Натурщик - миллионер

Когда Хьюи вошел, Тревор накладывал последние мазки на прекрасный, во весь рост, портрет нищего. Сам нищий стоял на возвышении в углу мастерской. Это был сгорбленный старик, самого жалкого вида, и как сморщенный пергамент было его лицо. На плечи его был накинут грубый коричневый плащ, весь в дырьях и лохмотьях; сапоги его были заплатаны и стоптаны; одной рукой он опирался на суковатую палку, а другой протягивал истрепанную шляпу за милостыней. - Что за поразительный натурщик! – шепнул Хьюи, здороваясь со своим приятелем. – Поразительный натурщик?! – крикнул Тревор во весь голос. – Еще бы! Таких нищих не каждый день встретишь. Une trouvaille, mon cher! Живой Веласкес! Господи! Какой офорт сделал бы с него Рембрандт! – Бедняга, – сказал Хьюи, – какой у него несчастный вид! Но, я думаю, для вас, художников, лицо его – достояние его? – Конечно! – ответил Тревор. – Не станете же вы требовать от нищего, чтобы он выглядел счастливым, не правда ли? – Сколько получает натурщик за позирование? – спросил Хьюи, усаживаясь поудобнее на диване. – Шиллинг в час. – А сколько вы получаете за ваши картины, Аллан? – О! За эту я получу две тысячи! – Фунтов? – Нет, гиней. Художникам, поэтам и докторам всегда платят гинеями. – Ну, тогда, мне кажется, натурщики должны –получать определенный процент с гонорара художника, – воскликнул, смеясь, Хьюи, – они работают не меньше вашего! – Вздор, Здор! Вы только подумайте, сколько требует труда одно накладывание красок и торчание около мольберта целыми днями! Вам, конечно, хьюи, легко говорить, но, уверяю вас, бывают минуты, когда искусство почти достигает достоинства физического труда. Но вы не должны болтать – я очень занят. Закурите папиросу и сидите смирно. Вскоре вошел слуга и доложил Тревору, что пришел рамочник и желает с ним поговорить. – Не удирайте, Хьюи, – сказал Тревор, выходя из комнаты, – я сейчас же вернусь.

***

Старик нищий воспользовался уходом Тревора и на мгновение присел отдохнуть на деревянную скамью, стоявшую позади него. Он выглядел таким забитым и несчастным, что Хьюи не мог не почувствовать к нему жалости и стал искать у себя в карманах деньги. Он нашел лишь золотой и несколько медяков. «Бедный старикашка, – подумал он про себя, – он нуждается в этом золоте больше, чем я, но мне придется две недели обходиться без извозчиков». И он встал и сунул монету в руку нищему. Старик вздрогнул, и еле заметная улыбка мелькнула на его поблекших губах. – Благодарю вас, сэр, – сказал он, – благодарю. Тут вошел Тревор, и Хьюи простился, слегка краснея за свой поступок. Он провел день с Лаурой, получил премилую головомойку за свою расточительность и должен был пешком вернуться домой. В тот же вечер, около одиннадцати часов, он забрел в Palette Club и застал в курительной Тревора, одиноко пьющего рейнвейн с сельтерской водой. – Ну что, Аллан, вы благополучно закончили свою картину? – спросил он, закуривая папиросу.