Сделка с тенью

Но почему мы клонимся без сил, Нам кажется, что кто-то нас забыл, Нам ясен ужас древнего соблазна, Когда случайно чья-нибудь рука Две жердочки, две травки, два древка Соединит на миг крестообразно? Н.С. Гумилев

Не то чтобы это был совсем скверный понедельник, но монстрик в комнате стал последней каплей. – Да что за день! – прошипела Полина, быстро закрывая дверь. Борису, который мирно спал в своём зале, не стоило ни слышать ругань, ни видеть, на что способен малыш-демоний. Для Полины незваный гость выглядел как игрушка-монстрик: синяя шерстка, шестеро лапок, уши треугольниками и взгляд котёнка. Но это умильное создание на деле было сгустком темноты, детёнышем-демонием из Ирреала, вывалившимся в человеческую реальность. Проще говоря, это был невольный пришелец из другого мира. И ему нужна была помощь. – Вот обязательно ко мне, да?.. Лети сюда, мелочь, – буркнула Полина. Малыш, конечно, не понимал человеческие языки, но отлично чуял ту, кто способен помочь: монстрик обернулся вокруг своей оси и подлетел к протянутой ладони Полины. Прикосновение, отозвавшееся онемением пальцев, – и он исчез. Полина потерла ладонь: она отправляла малышню обратно в Ирреал уже пять лет, но неприятное ощущение от соприкосновения с другим миром оставалось таким же сильным. Если малыши-демонии чувствовали то же самое от пребывания в человеческом мире, то неудивительно, что через какое-то время они принимались двигать предметы вокруг, чтобы отвлечься. Хуже того: обычные люди монстриков вообще не воспринимали, а хоровод вещей считали полтергейстом. Но вряд ли хозяйка квартиры, которую Полина снимала с бывшими одноклассниками в Городе роз (название человеческое, но для неё ставшее знаковым – именно сюда она с пятнадцати ездила в Дом), поверила бы в нечистую силу. Около двух с половиной лет назад, когда они с Борисом и Даной поступили в универ и только въехали сюда, факт грядущего шестилетнего пребывания в квартире казался непостижимым. Старая мебель, иногда подтекающие батареи и пятисантиметровая дыра в стене между кухней и ванной мало располагали к тому, чтобы проникнуться к новому жилищу тёплыми чувствами. Но время шло, неказистая квартира становилась немного привычнее. И если с ней что-то случится, отвечать им, жильцам. Так что лучше пошевеливаться. Судя по спокойствию монстрика, побывал он только здесь. Отлично, не придётся на цыпочках бегать возле Бориса! Того, конечно, после ночного бодрствования и дневной учебы только «Раммштайн» на будильнике способен поднять с кровати, и то минуты через три, но мало ли. Полина, не решившись трогать соседкины жалюзи на окнах, включила свет: люстра в виде цветочного венка осветила их небольшую комнату. В её свете Данин раскладной диван со светлым пушистым покрывалом, подушками-кошечками и столиком с ноутбуком выглядел как обычно. Блеклые обои над диваном украшали старые детские наклейки, которые держались упорнее самих обоев (те однажды вздумали отклеиться ночью, напугав Полину странным звуком). На гвоздь напротив соседка повесила календарь – тоже никаких изменений. Слева от календаря по-прежнему собирал пыль и разную мелочевку тёмно-коричневый комод – Полина машинально подумала, что надо поставить сюда крем для рук, чтобы не забывать им пользоваться. Ещё левее располагался компьютерный стол в тон с несколькими ящиками и полками с канцелярией и учебниками. Кресло-кровать Полины под синим покрывалом тоже выглядело обычным. Как и пол – с пёстрым ковром и клейкими полосами, которые всю неделю притягивали сор и отказывались нормально оттираться (во всяком случае, у Полины – Дана, казалось, владела бытовыми чарами). Значит, повезло: Полина еще не забыла, как отвлекала родителей, а потом аккуратно расставляла вещи дома года три назад. С другой стороны, ещё больше повезло бы, не появись монстрик вообще. Кристина говорила, что в последнее время они выпадали из Ирреала чаще – раз в месяц-два – интересно, почему?.. Ладно, не интересно на самом деле. Лучше бы не выпадали вовсе. Полина выложила тетради из сумки, вернула их на дно своего ящика (тетради она раскладывала по дням, в какие стояли соответствующие занятия) и взяла нужные на завтра. Пока руки привычно выполняли свою работу, мысли вернулись к началу дня. Понедельник 12 марта был самым обычным и заурядным днём, но ещё с лекции заезжего мэтра Полина мысленно бурчала. Открывая тетрадь, она понимала, что раздражение не отпустит, пока она не пробежит мысленно по событиям дня. И не представит, что её выслушивают чутко и внимательно… как могла выслушать первая Лизхен. Началось всё, как водится, с кошмара. Я бегу с колотящемся сердцем по лестнице, хотя понимаю, что