Последние сны

      Куртку и пальто Берт расторопно определил соседствовать на вешалку. Пока на кухне шла возня с посудой и ставился чайник, Лилит осваивала комнату для гостей. Пятки после променада пекло адски, но она не спешила усаживаться на диван. Судя по размерам, обычно он встречал большие компании друзей. Прошла мимо дартса с истерзанной двадцаткой и яблочком. Не задержалась у обеденного стола с круглой стеклянной вазой, которая хранила не букет, а затёртую игральную колоду карт. Облокотилась на библиотечный стеллаж, заставленный именами классиков и современников. Вся обстановка говорила: обитатели дома — люди азартные.       Лилит громко прокричала: — По-своему уютно. — Не моя заслуга, это дом родителей, — через стену откликнулся Берт, — Тут жил только до совершеннолетия. Теперь бываю наездами. — Что за книги? Все прочитал? — пробежалась глазами по корешкам. — Ммм, «Антология афоризмов». Заучивал, чтобы цитировать умные фразы и впечатлять одноклассниц?       Держа в каждой руке по чашке с клубящимся паром, а подмышкой — продолговатую объёмную коробку, обвиняемый в школьном флирте вошёл в гостиную. По комнате распространился медовый аромат. Глаза хитро сверкнули: — Да ты гадалка. Видишь прошлое. Тогда предскажи будущее. — О, нет. Не играю в эти игры, в магические шары, в таро. Хотя… мы с девочками в приюте в детстве гадали по книгам, как раз. По сказкам, потом по романам. Часто по Диккенсу, выбор был невелик. Как сейчас помню, «Рождественская песнь». Что ни строчка, то о призраках. Другие заснуть потом не могли, а мне нравились страшилки.       Она сняла издание с полки, из-за чего несколько соседних томиков повалились. Наугад развернула сборник и ткнула пальцем: — «Любовь — единственная страсть, не признающая ни прошлого, ни будущего». Автор Оноре де Бальзак. Нравится прогноз? — Ни прошлого, ни будущего? Не люблю драматизировать. Это хорошо на сцене в театре, а мы не за аплодисментами сюда пришли.       Берт оставил на столе, что нёс, приблизился к Лилит, взялся за переплёт. Невзначай задев её пальцы, вытянул собрание высказываний из рук: — До нашего поколения было так много сказано о любви. Поэмы, песни, строфы. Меткие изящные выражения, — вернул цитатник на полку.       Лилит недоверчиво наблюдала. По сути, малознакомый для неё мужчина, который по неизвестной причине торчал на промозглом ветру, кажется, кричал и выжидал кого-то, теперь делал вид, что ничего не случилось. Он спокойно наводил порядок среди книг и философствовал о высоком. Чувствуя спиной на себе взгляд, Берт продолжил и, не пытаясь заигрывать, сказал, что думал: — Великие головы перебрали все метафоры. И вроде не придумать, что бы добавить. Но это всё только слова людей, которых уже нет. Что нам остаётся? Нам остаётся жить и любить. В этом мы неоспоримо выигрываем у всех мудрецов.       Расставив труды литераторов по местам, развернулся, и она не сумела скрыть, что слушает с большим вниманием: — Тоже чья-то цитата? — Это моя вера. И ещё есть знания, — он утвердительно кивнул. — Какие же знания? — спросила Лилит, ей хотелось, чтобы Берт продолжил. — Знания, что твои руки озябли, поэтому прими и присядь, — указал на чай.       Когда с чашкой в руках она расположилась на стуле, Берт опустился перед ней на колено и без пафоса, по-простому, спросил: — Попробуем? — раскрыл принесённую коробку и предъявил содержимое: легкие кроссовки. — Летняя обувь мамы. Она ещё не надевала. Твой размер? Ты ведь рано или поздно в город пойдёшь.       Гостья настороженно приподняла ступню, он аккуратно поймал за щиколотку. Не отвлекаясь, ловко снял испорченные неудобные туфли с её ног, приклеил пластырь на назревающую мозоль. Помог обуться. Тщательно завязал шнурки, перепроверил узел. Никакой эротической окраски в прикосновениях, если щекотно, то не специально, — но щеки Лилит пылали. Посмотрел на неё снизу вверх. Смешная. Как спелый сочный помидор. Не сдержался, улыбка появилась естественным образом: — Надо было подождать, чтобы чай немного остыл.       