Varianta

      Спустя лет пять, сидя в объятьях земли за столом, которым служил нелепый камень, Марина задумается, как по-разному выглядела, посещая окно Патси-Сонны. Это было её ритуалом: ходить в город, обходить малолюдные улицы с опущенной головой, останавливаться у винно-чёрного дома, подбирать запасные ключи из щели в заборе, спрятанной за кудрями куста, вставлять их в скважину калитки и красться под деревьями к задней части дома, где было окно в спальню Патси-Сонны. Ключи от калитки были у Себа, их он при ссоре с Дианой передал Валто, а Валто передал Марине, когда она рассказала о своих планах подглядеть за сестрой и Арлин. Иногда ключи были не нужны – она их обходила и сама пробиралась сквозь щель за кустами. Марина никогда не направлялась в город, будучи окутанная метаморфозами, но они могли догнать её по пути. Ведь взгляд её был направлен вниз, а за взглядом тянулось и остальное. Особенно, когда вокруг стоп навязчиво бегали хрущаки и привлекали её взгляд своей крошечностью. Марина не сразу замечала, как дорога становилась длиннее. И ещё длиннее. И вот – путь в один шаг преодолевался за десять минут. Словно поднимаешься на гору, а гора с каждым шагом рассыпается.       У окна она всегда стояла разной. Иногда её рост измерялся в футах, иногда – в дюймах, волосы отросли от талии до колен, а потом снова оказались у талии, и порой они были связаны небрежным хвостом. Цветные одежды плавно сменились чёрно-белыми, где вместо швов, что смотрели в разные стороны, были ровные, машинные дорожки ниток, а иногда Марина теряла одежду по пути, и это совсем другая история. Иногда её Истинный Облик возвращался не полностью, и лицо Марины можно было узнать лишь по шрамам. В те времена казалось, что менялась лишь Патси-Сонна – подняла голову к полотку, ступила ногами на пол, ухватилась руками за дверной проём, побежала в другие комнаты. Но спустя пять лет Марина поняла – менялась и она.       Марина стояла у края окна, объяв пальцами металлическую трубу, все норовя прокрутиться – но та была близко к стене. Патси-Сонна лежала в кровати, объятая кружевными простынями, будто птенец в гнезде. Марина изучала её лицо сквозь мутное стекло: вдруг форма лица скажет, кем девочка станет? Вдруг можно сделать выводы по линиям на её ладони? Сколько Марина ни читала книги – не находила, как по младенцам понять, кем те вырастут. Метаморфозы не трогают детство, но могут тронуть характер. А что здесь? Спит. Наверно, когда просыпается, плачет. И снова спит. У Марины несчастно скосилось лицо. Дали бы ей снова подержать девочку – она бы что-то поняла. Vistgale легче. Но ей не с чем было сравнивать, она не держала других детей.       «А вдруг все-таки vistgal?» – Марина вздохнула. – «и что нам делать с тобой? Мы ничего так не сдвинем».       Стены дома холодели. Марина накидывала на себя одеяла всей потерянной семьи, чтоб согреться в своей грустной кровати у окна. Спустя дни осознала, что у неё жар. Жалась к крошечной чашке с травами у неугасающей буржуйки. Любое движение кружило мир. Нечто неназываемое давило на грудь – сама мысль, которую озвучивать лишний раз не хотелось, которая понималась в голове не словами, а ощущениями: «Патси-Сонна может оказаться не constanta».       «Но ведь сама по себе она – рода продолжение» – утешала себя Марина.       «Продолжение – это то, за чем следует что-нибудь» – ругала себя Марина.       «Зато будет мне, кому все знания и книги передать. Может, большее она сделать сможет» –утешала снова.       «Диана себе подобную воспитает. Не захочет девочка знать ничего». – и снова можно было падать в свой жар, где из мыслей – лишь «где найти бы одеяло ещё одно? Под пятью одеялами все так же холодно».       