это безнадежно. Я бегу и бегу по одной ступеньке с нарисованной ловушкой, пока не спотыкаюсь. Болят ноги, болят разбитые колени, болит прокушенная губа, огнем горят легкие, беспомощно теплеют слезы в глазах, но больше всего ноет сердце – я попалась-попалась-попалась, это всёвсёвсё. Глумливое «Ну здравствуй, розочка» как начало конца… И хуже всего, что это чья-то реальность – воспоминания одной из моих предшественниц, просто поставить свечку за упокой бедной девочки. Надо ли говорить, что я проснулась с тяжелой головой и ещё несколько мгновений убеждала себя, что это не я, это не со мной, со мной такого не случится, я очень осторожна. Фиговое утешение… Завтракая, я обычно сижу в смартфоне. Во-первых, у деканата нашего замечательного факультета (за здравие того человека, который спалит эту «обитель демониев», лично я тоже поставлю свечку) есть милая привычка сообщать о мероприятиях аккурат в день их проведения. Во-вторых, у нашей милой куратора… кураторши есть забавное заблуждение: наша группа только и жаждет на всех этих мероприятиях побывать. В-третьих, мои любимые одногруппники обожают писать мне истерические сообщения с просьбами о помощи. Ладно, обычно это случается вечером, но где-то раз в неделю кто-то лишь в шесть утра осознаёт, что у него нет лекции или срочно нужна домашка. Словом, завтрак не спас даже мой любимый гранатовый чай: сообщений было целых три. Деканат обязывал студентов посетить лекцию заезжего мэтра, кураторша требовала пять жертв для отчётности, кто-то (это не спесивость, я правда уже не помню, кто именно) слёзно – с плачущим эмодзи – просил лекцию по методике преподавания русского. Кристина, как староста и просто хороший человек, кинулась грудью на амбразуру и первая согласилась на лекцию некого мэтра. Разумеется, я была одной из тех, кого она попросила пойти с ней, и я согласилась. Разумеется, я пообещала кураторше добросовестно высидеть все час тридцать, а не смыться после того, как поставлю подпись в списке присутствующих. Разумеется, переслала методику, уже надевая свитер. Собираюсь я всегда быстро, даже крашусь минут пять. Это для уверенности, так-то мне красься не красься – разницы нет. О, уже слышу, как ты хмыкаешь и уверяешь: я и так симпатичная, и тоналка мне почти не нужна, и губы у меня не тонкие, и серо-голубые глаза не нуждаются в выделении тенями. Я отвечаю анекдотом: «– Ты сегодня заболела? – Я сегодня не накрасилась». Ну-ну, симпатичная… Так вот, собралась я рано. И только перепроверив сумку, поняла, что моё пальто исчезло. На вешалке висел Данин зонтик, Данин чёрный с розовым плащ и Борисова чёрная куртка (да, март у нас жаркий). Я поочерёдно сняла каждую вещь, но моё пальто испарилось. После несколько-минутных метаний я сообразила заглянуть в кладовку, где мы храним зимнюю одежду. Моё светло-бежевое пальто было осторожно надвинуто на мой же пуховик. Это был розыгрыш? Намек на что-то? Призыв убраться?.. Я так и не поняла. Когда я добежала до остановки, мой троллейбус уже уходил. Следующий опоздал на несколько минут, а еще содержал пьяного мужика, который пытался со мной познакомиться. Пришлось сначала выпрыгивать за остановку до нужной, а после, из-за опоздания на пару, занимать ближайшую к двери парту в конце. Я весь час пятнадцать пыталась расслышать преподавательницу и не вслушиваться в болтовню однокурсников! Как всегда, Челкина пересказывала сплетни пополам с новостями. Она такая… не могу подобрать верного слова. Раздражающая? Громкая? Всё вместе. Она не глупа, но заниматься на совесть будто ниже её достоинства. На перерыве Лизхен (я её так зову из-за немецких корней, у неё фамилия красивая – Хоффман) вернула мне тетрадь по методике преподавания русского с чаем и соком. Чай был пролит на страницы тетради, а сок вручен в качестве извинения и благодарности. Слова «Ты просто ангел! Спасибо!» стали наградой за мои сдержанный вздох, отказ от претензий и пояснение, что ситуацию с тетрадью я решу сама. Не первая испорченная, это даже предсказуемо. За тринадцать с половиной лет учёбы мои тетради забывали вернуть неделями, заливали водой, возвращали с порванной обложкой, пару раз вообще теряли с концами, так что я действительно не обижалась. И учителя, и преподаватели обычно шли на встречу и только понимающе кивали, глядя на поплывшие строки. А на Лизхен вообще трудно обидеться, она же солнышко! Она слишком похожа на тебя. Практика по русскому прошла как обычно: треть группы вызывается к доске, отвечает, анализирует словосочетания, остальные спят, пишут другие предметы или сидят в смартфонах. После манеры преподавания Святослава Ивановича действительно сложно увлечься медленным темпом и