То, что они не смогли объяснить

Уэнсдей никогда не отличалась способностью «выбирать то, что дают». Еще с младенчества она активно отвергала игрушки, ненавидела подгузники, плакала из-за «неправильной» музыки, а неприятную еду извергала фонтаном прямо на отца и Ларча. Когда же старшие Аддамсы поняли, что их дочь до одури привередлива, они стали предлагать ей выбор из нескольких вещей сразу. В каком-то смысле шли с ней на сделку, лишь бы она успокоилась и перестала кусать их ноги по ночам. Выбор не всегда был удовлетворительным для самой Уэнс, но она была рада начавшимся деловым отношениям с родичами. В конце концов, это ее первая победа. Теперь она сама выбирает игрушки в свою комнату, выбирает детское меню на все приемы пищи, и сама показывает пальчиком, где Аддамсы похоронят очередного недотепу, который забрался к ним на территорию. Поэтому уже в пубертатном возрасте и, на самом деле, гораздо раньше, ее злило, что выбрать школу ей не позволили. И так, восемь школ подряд, в очередной «невыбраннойею», она, вероятно, впервые рада, что родители сделали выбор за нее. Сложно сказать, что так на нее повлияло. Но свою лепту внесла передача по телевизору о самых грандиозных серийных убийцах. Их деликатность и дотошность в выборе своих жертв восхищала маленькую Уэнс. Все-таки, при таком разнообразии раздражающих людей, они умудрялись выбирать кого-то конкретно, и у этого, чаще всего, была причина, которую полицейским еще приходилось разгадать, чтобы понять принцип мысли преступника. Разве понравилось бы, если бы вам просто подсунули кого-то для убийства и даже не дали малейшего выбора…хотя бы выбрать пол жертвы? Вот и Уэнсдей не очень. В каком-то смысле, выбор – это граница неизбежности. И Аддамс нравилось перебегать из одной неизбежности в другую, смотреть, как они связываются просто потому, что она так решила. Не дали выбрать соседку – ужасно; дали выбрать факультатив – скучно, но на том спасибо; втянули ее в водоворот убийств и детективных зацепок – ладно, даже приятно; много изгоев вокруг, есть из кого сформировать благоприятный для общения круг – не в стиле Уэнсдей, но найти кого-то можно; подсунули двух парней, активно проявляющих к ней внимание – не просила, но их двое, уже есть над чем работать. К слову, о выборе между парнями. Как бы Уэнс не нравилось, когда ей снятся кошмары, вариант при котором в ее жизни появятся два парня, питающие к ней…положительные чувства, для девушки был самым страшным кошмаром из возможных. Переживать такое ей бы не хотелось. А это даже не было сном. Но даже здесь жизнь расставила все по своим местам: парень похожий на нормиса, но такой же изгой, как она; а другой монстр-убийца, разорвавший, по меньшей мере, пять человек и участвующий в религиозно-фанатичном квесте по воскрешению ее заклятого врага из прошлого. Такие зловещие повороты судьбы ей нравились, даже если они повязаны на мальчиках. И Уэнсдей казалось, что она свой выбор сделала. Тайлер был…приятным, наверное. Аддамс потом долго пыталась охарактеризовать его в своей голове и найти какие-то зацепки, почему ему удалось ее заинтересовать. Возможно, он просто был добр, наивен, но не глуп, храбр, настойчив. Он предстал перед ней как нормис, который не боится жутких склепов, азартен до загадок и, чего греха таить, обладает милым лицом. Энид называла его «крашем» и Уэнсдей не стала спрашивать, что это означает. Поняла одно – его внешность была миловидна для всех, а девочки падкие на таких мальчиков, особенно в ее возрасте. Так сошлось сразу несколько факторов. Но Аддамс не была довольна этим умозаключением. Ей больше импонировал вариант, при котором она просто привыкла к Тайлеру, повелась на его юношеское обаяние и такую же жажду приключений, как у нее. Может, она вовсе поцеловалась с ним из-за иррационального страха, сидящего глубоко внутри, что она всю жизнь проведет в полном одиночестве, но есть парень, которому она нравится и это, вроде