Однажды сквозь окно пробился особенный воздух. Пронизанный свежестью, сорванными травами, остывшей почвой. В такие ночи, под такими ароматами, казалось, умели перевоплощаться даже zaine; под пристальным переживанием, под восхищённым вздохом, под ударом оргазма – никого не видно там, любые существа слишком малы подле своих ощущений. Сама Acherennat пробивала мысли свои к Марине: «иди обнажённой и молящейся под светом лунным, окропи кровью своей ту почву, что траву сквозь себя не пропускает, вбей травы вместо клоки волос своих, поцелуй так почву ту, словно на любви божьей знаешься». И Марина, поглаживая рёбра, мириады раз пропустила через себя эти слова, чтоб в одну из ночей, как отойдёт жар, дать тому воплотиться. Но в ту же ночь, последовав за тем особенным ночным ветром, выпачкала губы землёй. Соски обдувало ветром, кровь продолжала течь из сердцевины ладони на бёдра.       Теперь уже её голова сочиняла: «пробьётся росток здесь, да разрастётся, венам подобно. Листва укроет эмбрионы от холода и взглядов чужих. Как отяжелеют, так срывать приду их».       Ей хотелось верить, упиваться. В её груди билось сердце в объятьях молитв.       «Могла бы я матерью стать? И что, что varianta… почему тогда женщина я? Что значит это – женщиной быть? Или мужчиной?» — Марина ткнула пальцами в отвердевшие соски. — Если уж Acherennat даровала пол и variantae, то как использовать дар этот?»       У неё никогда не кровило и не закровит. Она никогда не принимала в себя мужчину – и не думала, что примет. Тяжесть в лоне появлялась, но странным, неназываемым образом - и никогда та не перетекала в судороги. Что тогда оно – этот Истинный Облик? Руками обвиваешь мир, ногами прибит к нему, торс бережёт органы, голова со спиной все это связывает да тянет. Но Марина не понимала, зачем всё то, что делает её женщиной, а не кем-то другим? На что указывает оно, куда должно её направлять?       Спустя несколько дней Марина проснулась без жара. И все нависающие мысли о себе, как о костях, мясе и коже, остались у пустого поля. Марина вновь распалась на витки мыслей, что охватывали весь мир. Разложила книги окружностью на столе, подобно крепости. Достала из коробок лупу, микроскоп и… эксгаустер, кажется? Баночка с двумя щелями на крышке, в которые были воткнуты трубки. Себастьян увидел такой на блошином рынке, узнал, что это для ловли насекомых, и решил сделать сам для Марины. У девушки кружилась голова, когда она представляла, как муравей, под силой её воздуха, втягивается в эту крошечную тюрьму. Она просила Себа забрать подарок назад, но брат тогда убежал, а она, не в силах выбросить ничего с рук близких, отложила эксгаустер в коробку под столом. Оттуда же достала пробирки с проспиртованными трупами насекомых. Только тех, кого находила в момент смерти – бывало, сгоняла пальцем объедающих его муравьёв. Когда только начинала хранить трупы, обещала себе оплакивать их, прикасаясь к коробке. Сейчас же она не помнила, когда в последний раз её глаза мокли.       Марина вытащила закладку – пластиковую ложку, которой ела мороженное в кафе с братом, – и уткнулась в книгу. Она избегала фрагментов, посвящённых сексуальной жизни насекомых, потому здесь когда-то и остановилась. Конечно, она изучала гонопоры по настоянию дедушки, чтоб ничего не упустить и не поломать во время превращений. Но, в отличие от другого, это делалось через «не могу», «не хочу» и «мерзко». С годами это превратилось в «могу, но не хочу». А сейчас Марина и вовсе не задумывалась. Но дальше гонопор никуда не шло, до сегодняшнего дня.       В роду ходила поговорка: «соитие и насилие – одного рода, одного племени». Это выражалось в том, что aterае одинаково бурно реагировали на возбуждённых и гневных, допуская и облегчая превращения. Изредка переплетали два явления и сами sonmase в своих эмоциональных телодвижениях. Но у насекомых сцепление этих понятий играло гораздо громче. Самцы-клопы пробивали животы самкам, в попытках оплодотворить тех. Эндофаллусы многих насекомых – остры, как нож. Самцы-пчёлы испытывают такое сильное удовольствие от соития, что умирают, едва попробовав. Некоторые тарзонемидные клещи только и думают о сексе: они любят даже то, что не является живым.       Пока zaine и sonmase пытались описать свою жизнь как служение богам, явление свыше, насекомые спаривались. И совсем-совсем не собирались и не собираются пропадать с планеты.       