довольно простым материалом. Да, здесь тоже есть спорные штуки типа вопросов к зависимому слову: платье в горошек – платье во что? или платье какое? – но обычно стоит следовать за здравым смыслом, не коверкать язык и выдавать второй вариант. На перемене меня назвали святой за разрешение сфоткать лекцию и практику по русскому. Как думаешь, считать это понижением после «ангела»? Ну не сердись, извини, больше не буду так шутить. Лекции по методике преподавания русского тоже прошли стандартно. Здесь уже не забалуешь: все ловили слова преподавательницы, прямо на лекциях показывающей разные педагогические приемчики. Правда, никакой теории она не даёт, так что мы без понятия, какие есть известные методисты, зато знаем, как провести походный диктант. Вообще такой упор на практику похвален, но нас с Кристиной настораживает обязательный теоретический вопрос в экзаменационном билете. Чую, если мы начнем говорить о диктанте вместо вклада Макаренко, пятерки мы не получим. Затем я, Кристина и трое добровольцев (бедняг, не успевших удрать сразу после звонка) полтора часа провели на лекции. Это было так тягомотно, что даже наши преподаватели боролись с зевотой. Самой умной была наша кураторша, которая сбежала в самом начале мероприятия под предлогом взять фотокамеру. В итоге вместо неё был вызвонен мальчик-фотограф – о нем потом подробнее расскажу. Да, время лекции я провела с пользой, но лучше бы просто подремала. Дело в том, что наш чудесный деканат каким-то невероятным образом вписал на практику по культурологии две трети потока факультета. Но преподавательница привыкла вести практику только для двадцати-тридцати студентов одновременно! Узрев восемьдесят человек, она решила сделать ход конём: предложить законспектировать пять книг по культурологии. И учебник. И задания по нему сделать. И словарик на сто терминов написать. Ну, либо два выступления на практике. Я как-то сразу поняла, что окажусь последней в списке выступающих, так что не стала даже пытаться забивать очередь. Но я уже исписала одну ручку, и теперь борюсь с желанием закосплеить Есенина. Ну, с его использованием крови в качестве чернил – хоть таким перформансом привлечь внимание к проблеме непосильной нагрузки. Матушка поинтересовалась, почему я звоню ей позже обычного: она ещё в феврале выучила моё расписание в универе. Пришлось объясняться, что, да, снова бескорыстно поддержала Кристину и выполнила её просьбу. Пришлось выслушивать все, что матушка об этом думает. Затем обычный разговор о её и моем дне… А потом матушка сказала, что увидела сегодня юношу с – осознай степень кошмара! – КРАШЕННЫМИ волосами. Я вспомнила, что видела мальчика-фотографа с септумом, и ничего страшного он не делал. Серебристый септум очень ему шел, юноша выглядел хрупко и трогательно. Я старалась не залипать, но, наверно залипла: такие тонкие черты лица, немножко кудрявые волосы, взгляд с поволокой невольно привлекали внимание. Он был красив необычной красотой – полудетской, полупотерянной, утончённо-нездешней, и септум был очень в тему. О, слышу-слышу, в таких вопросах ты солидарна с матушкой: прокалывать можно только уши, только один раз, только девочкам, все остальное от Лукавого. Да, именно он придумал все ужасное в этой жизни: убийства детей, тиранию и самовыражение на закуску… Разумеется, матушке я о том, как мальчику шел септум, не сказала. И, наконец, монстрик. Очередное напоминание, что в любой момент Ирреал спросит должок, который лично я не брала! Всегда забавляло выражение «Среди шипов рождаются розы». Мне кажется, что наоборот: «Среди роз рождаются шипы» – среди чего-то банального и внешне благолепного рождается недовольство. Как и всегда, после пересказа событий полегчало. Как и всегда, Полина пообещала себе, что это в последний раз. Глупо и мелочно мысленно капать желчью, тем более, представляя бывшую подругу в роли собеседницы. Надо либо принимать всё, либо менять... Но пока надо было садиться за подготовку к семинару по зарубежке. Законспектировав вторую статью, Полина нашла краткие содержания, которые освежили воспоминания об изучаемых пьесах. Кристина, прочитавшая их ещё зимой, сразу сказала, что «абсурд» здесь – не просто красивое слово. Полина убедилась в её правоте на прошлых выходных. Продираясь через странные реплики и отсутствие сюжета, она чувствовала смутное желание сообщить, что монарх неглиже. Нет, смысл в пьесах был. Подобные произведения – свидетельства недоверия к словам, которые утратили ценность после войн, а ещё в них заметно влияние экзистенциализма. Можно отметить и сюрреализм хронотопа, который «сошел с ума», и мотив двойничества, и неслучайность травмы одного из героев... Но