как, взаимно. Будто она сама себе противоречит. Поэтому она и потратила так много времени, чтобы понять природу своих чувств. А потом выяснилось, что он Хайд. И Уэнс подметила довольно четкую мысль: Тайлер стал ей на порядок интереснее. Что ж, странной Уэнсдей странные любовные интересы. Выбор с Тайлером отмелся сам собой. Что с ним сделают, ей было любопытно, но не настолько, чтобы она переживала. Все-таки Галпин подставил ее, опозорил перед другими, а подобное она простить вряд ли сможет. Он был одним из тех, кого она подпустила очень близко. Впервые открылась настолько сильно, а её предали. А потом ей говорят, что она чересчур замкнутая. К тому же, он напал на Юджина, беззащитного любителя пчел. А тот, кто дерется с теми, кто слабее себя, заведомо видится в ее глазах трусом. И на шахматной доске появляется Ксавьер Торп. Изгой, привет из прошлого, спаситель, красная нить, ведущая через все детективное расследование, тот, кто отверг ее. Он, Энид и Вещь. Больше никто и никогда не отталкивал ее. Вещь просто ранимый, к нему она привыкла. Энид взбалмошная, она часто на нее обижается по ведомым и не очень причинам. А Ксавьер – это что-то новое. Тот разговор в полицейском участке подействовал на нее как пощечина. Навязчивая идея расследования ее ослепила, и она совершила сразу несколько фатальных ошибок. Из-за нее он и вправду мог пострадать. Она могла разрушить его жизнь, и это звучит не так приятно, как должно быть. Ксавьер такого не заслужил. Он сказал ей то, что она слышала довольно часто, будем честны, но в этот раз это прозвучало особенно больно. Он сказал ей достаточно обидных слов. Уэнсдей могла бы обидеться, только она сама сказала ему «ничего личного». Эдаким способом обезопасила саму себя от непрошеных мыслей о том, что она поступает неправильно, опрометчиво и жестоко, по отношению к другу. Ей, на самом деле, повезло, что Торп отходчивый. И тот поступок со стрелой в плечо был, если не запланированным, то удачным вариантом разрешения конфликта. Она ведь и вправду бросилась наперекор оружию для убийства, чтобы защитить его. Об этом она тоже много думала впоследствии. Не в ее характере делать подобные поступки, и скорее всего тут есть что-то гораздо глубже ее понимания. К чему все эти разглагольствования? Теперь перед Уэнсдей встал другой выбор, тот, к которому она готова не была, и делать его никогда не решилась бы. По правде, она даже до конца не понимает какой исход будет у этого выбора и, черт возьми, в чем этот выбор вообще состоит. Но он как-то повязан на Ксавьере. Та самая граница неизбежности. Ей потребовалось несколько долгих дней, чтобы продумать различные варианты сценария диалога с Ксавьером. Пришлось даже в блокноте расписать пару страниц, но это распалило в Аддамс былую тягу к мозговым штурмам и поиску ответов на загадки. Вещь без конца семенил рядом, раздавал советы и умилялся (если рука вообще может умиляться). Ему не терпелось рассказать родителям о новой страсти, захватившей их дочь. Но строгий взгляд и угрозы о поломанных ногтях, и тот стал тише воды и ниже травы. И вот, наконец, в одну из ночей полнолуния, когда Энид ушла со стайкой оборотней в лес, Уэнсдей обратилась к Вещи со странной просьбой: – Узнай, где сейчас Ксавьер. Он вернулся спустя полчаса, с новостями, что Торп в своей комнате. Аддамс подумалось, что пробираться в мужские общежития имело мало разницы с проникновением на кладбище. И там, и там главное – обойти сторожа. Парочка чилийских пауков-отшельников, которых дядя Фестер привез из своего последнего путешествия ей в подарок, и несчастная женщина-воспитатель выбежала с криками из здания. А Уэнсдей тем временем спокойно поднялась по главной лестнице. Внутри зарождалось тревожное чувство, касалось желудка, будто предвещало рвотные позывы, но не от отвращения, а от паники. Хоть внешне Уэнс оставалась непроницаемой, в недрах ее самой поднимался океан из страха, сомнений и нетерпения. Она постучалась