Последние сны

      С возгласом «Ты?!» Лилит забилась птицей в узкой клетке, пытаясь вырваться. Изловчилась выдернуть одну руку и влепила оплеуху, куда дотянулась, то ли в глаз, то ли в бровь. Берт отклонил голову и только надёжней обхватил. Потянула его за волосы. Отозвавшись шумным вдохом, встряхнул ими и провёл ладонью по её спине, успокаивая и прижимая сильней. Впилась ногтями в напряжённые мужские плечи, желая отодрать от себя бесцеремонного нахала. Мускулы под кожей от агрессивной контратаки сократились, но он не шёл на компромисс — не отпускал её. И не делал ничего дальше. Только обнимал. Только кутал.       Без шанса на победу, Лилит вдруг безвольно повисла, удерживаемая от падения. — Простите меня! Мама! Папа! Простите меня… — слёзы брызнули и полились по щекам. — Боже, я была такой гадкой. Когда надо было говорить люблю, отталкивала… И за всё это время не изменилась, осталась такой же змеёй, — сбивчивое рыдание клокотало. — Стою на своём, мучаю людей своим высокомерием. Или теряю себя и убиваю отношения рабской привязчивостью. Потом меня бросают, и я становлюсь ещё более обозлённой… — она захлёбывалась в словах и тонула в кольце его рук, цеплялась за то и другое, не отдавая отчёта. — Я не умею любить. Простите меня, все... И ты, Берт, прости, меня. Мне так плохо.       Никто так крепко не держался за Берта. И никогда прежде он не был настолько уверен, что оказался в нужном месте и в нужное время. Без наркоза, без скальпеля, без маски проводил хирургическое вмешательство в сердечную мышцу страдающего человека.       Лилит ещё плакала, слезами промочив напрочь водолазку ему под воротом, но всхлипы постепенно сходили на нет. Потом почти затихла, как засыпающий ребёнок, умаявшись после целого дня безостановочных игр.       Не размыкая переплетенных рук, Берт спросил: — Полегче стало?       Где таилась, прямо на его груди, она закивала головой, чуть не стукнув случайно ему в подбородок. Дав немного свободы, уже не стискивая, а сочувственно обнимая, коснулся скулой её макушки и разметавшихся волос. Коротко, ободряюще потёр. — Вот, и славно. А то я уже думал, придётся искать твоего бывшего и набить морду. Но обошлось.       Два резкий выдоха слабого хохота ему через одежду, и она негромко пробурчала: — Ну, и развела я тут... Мало приятного? — О, да! Разочарован до безобразия. Надеялся, посуду всю перебьёшь. И всё ждал, когда коленом двинешь. Пожалела ты меня.       Лилит втянула воздух и расслаблено рассмеялась, подняла лицо: — Берт. Кто ты такой? — Я плохой врач, — с улыбкой, которая вышла грустной, ответил он. — Нет, — Лилит помедлила, — лжёшь. У тебя дар исцелять.       Что особенного произошло? Слова, как заклинание, включили застопоренные механизмы или сдвинули планеты на орбитах? Всё шло своим чередом. Море так же заглатывало берег. Дождь лизал окна. Белым конфетти сорванные ветром лепестки шиповника трепетали на мокрой дороге.       Они забыли об этом. В комнате было тихо и по-новому.       Не только болью другого человека проникся Берт, всем своим телом он ощутил содрогание от слёз, а потом от смеха. Почувствовал всю растревоженную Лилит — женщину, которую сильно прижимал к себе. Осязал её очень горячее дыхание. Нестерпимо захотелось от него согреться, отогреться за всё время, пока скитался по пляжу и нёсся бодрым галопом по всей своей жизни. Но что можно себе позволить? По его принципам, воспользоваться моментом чьей-то слабости и доверия было неуместно.       Она часто моргала. Он оттягивал расставание. Ещё оберегал, как мог, — не отстранялся. Смотрел на блестящие росой ресницы, на золотистые веснушки на взволнованном лице, распухшие губы. Плечи саднило от безжалостных царапин. Живот температурил от трения борьбы и ещё больше от мирной близости теперь. Молча радовался, что его мысли не орут на всю округу, как он сам вопил у моря час, нет, два или три часа назад. А сколько времени прошло? Сколько они знакомы?       «Она пахнет солью и огнём. Есть ли такой запах вообще? Когда сыплешь соль в костёр, она тушит его или взрывается искрами. Бред какой-то в голове... Взяться бы за её портрет. Абрис лица. Изгиб талии, линия бедра. Притягательно красивая. Отточенный карандаш нужен. Тогда всё получится. Твёрдый. Уже знаю, совсем лёгкая, если поднять её и отнести. Наверх. Это я о чём? Ну, меня и заносит. Просто, дикарь. И это она меня защищать явилась. Удивительная... Ей было плохо, доверилась, показала мне. А какое у неё лицо, когда ей хорошо, когда очень хорошо? Хочу увидеть. Чтоб закусила губы. Вот эти. Сделаю это. Сам. Ты хочешь? Милая. Дайся мне. Позволь».       Рамки приличия. Забыть бы про них, но обидеть не смел. Скорей, убил бы сейчас за неё, если кто отважится посягнуть.       Взгляды нашли друг друга.       Пути назад не будет.       