читать это было жутко скучно. Решив сделать перерыв, Полина зашла вКонтакте. Ну конечно, кому-то снова нужна лекция! А ещё группа факультета выложила фото. Юноша с септумом запечатлел Полину и Кристину с одинаково стеклянными взглядами – профессиональный вид двух отличниц, которым не с руки засыпать на скучной лекции: это из начала, когда они еще пытались слушать. Вроде выглядит неплохо… Но с консилером было бы лучше. Матушка всё равно бы увидела, так что Полина сама переслала пост. Полистала другие фото, пытаясь понять, какую из запечатленных девушек ей поставят в пример: матушка любила находить кого-нибудь с тех же фото и показывать, какую позу стоило выбрать, как одеться, как улыбнуться. Её отвлекло черканье на одной из тетради. Полина выбрала фото и приблизила его, даже прищурилась… Нет, она ошиблась: это не специальные символы сигнов – вензы – сложенные в вязь, просто какие-то значки. Как и всегда, мнительность после кошмара подскакивала. Звякнуло пришедшее сообщение: девочки уже были в сети, Алика предложила созвониться. Полина, подумав, написала, что может только на несколько минут. Кроме двух глав по культурологии она хотела сделать домашнее задание по методике преподавания, пока ещё помнила все нюансы. Неплохо было бы и за курсовую засесть, но это уже из области фантастики. Кристина поддержала десятиминутку, и вскоре девочки уже видели друг друга на экране. Алике исполнилось девятнадцать, но благодаря любви к макияжу ей давали и семнадцать, и двадцать пять. Сегодня она выбрала винно-красные тени в тон волосам до плеч, фиолетовый карандаш для тёмно-зелёных глаз и едва заметный розоватый блеск для губ. Гвоздики и колечки в ухе и септум в носу были уже настолько привычными в облике Алики, что, если бы не сегодняшний юноша, Полина бы и не обратила на них внимания. Кристина вместе с Аликой частенько выглядели как альтернативная версия мема с девушкой с разноцветными прядями и монохромной барышней. Черные глаза, тёмные волосы и аристократически-бледная кожа без единого изъяна делали из Кристины настоящую готическую красавицу. Она пользовалась только тушью и бледной помадой, за все годы дружбы с Аликой благополучно отмахиваясь от предложений попробовать что-нибудь яркое в макияже. – Приве-ет! Ну что, вас ещё не погребло под домашкой? Правильный ответ: «нет», потому что я хочу пойти с вами на следующую нефку! – сообщила Алика. – Во-первых, если эта неформальная встреча ещё будет. Во-вторых, меня пока чуток засыпало. Статью скоро сдавать, да и бахтинские чтения на носу, ближайшую неделю я пас, – объяснила Кристина. – Я даже в Доме уже столько не была!.. – Меньше, чем я, – хмыкнула Полина. – Ой, ну я частично поэтому и звоню, – осторожно сказала Алика, поправив гвоздик. – Тебя на концерте в детском доме не было. – Я боюсь сцены, ты же знаешь. – Знаю, но тебя и на благотворительной ярмарке не было. – Она в выходной прошла, я в это время к родителям езжу, – начиная настораживаться, объяснила Полина. – Да, но ты и на обряде благодарности не была… – Немножко замоталась. – …не была полгода, а с разных мероприятий ты уже четыре месяца соскакиваешь. Я просто передаю слова Всеволода Всеволодовича! – Алика примирительно подняла руки. – Да, я понимаю. Попробую на этой неделе, – с неохотой пообещала Полина. – И поэтому Всеволод Всеволодович просил передать, чтобы ты обязательна зашла на днях, а перед этим перечитала жизнеописания Евсевии и Елизаветы. Вот, теперь всё. – После визита сигнов из Директории всем тревожно. Эти «директора» не упустят ни одной возможности подняться за наш счет. Старшие переживают, – Кристина, как всегда, старалась разложить всё по полочкам. – Да всё о’кей. Я понимаю. Лучше перебдеть, чем недобдеть и всё такое… Кстати, Алика, как концерт-то прошел? Держу пари, номер Виталика всех порвал! Да правда никаких обид, рассказывай. Обидно было так, что, владей Полина сигновским пирокинезом, стол бы заполыхал. Так, что, будь у неё действо вознесения, вознеслось бы всё вокруг. Так, что, проводи она природные практики, в качестве утешения под Домом разверзлась бы пропасть. Но у неё не было ничего, кроме слабенького дара, которым даже пользоваться было зазорно из-за его неэтичности, и множества ограничений, которыми пришлось за него расплатиться. Поэтому Полина делала вид, что слушает ответ Алики, и даже улыбалась в нужных местах. …Здорово быть сигной: заключить сделку с демонием, получить книгу теней со множеством ритуалов, проводить их и получать от жизни, что хочется, не оглядываться ни на кого, кроме магистра своего круга – «ковена», как говорят сигны. Да, приходится расплачиваться своей энергией с демониями (тем энергия