два раза и сцепила руки в замок за спиной. Ксавьер открыл не сразу, пришлось прождать секунд 30. Сначала ее ослепила очень яркая вспышка света от люстры в его комнате, а потом свет перекрыл силуэт парня. – Аддамс? – на лице Торпа расцвело самое настоящее удивление как по канону: приоткрытый рот, поднятые брови и абсолютно пораженные глаза. Уэнсдей уставилась на него тупым взглядом. В момент это стало похожим на эпизод, когда она звала его на танцы: тот же белый шум перед глазами, онемевший язык и ступор всего мыслительного процесса. – У тебя что-то случилось? Вид у тебя бледнее обычного. – Я…, – кашлянула, чтобы прочистить горло, – я хотела поговорить. – Наверное, мне не стоит спрашивать, как ты прошла мимо воспитателя? – Ксавьер чуть сдвинулся в сторону, давая ей пройти в комнату. Резко показалось, что в ней царит полный беспорядок, но было уже поздно что-то менять. Уэнс широкими шагами прошла вглубь помещения. Одета она была не в школьную форму, а в какое-то мешковатое платье черного цвета, с гольфами до самых коленок. Косы были растрепаннее обычного. Создавался вид, будто Уэнсдей некоторое время назад дремала, а теперь на всех парах принеслась сюда. Парень прошел следом за ней. Начал судорожно убираться на столе, складывать карандаши в коробку, а мятые листы сбивал носком ботинка под стол. Обычно, он так не мусорил, но творчество любило хаос. Уэнсдей (спасибо ей за это) отвернулась в другую сторону от Ксавьера, и буквально начала мяться на месте. Он понял это по ее сгорбленной осанке и нервному стуку кедами об пол, руки в карманах, чуть опущенная голова.… У нее либо что-то случилось, либо…у Ксавьера даже вариантов не было, что могло случиться, что Аддамс пришла к нему в комнату во втором часу ночи. Откуда она вообще знала, что он не спит? – Так…, о чем ты хотела поговорить? – он оперся тазом о стол и скрестил руки на груди. Ему хотелось быть более приветливым, но она этого бы не оценила, так зачем стараться? – Надеюсь, не из-за той переписки, что была между нами? – А? – девушка резко повернулась в его сторону. Лицо ее было растерянное. – Так, Уэнсдей, ты меня начинаешь пугать. И не так как обычно, а по-настоящему. Почти минуту она молчала. Те сценарии, что она продумывала, забылись, а она даже не подумала записать ключевые слова на руке ручкой. Обычно, Уэнсдей ничего так быстро не забывает. Снова какие-то игры ее подсознания. – Я вспоминала наш с тобой разговор в конце прошлого года. Ты сказал, что быть моим другом опасно, но то, как я закрыла тебя от стрелы, помогло тебе сделать выбор в пользу меня. – В пользу тебя? – Ксавьер издал смешок и покачал головой. – Скорее это помогло мне понять, что с тобой не все потеряно и что ты способна на человеческие поступки. – Я была жестока с тобой. Обычно я такое не признаю, но я подумала, что стоит это сказать. – Смелый шаг, – Торп удовлетворенно кивнул. – Ты решила обличить все свои грехи и извиниться? Тогда мы здесь простоим до утра. – Мне не бывает стыдно за то, в чем я убеждена. Но мои неверные шаги в прошлом в итоге чуть не привели тебя к тюрьме, а другие пострадали….Ты чуть не пострадал, – Аддамс тихо выдохнула, ком в горле стал невыносимо большим, а воздуха становилось все меньше. – Мне сложно разгадывать эмоциональную азбуку Морзе, я не знаю, как подавать и распознавать «знаки». Поэтому, я была бы признательна, если бы ты прямо сейчас сказал мне, какие конкретно чувства я вызываю у тебя на этом этапе отношений, чтобы мы могли наладить нашу коммуникацию. Аддамс смотрела куда-то сквозь Ксавьера, но все же решилась поднять голову и посмотреть ему в лицо. Оно выражало замешательство. Возможно, она переборщила с обобщающими словами и сложными речевыми конструкциями, но называть вещи своими «привычными» именами у нее язык бы не повернулся. – Я правильно тебя понял? – Торп оттолкнулся от стола и сделал шаг в сторону Уэнс. – Ты спрашиваешь, нравишься ли ты мне до сих пор? В его