На уважительном расстоянии друг от друга, без ужимок и масок мужчина и женщина на краю земли, в доме защищённом шиповником коротали время за разговорами. Два незнакомых человека, которые ничем не связаны кроме сегодняшней странной встречи, и шанс побыть собой. — Почему выбрала свою профессию? Наверно, ты не первый раз будешь это объяснять. — Ну, на самом деле, не так часто про это рассказываю. Редко откровенничаю. — Она коротко взглянула в глаза Берту, — Да и люди не особо интересуются. Может, боятся спрашивать? Ты, кстати, обращал внимание, что большая часть людей гораздо охотней стремится говорить о себе, а не задавать вопросы? Соцсети повсюду, даже в обыденности, выложить информацию и ждать лайк, такова привычка массы. Им, на самом деле, нет дела до жизни собеседника. — Интересная аналогия. Но, извини, ты ушла от ответа. Почему мосты? — Так сложилось... И когда этим занялась, поняла, что это моя страсть. С одной стороны точность, выверенность, расчёт. Геометрия и холодная голова. Нельзя ошибаться, потому что от этого зависят жизни людей. Зависят с точки зрения безопасности. Проектировать надо так, чтобы мост стоял долгие годы и не обрушился. И в то же время мосты дают человеку больше возможностей. Ведь они открывают новые маршруты, предоставляют выбор пути, связывают людей. Мне это нравится. И само ощущение — мандраж, а после уверенность, когда беру острый карандаш или запускаю графический редактор, начинаю чертить и предвкушаю к какому результату должна прийти… И, безусловно, моя работа ещё и творчество. Мосты не похожи между собой, у каждого свои линии. Они могут перекликаться. Например, повторяется элемент или стиль. И всё же каждый мой мост – это индивидуальность. Наверно прозвучит дико, но для меня они одушевлённые... Вот и ваш причал — уникальный проект, хотя запрос поступил невзначай… Теперь надо дать ему жизнь, — Лилит удовлетворённо и задумчиво улыбнулась, — По-моему, раньше столько подробностей я не выдавала про свою работу.       Берт изучающе смотрел на неё, она продолжила: — Не знаю, с какой другой профессией сравнить. Может с учителем или врачом… А твоё призвание в чём? — Я учился на хирурга. — Ого! — М-да, но сейчас думаю, тем ли я занялся. — Откуда сомнение? — Неудачная операция. Мне сказали «ты сделал всё, что мог». Сам думаю иначе.       Разговор забуксовал. Лилит ждала, когда Берт расшифрует, что гнетёт. Но он упрямо молчал. Вкрадчиво поинтересовалась: — Хочешь об этом рассказать?       Отрицательно покачал головой: — Хочу кипятка добавить, — спрятал недосказанность за ухмылкой и отправился наполнять чашку.       Когда вернулся, прищурился: — А помимо мостов у тебя есть какая-нибудь другая страсть?       Вопрос обернулся двусмысленным, заставил Лилит заёрзать на стуле: — Конечно... Но взяли перерыв, тайм-аут, чтобы каждый нашёл себя…       Она собиралась договорить про свою личную жизнь, «насыщенную и яркую». Какой пассаж. Или не хотела обсуждать вовсе?! В её чертах мелькнула растерянность студентки, которая вот-вот провалит экзамен. На оборванном полуслове он подхватил: — Когда человек погружён в свою работу, когда сердце ежедневно занято любимым делом, бывает, этого хватает сполна. По крайней мере, может долго так быть. Или казаться. — Лилит замерла, испытывая на себе взор рассуждающего мужчины, — Но обидно, если при этом увлечённый своей работой человек — красивая девушка. В этом случае, это большая несправедливость жизни. Потому что кто-то всё это время будет безнадёжно ждать момента, когда её сердце станет свободным.       