нужна для предотвращения «выпадания» малышни), да, ритуалы частью небезобидные, но обладание большой силой это искупает. Хорошо быть практикующей сигной: собирать травы, жечь костры, отмечать праздники колеса года, чувствовать единство с природой. Опять же – придётся расплачиваться с демониями энергией, практик меньше, чем ритуалов, но это мелочи. Неплохо быть свештой: проводить обряд благодарности, владеть семью действами и нести добро и свет. Правда, свештами могли стать лишь люди с чистым сердцем: светящиеся даровали действа только им (это было как-то связано с получаемыми от обряда эманациями – их тоже использовали для малышей, правда, уже как «маяки» для всё-таки вывалившихся). Зато любое действо сильнее ритуала, если совершено заранее, а бессрочные действа и вовсе не отменить. Например, даже самый могущественный сигн не может солгать самому слабому свешту. Но быть розой – это жить с нагрузкой в виде “такси” для малышни, которую выбрасывает рядом с розами, и в фоновой тревоге. Без танца светотени ты лишишься контроля сначала над даром, а потом и над собой. Без осторожности – окажешься бордовой розой. Посещение Дома, где и танцевали светотень, требовало определённого нравственного состояния. Люди с нечистыми сердцами попасть на его территорию просто не могли – банальная мера безопасности против ушлых сигнов. Но методы воспитания свештов, сохраняющие чистоту, застряли где-то в Новом времени, когда для барышень считались полезным чтение душеспасительных книг. Полина, улыбнувшись очередной штуке Алики, постаралась вспомнить, чем были знамениты заданные свешты. Симеон создал первый Дом на Руси, Георгий бился с сигнами, Софья учила детей, Дорофей был славным главой общины, Евсевия что-то писала... Или это как раз Елизавета? Признавать даже себе, что перепутала одну свешту с другой, не хотелось. Кристина наверняка бы не перепутала! Да ей никогда и жизнеописание бы не задали, и в Дом бы не приказали пойти. Не говоря уже о том, чтобы передать это поручение так – не лично, а через Алику... Всеволод Всеволодович, Панкратьев-отец, не мог не понимать, как Полине будет неловко и какой пристыженной она придёт в Дом. Не сигны из Директории всему виной. – Кристин, а что с «директорами»? – чтобы отвлечься, спросила Полина. – Ты узнала, что за сыр-бор? Хотя Алика была свештой, а Кристина – Белой розой, актуальные ирреально-политические новости первой узнавала именно вторая. Полина шутила, что с их деканатом, который либо точечно выдавал информацию, либо вообще ничего не знал, можно прокачаться до шпиона, но завидовала умению подруги быть в курсе последних событий. – Только суть. Кругу Мёртвого крыла сорвали какой-то важный ритуал. Обвинили магистра круга Серебряной луны и его сына. – Альберта Кроэльского и Влада Ирландова? – уточнила Алика. – Звучит правдиво. Магистры вечно цапаются, а Влад не из тех, кто останется в стороне от интриг. Полина, видевшая Влада Ирландова на неформальных встречах, только пожала плечами. Симпатичный парень на пару лет старше её, вечно в окружении своих подручных, вечно в стороне, вечно с одним и тем же – «наследный принц среди народа» – выражением лица. Слухи о нём ходили противоречивые: что он талантлив и что ему всё достаётся из-за отца, что он слишком мягок для сигна и что он очень жесток, что он долгожданный избалованный ребёнок и что он не родной сын магистра. Была ещё тёмная история с его наставником… Однако Полина осознавала: пересказывая все эти сплетни и выражая мнения, сигны метили не только во Влада, но и в Альберта. О его «свите» она могла сказать не больше. Антон чем-то её (и не только её) раздражал, один из «охранников» когда-то засматривался на Кристину, да сплетничали, что одна из девушек какое-то время встречалась с Владом – собеседники заверяли, что «магистерское высочество» впервые встречается с кем-то из своего малого круга, что и вызвало ажиотаж. – Верно, – кивнула Кристина. – Влад удивительно самоуверен. Но для этого есть причины: «директора» покрутились, почаровали… и частично сняли обвинения благодаря оперативным действиям Влада. – Не магистра?! – Именно Влада, Аль. Он не только смог доказать свою и отца непричастность, но и обвинить другого сигна. Косвенно, и всё же. Так что, если до конца месяца Влад сможет всё доказать и виновного накажут, «директора» уедут, и встреча пройдёт по графику. – Записываю его в нормальные парни, но пока карандашиком, – преувеличенно серьёзно возвестила Алика, и все трое улыбнулись. – Ну а что, за нефки я многое готова простить! На нефки приходила молодёжь свештов и сигнов, там можно было пообщаться или о чем-то договориться с кем-то из «другого лагеря». Старшие