Безопасно

      Инк бережно, почти невесомо, осторожно, со страхом.. со страхом..? Со страхом! Да, со страхом, он со страхом касается обкапанного веснушками тела: подушечками пальцев приходится сначала по ключицам, затем чуть ниже, во впадинку меж ними, а далее вдоль грудной клетки, огибая правую грудь и мягко перекочёвывая к левой. В конце концов касается затвердевшего соска, почти сразу уводя пальцы вновь вниз по холмику.       — Ты не замёрзла? - шёпотом, с действительно теплой заинтересованностью в глазах спрашивает парень, готовый прямо сейчас оторваться от столь завораживающего дела, как рисовать невидымые узоры на чужом прекрасном теле и убрать микропроветривание у окна. И Гено тает от этого, чувствует, как в груди точно что-то пригревает, так аккуратно, нежно, точь в точь как в гетерохромных глазах напротив. Ох, нет, бесспорно, даже жарко.       — Рядом с таким человеком не может быть холодно, - таким же плавным шёпотом отвечает рыжеволосая и чувствует, как в её волосы запускают руку, пальцами разделяя на локоны и проходясь мягкими подушечками по коже головы. Гено прикрывает глаза и веки слегка дёргаются, желая увидеть, что же сделает беловолосый, хотя давно уже понятно, что будет дальше. Он мягко её целует, слегка царапая своими шершавыми губами нежные губы напротив. Ухоженные, розовые, так и тянут безустанно целовать их, целовать, целовать, целовать...       Боже, Инк не разбирался в своих эмоциях, зачастую путал их и в некоторых ситуациях вёл себя странно на людях, но рядом с ней... Рядом с ней он точно знал, что любит её. Это было... аксиомой. Неоспоримым фактом. Разница только в том, что аксиома не нуждается в доказательстве, а белёсый художник укреплял уверенность в своей любви чуть ли не каждый день: цветы, картины по мотивам стихов Гено или же её портреты, внезапные переводы денег на карту, когда он не рядом, с подписями типа "поншь чего-гибудль вкусного!", постоянно с ошибками.. Поцелуи в ладони и в тыльную сторону рук, в плечи, в ключицы, в шею, в лоб, нос, щёки, в глазки, такие прелестные глазки, а затем в губы. Ни разу грубо, всегда только нежно, с любовью, будто даже губами своими вырисовывая на её лице картины. Целовал так, как умеет лишь художник.       Он с доброй усмешкой ей улыбается и Гено чувствует, как растягиваются в улыбке его губы, перехватывает и тоже улыбается, теперь вместе почти смеясь в поцелуй. Инк отрывается от любимых губ, чтобы затем опуститься лицом к недавно оставленным грудям и теперь рисовать на них своими обсохшими, обтрескавшимися. Слегка царапать, щекотать, вызывать мурашки и делать так, чтобы соски снова и снова затвердевали, слышать глубокие вздохи и тихие ахи. А он их нежно целует, опаляя горячим дыханием из носа и тянет нить поцелуев ниже, к животу, мягкому, тоже в веснушках. Целует теперь вокруг пупка и слышит, как дыхание у девушки учащается, а ахи переходят в смущённые стоны. Пальцы Гено цепляются за ткань ногтями, она хочет схватиться ими за макушку Инка, но слишком смущается и потому оставляет руки на простыне. Он ловит взглядом её небольшие извивания и улыбается, чувствуя, как в животе что-то будто упало вниз, при этом пощекотав его изнутри. Эта девушка сводит его с ума и, о боже, если бы только Гено знала, как много у белёсого интимных скетчей с ней... Он ей не показывал... И не покажет. Это останется его маленькой тайной, до поры, до времени. А пока что он не будет смущать её и продолжит.       Руки – они у него пахнут древесиной и гуашью – легли на бока под рёбрами рыжеволосой, затем плавно поплыли вдоль талии и по возможности окольцевали бёдра. Инк мял мягкую фигуру Гено, словно пока ещё незастывшую глину, словно изучал материал, словно лепил из неё. Гено снова тихо простонала, когда большие пальцы художника надавили на кожу между тазом и бедром, рядом с лобком. Чувствительное место. Ноги согнули в коленях и прижать их к туловищу помешал Инк, лежащий между. Смущение накрыло ту по новой – покрасневшее лицо было спрятано за ладошками. Ещё чуть-чуть, и веснушек скоро будет не видно от прилива крови к скулам.       