Теперь Лилит поднялась и пошла на кухню за горячей водой. С напитком, чтобы не развивать щекотливую тему, застыла у стены с семейными фотографиями. На некоторых маленький лохматый мальчишка то висел вверх ногами на ветке дерева, то кривлялся в объектив, то с наклеенной седой бородой изображал вредного деда. Саркастично резюмировала: — Ты в детстве был шалопай.       Давно его так не называли. Наверно, как покинул этот дом и отправился во взрослую жизнь. Вот, проницательная. Берт звонко рассмеялся: — И не сильно изменился, честно признаться. Но исправляюсь.       Стоя почти плечом к плечу, они рассматривали фотохронику, потом разошлись в стороны, обращая внимание на разные снимки. — Да, я всегда творил и вытворял, что хотел. Повезло, родители — мой счастливый билет. Их вера в мои способности придавала смелости. И потом, когда в тебя верят, не хочется подвести. — Когда в тебя верят, — дополнила Лилит, — это ответственность. А когда не получается соответствовать, это начинает утомлять обе стороны. Поэтому проще совсем без... В долгу быть только перед собой.       Суждение чиркнуло безрадостной прямотой, Берт попытался поймать её взгляд: — Если не хочешь, не отвечай. Но ты сказала про себя «с девочками в приюте». Ты выросла вне семьи?       Гостья продолжала сосредоточенно изучать запечатлённую фамильную сагу: — С детства я росла строптивой. Но очень любила родителей, хотя поняла это поздно. Даже слишком поздно, — Лилит замялась, — Боготворила свою мать и бесилась, потому что у меня не получалось быть похожей. И до сих пор, не умею, как она: быть нежной, чувствующей. По характеру я больше в отца, сосредоточена на деле, на карьере.       Снова остановка, никто не торопил, она продолжила: — Когда я последний, — слегка сглотнула, — последний раз видела родителей, мы крупно поссорились. Тогда я посчитала, что их ненавижу. Сказала это вслух и ушла из дома. Не успела отойти, взорвался газовый баллон. Почти на моих глазах… Какое совпадение… Потом был детский дом. Книга Диккенса. И я уже рассказывала про это. Не знаю, что добавить. Вооот. Собственно, всё.       Допила чай одним глотком. Он тактично дослушал и переспросил, как на приёме в кабинете о сомнительных симптомах и выполнении прописанного режима: — Среди сирот была трудным подростком. А когда повзрослела, обнаружились проблемы с привязанностью? И с мостами проще, чем с живыми людьми? — Точно. Я — стерва, — с нажимом в голосе поддакнула она.       Истеричная нотка — Берт расслышал, соединил все причинно-следственные связи, почувствовал её болевую точку. Лилит была заблудившейся девочкой, которая замаскировалась взрослой и потерялась среди чужих людей в большом мире. Научилась бороться за своё место, за своё мнение, быть самостоятельной, циничной, порой абсолютно бесстрашной, умной, требовательной к себе и окружающим, но осталась девственно незрелой относительно своих переживаний. — Лилит, эти слова-ярлыки — это всё дерьмо. Мы люди. Значит, в отношениях живём ошибками. И в смерти родителей нет твоей вины. — Да, я знаю — спокойная констатация и отведённый взгляд.       Она крутила пустую чашку в руках. Берт отставил свою, без суеты подошёл: — Посмотри на меня, Лилит. Это не твоя вина. — Я знаю, — ответ прозвучал хлёстко, она ощетинилась, готовая обороняться. — Нет, ты не знаешь. Это не твоя вина. — Я знаю, — губы девушки задрожали.       Он придвинулся почти вплотную. Вот теперь он давил. И умышленно. Вторжением в личное пространство: — Это не твоя вина. — Слушай, хватит! — она толкнула его.       Он качнулся обратно в её сторону: — Это. Не. Твоя. Вина.       Взбешённая Лилит запустила чашку через его плечо в стену, осколки разлетелись в бисер: — Не выводи меня! — она дёрнулась на выход, напролом через Берта, намереваясь снести всё, что попадётся на пути, вместе со своими откровениями. — Я пошла! — Это не твоя вина, — одним махом он привлёк её в свои объятья.