давно поняли, что молодежи нужно такое общение и не препятствовали ему, хотя и давали время от времени наставления как общаться с этими «зачастую аморальными юнцами и девицами». Благодаря подписанным договорам нефки проходили мирно, без взаимного вреда и почти без крупных ссор – всё же с обеих сторон иногда находились желающие оскорбить друг друга и чужие учения заодно. Плюс однажды туда прорвался одержимый – сигн, потерявший разум из-за внутренних демониев. Его быстро обезвредили и вывели, но его безумный взгляд, бессвязные вопли и испуг от взорвавшейся рядом вазы отпечатались в памяти Полины навсегда… Хотя, разумеется, никакие договоры не могли обезопасить роз: они ходили на нефки, чтобы не вызывать подозрений, но всегда представлялись свештами. Впрочем, Полине действительно временами хотелось поменяться местами с той же Аликой. Или и вовсе не иметь никакого отношения к Ирреалу. Розы среди связанных с ним были единственными, кто появился внезапно. Согласно легенде, одна сигна любила эксперименты с пространством. Она смогла увидеть и переправить в Ирреал заблудившегося малыша-демония, что до того считалось невозможным. А тот умудрился передать спасительнице нечто, в человеческом мире обретшее форму растения розы (как знала Полина благодаря архиву, были и другие “цветочные” версии, но именно роза закрепилась в сознании). Сигна стала Алой розой, получив пять даров. Дар корней – умение заглядывать в прошлое вещи, лепестков – способность создавать иллюзии, листьев – исцеление, шипов – самозащиту, аромата – возможность переходить границы. А ещё она могла отправлять маленьких демониев в Ирреал одним касанием. Перед смертью Алая захотела передать дары подруге, но ничего не вышло: «подарено»-то было только ей. Законы природы не потерпели расточительства: дары проявлялись бесконтрольно и превратились в проклятие для носительницы, а затем и для её дочерей, и для их приятельниц, с которыми попытались поделиться даром дочери. Видеть то, чего не хочешь, случайно ранить, оказываться в чужом разуме не по своему желанию – это было ужасно. Розы вызывали не только сочувствие свештов, но и недовольство сигнов, которым чужие способности мешали проворачивать столь любимые ими сделки. Свешты с беспокойством о розах проводили обряд благодарности, что влияло на эманации. Сигны нервничали – ну-ка, веками они небесплатно проводили ритуалы, а здесь непонятно кто просто так начал исцелять людей! – и давали меньше энергии. Светящимся и демониям пришлось придумать выход. Отныне роза могла либо прийти в Дом и регулярно проводить там танец светотени, либо найти сигна, который бы захотел подписать сделку для обмена энергией – в обеих случаях дар как бы «делился» и роза обретала контроль над ним. Позднее розы свештов получили возможность использовать и одно действо, а розы сигнов понемногу стали их служанками… – Кстати, к нам сигны на филфак не перевелись? – решила уточнить Полина. – Что ты, нет! Для филологии они слишком приземлённые. Не говоря уже о том, что они любят иностранные ВУЗы, – ответила Кристина. – С чего вопросы вообще? – Просто мне показалось, что среди людей, которые были на вчерашней лекции у мэтра, кто-то рисовал вензы. Ну, я по фото с поста судила, плюс все же «директора» в городе. Потом, конечно, рассмотрела, что это не вензы, но… Ладно, забейте, день сегодня не очень. Алика с Кристиной понимающе кивнули. Они ещё немного поболтали об учебе и незначительных новостях. Полине разговор показался скучноватым, и она отключилась от звонка почти с радостью. Ей нравилось общаться с подругами, но сегодня был явно не подходящий день для долгих бесед. Да и для жизнеописаний. Не то чтобы Полина собиралась проигнорировать наставление, скорее откладывала его: непонятно, когда все же удастся выбраться в Дом. Ох, столько времени на это смотрели сквозь пальцы, надо же было «директорам» приехать именно сейчас! Сидели бы, где там они сидят, – и без них в городе хватает сигнов: целых три круга. Город сигнов, а не Город роз какой-то… Услышав скрежет в замочной скважине, Полина вышла из комнаты в зал. Если они с Даной почти ничего не изменили в своей комнате, то Борис отвёл душу, обустраивая новое жилище под себя. Сосед ничего не мог поделать с чёрной мебельной стенкой из нескольких шкафов и комодов, оранжевым раскладным диваном и ковром в тон, но украсил стены множеством плакатов – от афиш мероприятий до постеров по мотивам нескольких книг. Полки стенки заставились учебниками, тетрадями, распечатками, но особое место (Полина про себя называла его «алтарём») занимали памятные вещи. Открытки, атрибутика с разных конкурсов, прочая мелочёвка того же характера не