Ты нас спас, — повторяет Антон, чувствуя, как собственные глаза застилаются слезами от осознания произнесенных слов.       Его дыхание сбивается, и Арсений в удивление на него смотрит, растерявшись, не зная, что делать. Антон касается лбом его плеча, облокачиваясь, стараясь успокоиться, но получается только не разреветься. Арсений касается его спины, невесомо поглаживая, ощущая, как собственная дрожь от страха и от боли заканчивается, и теперь мурашки бегут по телу от горячего дыхания Антона, прислонившегося к его плечу.       Они стоят так некоторое время, лишь сейчас поняв, что слуги давно закончили и ушли, а они остались одни. Остались живы.       Стоило Антону выпрямиться, как Арсений тут же спешит в ванную, запираясь в ней. Антон не ждет, не стоит в раздумьях, а идет в свои покои. Уснуть ему удается лишь под утро, когда тело отключается, устав, а мысли прекращают вертеться, заставляя думать и вспоминать.

***

      Раны на руке постепенно заживали. Арсению повезло — никаких осложнений не возникло, что вызывало у Антона облегчение. Боль уменьшалась, раны бледнели и затягивались, и вскоре на бледной коже остались лишь следы, напоминавшие теперь всегда о том дне.       Антон и Арсений почти не разговаривали. Перчатки вновь стали постоянным украшением рук, скрывая опасные на взгляд Арсения пальцы и ладони. Он несколько раз честно пытался снять их и побыть так хотя бы час, но если раньше его растущий толстым слоем лед не беспокоил, то теперь вновь даже редко падающий снег вводил в страх. Арсений боролся, помня, как проще стало, стоило привыкнуть к магии, увидеть, что возможность ее контролировать существует, но видя созданный беспричинно снег, идущий лишь потому, что руки не в перчатках, стремился вернуть ткань. Он вновь стал бояться себя.       Антон все видел, но молчал. Он не хотел давить, уже не знал, как показать, что это не плохо, однако, сам отметал некоторые варианты. Проводя все время в кабинете, Антон нечаянно отгородился от Арсения, иногда не видясь с ним и во время еды. Зарылся в бумаги и документы, разбирался с делами, решал, занимая и раннее утро, и глубокую ночь.       Слуги шептались, как и листва в саду. Арсений старался не обращать внимание, прятался ото всех то в покоях, подпирая смежную дверь в гостиной тяжелым креслом, которое перетащил с трудом и громким скрежетом, то в саду, скрываясь меж деревьев, что закрывали его своими зелеными ветвями, то подолгу сидел на земле в поле, неподалеку от обрыва, и смотрел на горизонт, щурясь от ярких бликов воды. Он выпросил у слуг книг, что смотрели с непониманием, видя его все время одного, но молчали. Поэтому Арсений предпочитал прятаться.       Но вечно так продолжаться не могло.       Арсений сидел на широкой ветке дерева, расположенной не высоко от земли, облокотившись о шершавый ствол, с книгой на коленях. Ветер трепал уголки страниц, норовя их перевернуть, и подбрасывал мелкие ветки и листочки, мусоря и мешая. Арсений крепко держал листы, но не читал, пустым взглядом смотря на небо, что едва виднелось сквозь плотную листву. Роман, который он прочитал до середины, напомнил ему о долге — о свадьбе. На руке до сих пор красовалось кольцо с горным хрусталем, оно бы переливалось яркими цветами при дневном свете, но было скрыто, впрочем, как и всегда. Но даже сквозь перчатку Арсений ощущал привычный обруч на пальце, неосознанно дотрагиваясь до камня, положив руки на книгу. Когда придет тот день, которого он так боялся и который, что было не принято и странно, маячит где-то далеко?       Шаги и шелест ткани о траву прервали мысли. Арсений обернулся и увидел девушку, кажется, Оксану, идущую к нему. Остановившись возле дерева, она поклонилась и задрала голову, смотря на Арсения. — Меня попросили найти Вас и передать, чтобы Вы зашли к Его Величеству — проговорила она, теребя юбку. — Зачем? — Арсений закрыл книгу, загнув край страницы, и спрыгнул на землю.       Оксана пожала плечами. — Мое дело передать.       