Инк снова усмехнулся, делая движения пальцами чуть более точечными и медленными, прощупывая, выискивая и, наконец находя нужное место, обрадованный новым (еле слышным, но всё равно обожаемым) стоном, победно целует Гено в лобок, от чего она не выдерживает и буквально выстанывает его имя. Табун мурашек пробежался по юношеской спине и теперь и его соски затвердели, а в животе снова уронили какой-то груз. Да.. Блаженство выглядит именно так. Или же всё-таки немного иначе?       Белёсый наконец достигает своей цели: без капли брезгования, начиная от того места куда поцеловал и до капюшона клитора, щекотит кончиком носа, а затем улыбается, невзначай обжигая потоком горячего воздуха внешние половые губы. Гено вздрагивает, вжимает ладони в лицо и, кажется, будто всхлипывает, однако это был лишь двойной вдох от нетерпения. Она возбуждена и Инк, убеждаясь в этом очередным, уже дразнящим выдохом, в конце концов проходится бледным языком поверху, достаточно хорошо задевая только капюшон клитора. Повторяет действие, ещё и ещё, уделяет внимание в основном комочку нервов, спрятанным за слоем кожи, специально дразня, не скрывая своей маленькой (или нет) любви к такому. Гено поджимает ноги ближе и с каждым движением чуть больше выгибается в пояснице. Тяжело дышит и тихо хнычет, ведь спрятаться от лица Инка невозможно: он уже между ног, лижет внешние губы, подхватив девушку под ляжками.       Парень ненадолго отрывается от своего коварства, чтобы уделить внимание этим самым ляжкам, мягонько выцеловывая на них дорожку мокрых поцелуев. На одной ноге, затем на другой, то ближе к вагине, то дальше, заставляя рыжеволосу снова и снова хныкать. Пальцы на ногах сжались и ей пришлось трижды перебороть себя и своё смущение, чтобы нетерпеливо, но плавно поддаться вперёд тазом, тем самым подзывая Инка к себе, буквально показывая свою готовность к тому, что было запланированно им изначально.       — Не стесняйся, - вдруг уже чуть более явно, не шёпотом, звучит его голос и в нём слышится улыбка. Добрая, полная любви – он любит свою женщину и – только по секрету! – хочет сделать её своей женой. Совсем скоро... — Скажи вслух...       Гено мученно выдыхает в руки и слегка раскрывает их, но только на губах, потому что глаза всё ещё закрыты. Легко сказать, да, мистер-я-почти-ничего-не-стесняюсь? Инк словно не умел этого делать, точнее умел, но очень редко. Если коснуться шеи или рёбер, что удавалось сделать очень редко. Он был неприступен, как крепость, и тем самым интересен... Сколько стихов было написано ему одному. Не сосчитать... Больше десяти точно.       — Да, пожалуйста... - шепчет рыжеволосая и поджимает губы в смущении, кладя лучевую кость правой руки на глаза и отворачиваясь. Лишь бы не видеть то, как он улыбается. Не смеётся над ней, но улыбается. Паразит!       И он действительно улыбается, умилённый такой нежной, контрастирующей с характером, скромностью, присущей только Гено. Инк кивает ей в ответ и тут же припадает губами к половым губам, резво целуя, будто желая пометить этим незамысловатым чмоком (действительно чмоком), а затем вновь приходится языком по складкам, теперь уже окончательно останавливаясь на клиторе. Помогая себе руками, он раздвигает половые губы и оглаживает гладкие стенки изнутри, не входя пальцами слишком глубоко (Гено явно не была готова), а другой рукой оттягивает капюшон и сразу же проходит языком по сверх-чувствительному комочку. Тело Гено дёргается и она прогибает спину, а таз, наоборот, вдавливает в постель и мычит, разомкнув губы. Инк наслаждается звуками и повторяет движения языком, пока пальцы параллельно гладят вагинальные стенки; кончиком покружит вокруг нерва, пощекотит, потеребит и снова покругу. Затем, пару раз размашисто облизывая, прислоняется открытым трубочкой ртом к клитору, опаляет дыханием и осторожно всасывает. Без резкости, без торопливости, только-только создаёт вакуум, как тут же его убирает, с предельной внимательностью, направленной на реакцию Гено, посасывая комочек нервов.       