оставляла пустого пространства. В комоде историк-Борис хранил разные старые вещицы: марки, значки, монеты, предметы домашней утвари. Он утверждал, что они несут «дух времени» и называл их «частичками прошлого». Полина с Даной его любви не разделяли, но послушно слушали рассказы о значении букв на монетах и символике марок. Впрочем, Борис увлекался не только коллекционированием, но и музыкой – в углу стояла желтая гитара с наклейкой-котом от прошлого хозяина. Инструмент сосед принёс год назад и, хотя Дана тогда заявила о конце их спокойной жизни, играл редко – если было свободное время и подходящее настроение. – Закрывай на оба замка, все уже дома, – сообщил Борис, вслед за Полиной выходя в коридор. – Даже не… – начала говорить Дана, с шумом опуская рюкзачок, – спрашивайте, как, – сняла плащ и повесила на крючок, – у меня, – быстро расстегнула молнию на обуви, – дела! Признанным утешителем и внимательным собеседником в их компании студентов-соседей был Борис, поэтому Полина тихонько скользнула обратно в комнату к культурологии. Она предпочитала чтение и просмотр фильмов или обзоров разговорам, с Аликой она списывалась раз в пять дней, а с Кристиной, до того, как попала с ней в одну группу в университете, – раз в десять. Дана же, как ярко выраженный экстраверт, нашла благодарного слушателя и комментатора в лице Бориса. Но и так Полина знала, что грядет День математического факультета, готовится шикарный концерт, и Дана с однокурсницами отвечает за танцевальный номер. После звонкоголосого рассказа соседки – стены в старом доме были как из картона – послышался «Лесник» КиШ в исполнении Бориса, и Полина заслушалась: песня была одной из её любимых. Удовольствие от неё подпортило сообщение матушки: «Неплохое фото, но заметен недосып и сухие губы. Надо было надеть розовую кофту, распустить волосы, использовать консилер и гигиеничку. Тебе следует верно рассчитывать время и ложиться не позже двенадцати. Посмотри на девушек с тех фото, что я прикрепила». Чего и следовало ожидать. Полина кивнула вошедшей в комнату соседке и выслушала краткую версию рассказа про сложную лабораторную, длительную репетицию и стрёмного мужика в троллейбусе, зазывавшего всех желающих на вписку («У них что, смены на каждый рейс?» – мимолетно подумала Полина, вспоминая о том, из-за которого пришлось выпрыгивать из транспорта). Дана рассказывала эмоционально, в лицах, что с её живой мимикой выглядело просто уморительно. Полина невольно улыбалась и, решив не портить себе и соседке настроение, не спросила, что за шутка была с её пальто утром. Если что, знает теперь, где искать, ерунда это. – Ну а у тебя что? – Ничего интересного: четыре пары и лекция от заезжего светила. – Ого, ты, наверно, хоть выспалась. Тебе ночью кошмары снились? – Что? – переспросила Полина, услышав, но не сразу поняв смысл. – С чего ты взяла? – Ты сегодня ночью плакала и что-то бормотала. Вот демоний!.. Полина придала лицу немного смущенное выражение без тени испуга. Надеешься на чей-то крепкий сон, а человек всё слышит... Интересно, это в первый раз или предыдущие случаи соседка забыла? – Да, неприятный сон. Извини, пожалуйста, я не хотела тебя разбудить. – Да ну, из-за кошмара извиняешься! – Дана великодушно пожала плечами. Она переоделась, набрала на телефоне маму. Даже в домашнем кигуруми с миньонами, с затянутыми в пучок светлыми волосами и без макияжа соседка выглядела красиво. От неё тонко и свежо пахло лимонными маффинами. Танцы сделали её фигуру подтянутой, а жесты и движения – гибкими, и вытаскивая тетрадь или останавливаясь в нерешительности, Дана была изящной без тени вычурности. Лицо с правильными чертами не застывало маской, а менялось, отражая эмоции – легкое раздражение, когда тетрадь оказывалось не той, или радость, когда нужная всё-таки находилась – трепетали пушистые, хоть в рекламе снимайся, ресницы. Это была живая естественная красота, не зависящая от косметики, ракурса и фона. Единственная настоящая красота, цельная и органичная, которая никогда не выходила из моды и была легко и труднодостижима одновременно. Полина отвела взгляд: Дане точно её мама не приводила в пример других девушек. Косой день! Да ещё слезы во сне. Плохая примета: к повторению кошмара наяву. То есть, не совсем повторению. Сигнам всегда мало всего – ритуалов, артефактов, слуг, денег, власти, но главное – энергии, которой они делились со своими демониями. Первым способом «добора» стали обычные люди, «закабаленные», которые в обмен на ритуал служили сигнам, как они того желали. Потом подоспело переключение на собратьев: наказанием за проступок сигна стало частичное лишение жизненной силы. А закончилось все