Нахмурив брови, Арсений едва ли успел бросить что-то в благодарность, как Оксана уже убежала по своим делам. Он вздохнул, волнуясь, и пошел к замку. За последние дни Арсений успел изучить территорию довольно хорошо, стараясь выбирать наиболее пустынные и даже заброшенные дорожки и коридоры, дабы ни с кем не столкнуться. И даже сейчас, идя по просьбе, выбирал заковыристый и одинокий путь.       Постучав в дверь, он открыл ее, дождавшись глухого ответа. Антон, уставший и в какой-то степени замученный, сидел за столом, заваленным бумагами, впрочем, как и всегда. Увидев Арсения, он отложил перо и листы, указывая рукой на кресло перед собой. Тот уселся, чувствуя себя неловко, а внутри все еще горело беспокойство. Чужая усталость ко всему прочему вызвала вину, ведь он мог помочь со всеми делами, разбираясь в политике, желая узнать королевство, но все оттягивал и прятался.       Антон потер лицо ладонями, стараясь не уснуть и встряхнуться. — Арсений, нам нужно устроить свадьбу, — без всяких предисловий сказал он, после поднимая взгляд.       Арсений молчал, ощущая смятение. Мысли, что были прерваны, вернулись, и теперь то, что казалось далеким, стало маячить перед носом. — Мы слишком долго тянем, так нельзя, — Антон смотрел на чужую руку, что неосознанно пальцами касалась обручального кольца. — Я хочу, чтобы ты начал заниматься этим вопросом. А я, как только закончу со всем этим, — он окинул взглядом стол, — присоединюсь к тебе. Это наш праздник, и мы будем вместе его устраивать, просто прошу тебя начать. — Праздник? Мы оба этого не хотим, что тут праздновать? — спросил Арсений, не понимая, что он чувствует, ведь знал и помнил об этом всегда, а сейчас в голове тысячи причин, почему делать не нужно. — Я знаю, что мы обязаны, но может еще подождать?       Антон смотрел, подняв в удивлении брови. Он сложил на столе руки и наклонился вперед, словно так будет проще вести разговор. — В чем причина? На подготовку нужно время, неужели его недостаточно? — Его никогда не будет достаточно! — Арсений сам удивился собственного поднятого голоса, поэтому вжался в кресло, сжимая подлокотники. — Я привык к тебе, немного, но привык, но все равно…       В глазах Антона промелькнули догадки, повторяя то же, что и в голове. Он встал и подошел к Арсению, облокотился о стол, смотря на того внимательно, цепляя взглядом как можно больше, пытаясь понять. — Это снова из-за магии? Есть что-то, что не будет вызывать у нас и у тебя проблем, просто потому, что у тебя есть необычная способность? — усталость Антона выливалась в злость, сбрасываемая на невиновного. — А брачная ночь? А само венчание? — тихо спросил Арсений, отводя взгляд.       Антон поджал губы, выдыхая, стараясь успокоиться и смириться. — Я могу предложить тебе только вновь отказаться от перчаток и учиться снова жить без них, чтобы на свадьбе хотя бы первую часть провести, исключая происшествия. А брачная ночь… Нам нужно провести ее вместе. Но чем мы будем заниматься, никого волновать не должно. На большее я не способен.       Арсений закивал, но внутри все было скованно страхом. Теперь все иначе, в его глазах выглядит все страшнее и ужаснее, но надо. Поэтому он вновь стягивает ненавистные перчатки, что осточертели много лет назад, но защищали и спасали. Вновь кладет их в открытую ладонь, боясь дотронуться мимолетом до чего угодно. — Не знаю, задумывался ты или нет, — начал Антон, разглаживая ткань, — Но когда на тебе нет перчаток, то лед выходит даже от топота ног. Сквозь обувь. А в перчатках это не происходит. — К чему это? — Арсений не мог думать, только следить, как бы не превратить все в снег. — К тому, что все в голове. Ноги ты ничем дополнительным не покрываешь, а магия зависит в перчатках ты или нет, хотя, опять же, ног это не касается. Все в твоей голове.       Ответить было нечего. Но думать сейчас над словами не получалось. — Я начну подготовку, — Арсений пытался совладать с голосом, чтобы тот стал тверже. — Когда ты присоединишься? — Когда разберусь со всем, что требует моего вмешательства. Я хотел не только город тогда посетить, но и деревни, только ни сил, ни времени на них не осталось. Завтра займусь ими, а после уже начну помогать тебе.