До безрассудства при гулком разбеге сердца, которое вот-вот раскачает его из стороны в сторону, хотелось склониться к красному манящему рту. Присвоить всю и заполнить собой. Чтобы не осталось я, не осталось ты, чтобы было мы. Не на целую жизнь. Как такое загадывать? Хотя бы на минуты. И в тот момент, когда Берт всё же подался назад, а руки дрогнули, чтобы опуститься, Лилит внезапно прошептала: — Поцелуй меня.       Сумбурно они прильнули друг к другу. Скомкано узнавали — что можно, что нравится. Хотели напиться и опоить. Столкнулись носами раз, два, как школьники на первом свидании, и начали глупо хихикать. Оторвались и расхохотались. Смеялись от души, как можно смеяться только в компании очень близкого человека, не боясь показаться нелепым. Потом опустили глаза и увидели, что до сих пор держатся за руки.       Эту ладонь, которая его не отпускала, Берт приложил к своим губам. Поцеловал тыльную сторону. Заметил чуть выше кисти царапину от ветки, с которой Лилит явилась на пляж, поцеловал её. По поднятой руке свободный рукав платья сдвинулся сам собой и оголил на нежной коже маленький шрам, вероятно, пыталась неудачно готовить и обожглась. Поцеловал шрам. Зрачки в глазах Лилит расширились и заполнили почти всю радужку, через них Берт проникал в недоступное прежде. А что происходит с его, даже не задумывался. После звонкого смеха, слова из её уст прозвучали, как секрет мятежников: — Сейчас ты смотришь на меня, как там на пляже, будто снова первый раз меня увидел. И одновременно, будто всё про меня знаешь и прощаешься. Как ты это делаешь?       И снова румянец. У Берта не было никаких внятных формулировок. Всё его остроумие отступило. Вместо ответа бережно взял лицо Лилит в ладони, притянул и поцеловал. Тягуче. Глубоко.       Всё правда — солёные щёки и раскалённые губы. А послевкусием сладость мёда.       Мужское очевидное возбуждение. Женская принимающая податливость.       Оставил в покое её раскрытый учащённо вдыхающий рот, нежно касаясь губами, провел по шее. Щекотно и мягко защемил пальцами мочку уха. Уверенно опустил руку ниже, к ней на грудь. Приподнял, сжал настойчиво, ласково. Не так, как сминают ком глины или трогают хлеб — не найти предметных сравнений с живым. Она легла в его ладонь будто была для этого создана. Глазами спросил разрешения идти дальше.       Не разрывая взгляда, Лилит плавно высвободилась. Зачаровано в оцепенении Берт следил, как меняет форму платье, которое она расстегивает и снимает. Ждал. Если она передумает и остановится, у него, наверно, лопнет аорта, которая гонит кровь по венам. Разорвётся от скорости в хлам.       Комната начала превращаться в коридор. Потолок поднимался, стены падали в стороны, будто раскрывающаяся от взрыва хлопушка, а Берт и Лилит стояли внутри. В этом исковерканном мире были только он, она, общая тяга на двоих.        Решающее движение ткани вниз совпало с её порывом — сама Лилит потянулась жадно к Берту и выдохнула ему в губы: — Меня зовут не так.       Девушка с выдуманным именем. Он ощущал её присутствие правдоподобней, чем существование любого другого человека в будний день, и противился озарению, которое воровато закралось и набирало силу, — всё это сон. Происки разума или бессознательного?! Не имеет значения. Видение горело пламенем и начинало растворяться. К чёрту Брейера, и Фрейда в придачу! Желание чувствовать и женщина, которая его вызвала. Как прилив и Луна, его создающая. Удержать её в поле зрения как можно дольше. Остаться нельзя, встретиться в жизни немыслимо, хотя бы запомнить. И, как всегда, как с ним случалось в непростой ситуации, Берт пошутил: — Всё-таки, ты пришла меня убить... — улыбнулся и последнее, что успел добавить, — Я не посмею сопротивляться.       Городская квартира.       Диван.       Утро пробивалось через окно и во всю разглагольствовало гомоном людей и сигналами машин. В сознание входило, что лежит на животе, воткнувшись лицом в подушку. Правая рука, свешиваясь, тянется к полу. Левая сжимает вторую подушку, которую измял и затолкал под себя. Одно колено согнуто. На другой ноге обмотался плед. Неудобно. Но менять положение не хотелось, пытался сохранить в себе тепло сна. Повседневность вытаскивала из глубин другого мира. Остатки картинок оседали, как взбаламученная вода.       Принял горячий душ, от которого запотело зеркало в ванной. Протёр влагу, чтобы увидеть себя. Сменил лезвие. Достаточно острое? Подставив подбородок отражению, тщательно побрился, пальцами ревниво проверил гладкость. Придирчиво осмотрев кухню, сгреб в два мешка разбросанный мусор. Хорошенько всё проветрил, распахнув балкон. Отмыл сковороду, приготовил себе омлет на тающем сливочном масле, с душистой зеленью и ломтём гренки. Переодевшись в уличное, которое с готовностью приятно село на тело, проверил закрыты ли везде краны. Отключил газ.       В прихожей замешкался. Ещё раз взглянул в зеркало — знакомый Берт, улыбка уголками губ и новый ищущий блеск в глазах. Выдвинул ящик для мелочей и подхватил ключи: — Начало сентября. Может застану солнечные дни, поплаваю.