служанками-розами, которые понемногу теряли самостоятельность в хитро составленных контрактах. Венцом этого стал ритуал подчинения: после него роза не просто обязана была выполнять все приказы, а мучительно влюблялась в сигна и теряла свою личность в желании услужить. Пленённых – бордовых роз – спасти уже было нельзя, они на всю жизнь оставались привязанными к сигну-хозяину и умирали от тоски, когда он попадал на тот свет. Светящиеся в качестве утешения ниспослали инструкцию создания охранных колец, мешавших причинять их владелицам физический вред. Сигны, наверно, долго смеялись: будущую «собственность» и так редко «портили». Зато кольца упростили ритуал – теперь он состоял только в уведомлении свештов о будущем «переходе» розы к сигну и передаче кольца. Розам осталось только носить охранные кольца, скрывать свой дар, притворяясь свештами, и смотреть сны-воспоминания своих неудачливых предшественниц с их последними свободными минутами. Впрочем, эти кошмары не снились Трём розам: Белой, Красной и Чёрной. Они появлялись редко, едва ли раз в поколение, и владели всеми пятью дарами Алой, но ни одним из действ свештов, плюс у каждой были особенности. Как говорило поэтичное изложение: «Белая любит друзей и родню, приветлива к людям, но никогда не узнает нежности поцелуя. Красная назовёт своим избранником только одного за всю свою жизнь, даже если он покинет её. Возлюбленные Чёрной будут сменять друг друга каждые семь лет – она получит их сердца полностью, но сможет расплатиться лишь кусочками своего, как бы прекрасны ни были её избранники». Но и их можно было подчинить. Хотя в последнее время бордовых заводили реже и приняли правила (дожидаться восемнадцати лет, не охотиться на двух роз из одной общины одновременно, позволить целых три дня отсиживаться в неприступном Доме), это не успокаивало. Не после того, как через три месяца после прихода Полины в общину забрали старшую розу. Только что ходившая по коридорам женщина Дома исчезла, точно её и не существовало. Она была жива и, вероятно, здорова, но её не было как человека. Не задумываться серьёзно о судьбе бордовой розы казалось естественным: такие не возвращаются, зачем зря себя терзать?.. Полина запомнила лишь умные тёмные глаза, но больше ничего: ни лица, ни имени, ни привычек. Просто «та роза, которой не повезло» – изящный эвфемизм из ряда столь же осторожных вроде «потерянная», «теневая» и «роза с пониженным уровнем дееспособности». Имя сохранилось лишь в Зале памяти, где горели лампадки с именами всех «роз, которым не повезло». Как же её всё-таки звали?.. Решив, что уточнит, когда наведается в Дом, Полина кое-как отогнала тоскливые мысли. Слёзы – нормальная реакция, а примета дурацкая, вот и всё. И вообще, культурология сама себя не напишет! Когда спина снова заболела от сидячей позы, Полина встала из-за стола. Она поужинала, приняла душ и, пожелав соседям спокойной ночи, нырнула в фанфики. Смешные, стеклянные, лиричные, интересные или цепляющие тексты, основанные на хорошо знакомых вселенных, были заслуженным отдыхом, возможностью по-другому посмотреть на героев и сюжет, гарантированной дозой серотонина, так необходимой сейчас. Полина стеснялась заводить сборники по любимым пейрингам из-за рейтинга и меток, хотя уже не только могла пересказать некоторые высокорейтинговые работы близко к тексту, но и написать нечто своё, не слишком погрешив против банальных законов анатомии при полном практическом незнании вопроса. Казалось бы: кто из знакомых узнает? У кого из фикрайтеров или читателей возникнут вопросы? Но что-то удерживало. То же, что заставляло порой молчать и опускать глаза в жизни?.. Полина поставила будильник и отложила смартфон. Это было не лучшее завершение не самого прекрасного дня в этом не самом приятном из всех возможных миров. Мысли были привычными, легкими, точно ничего и не случилось. В принципе, ничего и не случилось: учеба, несобранность однокурсников и деканата, чопорность матушки, последствия дара и методы свештов были не в новинку. Настоящих проблем не было, просто привычная рутина, которая поднадоела. Только чуть тревожно было из-за ночных слёз. Неловко, что она забыла имя той розы. Раиса? Рената? Рута?.. И тоскливо, что день ото дня жизнь казалась всё более пресной. Жизнь, продуманная родителями, ограниченная учебой, подчиняемая правилам свештов, всё меньше принадлежала Полине. Может, и правда стоило прочесть жизнеописания? Прийти в Дом, побеседовать со старшими свештами, поучаствовать в обряде благодарности? Может, стало бы легче? Хотя бы проще? Многие люди жили по чужим правилам, в этом не было ничего особенного или ужасного, но… «Среди роз рождаются шипы».