***

      Подготовка заняла месяц. Длинный, тяжелый месяц, цепляющий лишние недели, забирающий от этого все больше сил и энергии. Не все удавалось скинуть на слуг или помощников, на Арсении висело столько задач, что он терялся каждое утро, не зная, с чего начать. Свою половину он выполнял с горем пополам, не представляя, как будет разбираться с вещами, на которые нужно общее решение. И боялся не зря. Стоило Антону спустя несколько мучительных дней разобраться со своими делами и присоединиться к Арсению, как замок потерял свое спокойствие, привлекшее в первый день внимание. Они ссорились, спорили, не видели компромиссов, обидные и грубые слова слышались сквозь закрытые двери. То, что казалось не важным, в глазах заиграло совершенно по-другому, стоило начать заниматься.       В первые дни Арсений превратил половину замка в настоящий лед, который все стремился разрастись. Лишь несколько комнат, включая покои Антона и его кабинет, а также дальние залы и каморки, все еще сохраняли свой обычный облик. Арсений боялся, смотря, как в разных комнатах одновременно шел снег, была метель, в воздухе замерли снежинки, искрился лед. А после окунулся в свадебную кутерьму, выматываясь изо дня в день все сильнее, имея маленькие сроки и уже не понимая, о каком времени когда-то говорил Антон, и начал забывать об отсутствии контроля самого себя.       Когда Антон и Арсений спорили, настаивая на своих решениях и взглядах, не желая уступить, будь то цвет декоративной ленточки или выбор десертов, то в комнате нельзя было находится не столько из-за криков и напряженной атмосферы, сколько из-за странной температуры: снег и лед, режущие, колючие, скрипящие, бежали в разные стороны от Арсения, не желающем даже контролировать магию, что словно утихла на время длительной суматохи, проявляясь лишь во время ярких эмоций, будто таким образом пытаясь заставить Антона ему уступить; но в то же время снежная злость не могла покрыть всю комнату, будто даже тая, стоило оказаться немного дальше, чем на пару метров от Арсения. Слуги не появлялись даже поблизости, только когда спорящие женихи расходились, чтобы с трудом составленные компромиссы донести до помощников, а те остальным.       Отдельно потрепаны нервы были во время выбора одежды. Они не могли видеть друг друга во время примерок, знали лишь в общих чертах, и от того злились, не понимая, сочетаются ли костюмы, будут ли подходить друг другу. Они настаивали, спорили, ссорились, кричали, уже не стесняясь, не боясь, не подозревая, как выглядят со стороны, обсуждая цвет и текстуру ткани, крой и пуговицы.       Но как бы сильно не выматывались, как бы не обижались друг на друга, в их жизни все еще находились вечера, наполненные тишиной и усталостью. Будь то ужин, или отдыхая возле камина в гостиной в покоях Арсения, хотя огонь обоих раздражал в жаркую погоду, но уютно потрескивал, усыпляя, выбивая ненужные мысли. У Антона оставалось только беспокойство. Арсений с трудом отказался от перчаток в первый раз, пересилил себя сейчас, что было непонятно, ведь можно было обыграть ситуацию, чтобы не мучить себя. И если раньше его обучение и овладевание магией шло плавно, постепенно подаваясь, то сейчас он стал только более непредсказуемым. Во время ссор — да, все было во льду и снегу, но это и не удивительно. А находясь в спокойном состоянии, Арсений мог натворить чего угодно или наоборот, будто бы и нет ничего необычного. И это волновало с каждым днем Антона все больше. Арсений мог коснуться кончиками пальцев стола, чтобы превратить его в белый, с разводами и снежным покровом лед, а мог и полноценно взять предмет или облокотиться о мебель и ничего не происходило. Должно ли быть так или стоит вернуть все, как было раньше, прекратить мучить, возможно обманывать и себя, и его, сдаться, пока не стало хуже?       Но день свадьбы все ближе, а Арсений по отношению к магии все спокойнее. Поэтому Антон запрятал все опасения и ненужные думы куда подальше.       Церемония прошла красиво. Что бы Арсений и Антон ни чувствовали друг к другу, они оба волновались. Стоило увидеть друг друга в праздничных белых одеждах, что в итоге прекрасно подходили и сочетались, как сердце каждого затрепетало. Да, они готовы были возненавидеть друг друга еще сильнее, но вместо этого сблизились, во время ссор узнавая лучше, привыкая еще сильнее. Руки подрагивали и потели, голос дрожал, а дыхание было рваным, но все это волнение было светлым и радостным.       На вопрос, согласен ли Арсений взять в мужья Антона, он ответил: «Ну, можно попробовать». И этот тихий, будто бы неуверенный и сомневающийся ответ, откликнулся в сердце Антона сильнее простого «да».       Их поцелуй, первый поцелуй, невольно затянулся. На неуверенное и легкое касание губ Антона к чужим холодным и шершавым, Арсений ответил также, а после почувствовал, как, не сумев остановиться, Антон тянется за следующим, не желая отпускать. И сколько бы мыслей, спутанных и непонятных, не было в головах каждого, они продолжали стоять, целуясь, под громкие поздравления и крики.       Танец, во время которого все взоры были обращены только на них, запомнился им странным теплом, что покалывало еще долго на кончиках пальцев, и был пропитан робостью, очаровательной в своем смущении.       Под утро они улеглись в комнате Антона, лежа под одним одеялом и повернувшись друг к другу спиной, уснув лишь потому, что эмоционально и физически их день вымотал. Несмотря на то, что было несколько часов назад, дотронуться друг до друга они боялись даже случайно.       Их отношения изменились. Появились касания, такие привычные и обыденные: ладонь лежит на плече или колене, пальцы ненароком проходятся по волосам; появились поцелуи: Арсений первый стал касаться невесомо губами чужой щеки, уходя, и Антон перенял эту привычку, здороваясь. Им иногда не нужны были слова, они могли сидеть в кресле в гостиной и читать каждый свою книгу возле огня, но то было так комфортно и уютно, что они даже засыпали, не желая расходится и прекращать этот чудесный момент. Слуги шептались, раз за разом меняя простыни на двух кроватях, понимая, что те не вместе, но особо не удивляясь: их подобные разговоры возникали лишь от сильной скуки.       Арсений окунулся в дела королевства, узнавая все подробности, разбираясь в документах, окунаясь в них все глубже. Он помогал Антону, был с ним наравне и тот чаще стал облегченно выдыхать, совместно находя путь к решению, но все через те же ссоры и споры. Зато вместе.