груди затрепетал полумертвый огонек надежды. Уэнсдей, стоящая как вырезка из черно-белого фильма, в его теплой комнате казалась иллюзией и обманом зрения – стоит увести взгляд, и она пропадет. Но нет – протяни руку к ней, и ты почувствуешь ее тепло. И весь ее вид… будто это не она вовсе. Она вдруг стала такой маленькой и беззащитной, хотя и так ясно, что опасности в ней было куда больше, чем могло показаться. Уэн смотрела прямо на него, и это был выжидающий взгляд, почти охотничий. Она словно оценивала его мимику, ловила скрытые сигналы тела, ждала яркой реакции. То, что он приблизился к ней, ее не смутило, она лишь повыше подняла голову и чуть приподняла бровь. Что скрыто у нее в голове – загадка за семью замками, но внешне Аддамс стала парадоксом, который сама же и создала. Ее маска – чуть поджатые губы и взгляд с укоризной, приобрела человеческую окраску, смешавшись с эмоциями, которые Уэнсдей умело подавляла. Теперь Ксавьеру нужно как-то подобрать слова. А он сам забыл, что такое разговаривать. – Зачем ты это делаешь, Уэнсдей? Мне было достаточно прошлого года. – Ксавьер, – прозвучало громче, чем следовало, – я спрашиваю это не просто так и, надеюсь, ты уже понимаешь, почему. – Я не верю, – Торп сделал шаг назад, голова закачалась в протесте. Аддамс наоборот сделала шаг вперед. – Не заставляй меня это произносить. – Ничего не напоминает? – в момент эта близость с ней стала его душить. Сглотнув ком в горле, он отошел от нее в сторону на три шага, ближе к двери. Все это начинало вгонять его в панику, он был абсолютно не готов к подобному разговору и не знал, как следует себя вести. – Аддамс, я не знаю, какие чертовы идеи вновь засели в твоей голове, но я в этом участвовать не буду. Я не буду играть по твоим правилам, я уже устал это делать. Одно дело мирно сосуществовать рядом, другое говорить о каких-то вещах, которые ты себе надумала, чтобы… – Ксавьер! И они оба замолчали. Вот, что значит ходить вокруг да около. Смотреть на желанный подарок, тянуть к нему руки, но только касаться яркого банта, вместо того чтобы вскрыть упаковку и насладиться содержимым. Отец говорил, что большой гроб всегда интереснее маленького. Если провести аналогию, Ксавьер был большим гробом. А она любила в них прятаться. – Да, Уэнсдей, да. Ты мне нравишься. По-настоящему. Мама говорила, что часто любовь бывает иррациональной и непонятной. И когда я встретил тебя и узнал поближе, то вспомнил ее слова. Понял, о чем она говорила, – это прозвучало не громко, но и не тихо, скорее обреченно, словно каждая буква в этом предложении с трудом встала на свое место. Будто Ксавьер повторял миллионы раз и устал это делать. Он громко выдохнул и уронил лицо на ладони. – Знаешь, я понимал, что ты в курсе моей симпатии, но сказать это вслух – это все равно, что выпить какой-нибудь яд, зная, что он тебя убьет рано или поздно. Уэнсдей понимала, о чем он говорит. Действительно, одно дело догадываться и знать, другое – услышать и увидеть. Она уже слышала подобное от Тайлера, и тогда она почувствовала, как крохотный огонек тепла коснулся ее груди. Это и впрямь было приятно. Если вы ждете, что от признания Ксавьера у нее разгорелся пожар, то вам стоит переосмыслить многое. Этого не случилось. Но тепло-таки разлилось по ее груди, неуверенно, даже со страхом, но ее нутро наполнилось очень специфичным ощущением. Оно волной прокатилось по ее желудку и утонуло внизу живота. – Как бы это ни было странно слышать от меня, но… ты меня не раздражаешь, Ксавьер. Ты кажешься мне не типичным представителем своего вида. В тебе есть задатки интересного собеседника, ты самый настоящий изгой, хоть и пытаешься выдать себя за нормиса. Ты недурно рисуешь, и мне твои рисунки показались потенциально привлекательными, если ты не пропьешь свой задаток в будущем, как делают 78% мужчин по всему миру. Мне…приятно находиться рядом с тобой. Это как находиться на поминках, которые никогда не заканчиваются. Одно