Девушка не подавала причин для того, чтобы останавливаться, наоборот: она уже без видимого стеснения стонала с дрожью в голосе, всё ещё не сильно громко, но достаточно, чтобы Инк мог блаженно прикрыть глаза и вслушиваться в мелодичные стоны, пока языком переодически массировал клитор, посасывал его, а пальцами мягко гладил внутренние стенки. Гено умела петь, это художник знал давно и сейчас, когда она так завораживала своими певучими стонами, он мог убедиться в этом вновь, с трудом подавливая в себе порывы остановиться и начать хвалить её за хорошо взятые "ноты" (это было бы самым высшим издевательством над и без того смущённой барышней). Вторая его рука, теперь уже ничем не занятая, легла обратно на бедро и снова стала массировать большим пальцем впадинку между тазом и ляжкой.       Девушка чувствовала, что начинает таять, а следом, не дав самой себе отдышаться после жара, словно замерзала, ведь тело её пробивало приятным, лёгким дрожанием. С каждым движением рта белёсого, с каждым движением рук, с каждым горячим его выдохом и с каждым своим нарастающе громким стоном, Гено понимала, что вот-вот дойдёт до пика. Ещё чуть-чуть и она кончит.. Кончит прямо в рот этому бесстыжему художнику, чья улыбка, всегда добрая и мягкая, всегда светлая и тёплая вызывала внутри табун мурашек и бабочек.       Спина снова и снова выгибалась, таз вдавливался в постель и Инку приходилось держать его одной рукой, дабы было удобнее закончить начатое. Он слышал и видел, как наслаждается его женщина и от этого настолько воодушевлялся, что, кажется, и сам скоро кончит от одной только мысли о Гено. О да, "давящая атмосфера" в боксерах не давала Инку опьянеть окончательно, потому что с каждым новым стоном своей писательницы, пульсация становилась всё болезненней. Но художник должен отдать должное этой незамысловатой пытке: благодаря ней он действительно хорошо держался, чтобы не проникнуть бледными, почти белыми пальцами в сдавливающий их проход и случайно не ранить возлюбленную. Он держался.       А вот она уже была на пределе. В итоге смущение совсем перестало её волновать, Гено стонала не контролируя это, громко и, действительно, очень мелодично. Извивалась волной и теперь стала поддаваться тазом вперёд, заставляя Инка работать языком резвее, а пальцами осторожнее. Ещё чуть-чуть, ещё каплю, она совсем близко...! Помогла в достижении долгожданного пика всего одна, очень грязная и постыдная для Гено мысль: Инк обязательно облизнётся после того, как писательница запачкает его рот. Быть может для самого художника такая мысль была бы самой обыкновенной (как для человека, что рисовал свою девушку в самых разных эротических идеях), однако Гено она уколола в самое нутро, вглубь, так сладко; будто мёдом всё стекло вниз, закапало ей на душу и она, не в силах больше держаться, с громким вскриком простонала имя своего хитрого художника, выгнулась, прикусила собственный палец в порыве наслаждения и кончила, чувствуя, что движения не прекращаются. Ох, Инк точно знал, что нужно делать... Что нужно делать, чтобы продлить её наслаждение, чтобы заставить мало по-малу трястись, чтобы голос девушки в стоне дрожал.       Она опустилась на простынь телом и именно тогда движения закончились. Пальцы плавно высунули из входа и, как и ожидалось, облизали сначала их, а затем и собственные шершавые губы. Гено наблюдала за этим из-под полуприкрытых век, тяжело вздыхая и в конец закрывая глаза. Инк улыбнулся, всё ещё с любовью и рыжеволосая могла почувствовать, как к её боку пристроилось тёплое тело, пряча её, размякшую и ослабевшую, в крепкие объятия, в которых она полностью в безопасности. Она это знает... Инк дышит той в макушку, оставляя на темечке долгий поцелуй, не желая отрывать губ от пышных кудрявых волос. Если бы он мог, ох, если бы он только мог... Он бы врезал уебку Диазу прямо в его мудачье лицо и бил бы до тех пор, пока от него не осталась бы кровавая каша. А потом написал бы его кровью картину...       От кровожадных мыслей парня отвлекло движение со стороны девушки: Гено повернулась на бок и обняла Инка в ответ, умиротворённо сопя ему в грудную клетку. Она не спала, он знал – она наслаждалась минутами спокойствия, осознания, когда в её душе больше нет места той раздирающей боли, которая преследовала бедолагу около года. Гено вдыхает полной грудью воздух и чувствует запах древесины и гуаши, мягко улыбаясь.