угнетение, а гроб так и не касается земли. Земля ушла из-под ног. Торп уставился на Аддамс неверящими глазами. Ему не показалось? Он правильно все понял? Теперь это вовсе показалось одним болезненным сном, даже кошмаром. Пора просыпаться, иначе это станет безумным потоком из его сновидений. Ксавьер посмотрел ей в лицо, оно стало на тон теплее. Его же начало лихорадить, кажется, процесс был необратим. Он сделал шаг в ее сторону. Разумеется, она призналась в своем стиле, но Ксавьер представлял, какого труда ей стоило произнести хотя бы это. Он знал Уэнсдей и по ее меркам, она только что раскрыла перед ним свою душу. Как ей отплатить? Что ответить? Он должен вообще отвечать? А что это значит? – Я не хочу встречаться, – словно прочитав его мысли, сказала Аддамс. – Это не для меня. Отношения, свидания, хождение за руку, подарки на годовщины. Это про моих родителей, но не про меня. Я не имею ни малейшего понятия, чем смогла тебя заинтересовать, но это все будет сложно. Лучше откажись уже сейчас. – Нет! – Торп оказался рядом с ней, и его рука инстинктивно потянулась к ее лицу. Это заняло всего долю секунды, но он успел себя остановить и отдернуть. – Аддамс, ты думаешь, я не представляю, какого это – встречаться с тобой? – Не представляешь. И не придется. Мы не будем встречаться. Нам нужно будет придумать что-то другое. Ксавьер усмехнулся и, кажется, уголки губ Уэнсдей дрогнули. – Хочешь не называть отношения отношениями? – девушка кивнула. – И не держаться за руки, не ходить на свидания, без подарков на годовщину, без всей этой «ванильной мишуры»? – она снова кивнула. – Вроде, это называют дружбой. – Мы уже друзья, но вектор правильный. – Тогда мы можем иногда гулять, как друзья. Говорить о личном, как друзья. Возможно, в обозримом будущем дойдем до касаний и…поцелуев. Как друзья, разумеется, – его взгляд потеплел и мягко прошелся по бледному лицу «подруги». Кто же знал, что в его комнате, под светом теплой лампочки, ее лицо станет таким живым и почти светящимся. Ксавьеру до ужаса хотелось коснуться ее, поправить прядь волос, вернуть челку на место, поправить завязку на ее платье. Ему хотелось положить ее лицо в свои ладони, чтобы большие пальцы мягко погладили тонкую кожу нижнего века. Но можно ли? Что ж, засчитаем это за пробу почвы. Парень протянул руку и самыми кончиками пальцев коснулся конца длинной косы. Он обхватил ее двумя фалангами и покрутил между пальцев, пробуя ощущения. Уэнсдей внимательно следила за его действиями, но не останавливала. Разрешением сделать немного больше, для него стал еле заметный шаг со стороны девушки в его сторону и поднятый заинтересованный взгляд. Аккуратными движениями он пошел вверх по косе, пока не коснулся ее подбородка. Указательным пальцем прочертил линию ее челюсти, а пальцем мазнул по щеке. Теплая. Ну разумеется теплая, она же живая, хоть и походит на мертвую. Аддамс не выражала никакого протеста, она молчаливо соглашалась с ним. Его внешний вид на мгновение показался ей таким по-доброму нелепым, что не держи она лицо, это бы ее рассмешило. Мятая футболка, полностью загаженные краской серые спортивные штаны, растрепанные волосы и мешки под глазами. Только сейчас Уэнсдей поняла, что у Ксавьера было довольно необычное лицо. Особенное, что ли. В границах своей комнаты он был более расслаблен, даже открыт, а сейчас особенно. Она видела, как горели его глаза, он улыбался. Хотя, чему тут радоваться? Парень подписал себе смертный приговор умереть от уныния рядом с ней. Она даже готова была поспорить, насколько его хватит. Но больше всего ей хотелось запечатлеть этот момент в своей памяти. Так запоминают важные жизненные моменты. А все такие моменты Уэнсдей были мрачными и жуткими. Немного красок можно было бы добавить. Видимо, теперь все, что касалось Торпа, будет приносить цвет в ее жизнь. Он и Энид. Тяжело им придется, но договор с дьяволом не имеет пунктов о расторжении.

The end...?