Марине не понравилось, на какие размышления её подталкивала эта часть книги. Она пролистала дальше, и нашла то, от чего убежала ночью. «Самцы у пчёл и муравьёв оплодотворяют королеву, она вынашивает детей. Все остальные самки – работницы. Спариванием не занимаются, собирают еду да кормят самцов». Марина давно знала об этом, и решила сделать вывод, что она – просто пчела-работница. Но самца, которого нужно кормить, у неё не было. Она пожала плечами и решила отвлечь себя, рассмотрев образцы через объектив – лапы там, глаза.       Она достала ватку из пробирки с майским жуком и слабо наклонила ту, чтоб жук медленно скатился вниз. Едва прикоснулась к крылу пинцетом. Крыло рассыпалось по столу.       Марина отложила неудачный экземпляр, потянулась к следующему. Через десять минут сидела, большая и печальная, над прахом всех своих находок. Спирт был то ли слабый, то ли крепкий, то ли она делала что-то не так? Жажда исследований уже была разогрета, и носить её на себе пустой остаток дня не хотелось. Марина надела большую соломенную шляпу, взяла эксгаудер. Но сачок не трогала, опиралась на ловкость рук. И на то, что насекомые доверяют ей, любят её тело. Марине было неловко пользоваться этим, но с каждым годом её интерес к науке превозмогал чувства.       Она пошла далеко от дома. Сумка из перевязанной узлом простыни болталась на плече. В ней звенели пробирки, ветер пытался вытолкнуть вату. Давно не было дождя: насекомые работали под последними днями палящего солнца. Чем ближе к подлеску, тем больше их становилось. Чем ближе к мёртвым деревьям, тем ещё больше. Марина осмотрела сгнивший ствол, вываленный у входа. Пчелы-плотники с лазурными крыльями, дисцелии зональные с медными – сами по себе вили гнёзда. Златки, словно кусочки угля, уютно отдыхали на поверхности. Муравьи забивались в вырезной рисунок на коре и вылазили вновь. Пробежал большой усач. В мёртвом дереве жизни было больше, чем в городе. Девушке мечталось увидеть, сколько здесь бактерий, и она не заметила, как на пару миллиметров стала ближе к ним.       Марина собрала нужных насекомых. Решила оставить на двери записку Себу, чтоб он привёз ей спирт из города. Марине оставалось лишь надеяться, что люди умеют его нормально изготавливать. В книгах рода она находила способы, как создать его с помощью сырья, но самой за то браться девушка не была готова. И как бы Марина ни ценила «домашнее» – с годами пришлось убедиться, что и в городе вещи делают хорошо, Себ иногда привозил ей разное. (Одежда выкроена из тёплых тканей, пусть девушка её и не надевала – та висела вместо штор. Еду там готовили вкусную. Брат говорил, что весь секрет в соли и сахаре. Марина хотела спросить, не из них ли делают «отраву мозга человеческого», но Себ вряд ли бы сказал. Фонари в городе собирали ладно, каждый элемент метрически ровен, поверхности твёрдые). Марина закинула в банки и пробирки траву, чтоб насекомым было не так грустно перед смертью. Задумалась, была бы рада перед смертью оказаться в стекле, доверху наполненном едой?       Вдалеке прозвучало её имя. Марина выронила листок из руки. Резко обернулась. На неё смотрела группа zaine: один, идущий чуть позади, махал ей рукой. Девушка отвернулась, накидала в сумку инструменты, спрыгнула со ствола и побежала в сторону дома. Но чем громче становился хруст травы за спиной, тем стремительнее замедлялся её шаг. В конце концов, Марина остановилась, повернувшись к zaine боком – чтоб и человеческое на себя не перенять, и чтоб они руками своими ей не навредили.       — Чего нужно тебе? — Она знала, что тот, к кому она обращалась, понял, что это адресовано ему.       — Поздороваться хотел. — Фокс наклонил голову в её сторону, чтоб Марина его наверняка увидела. — Ты, наверное, не знала, но Мёрфи недавно стал преподавателем. — Марина не знала, кто такой Мёрфи. — Это его студенты. Практику тут проходят. Образцы растений собирают. А я помощи ради.       Марину мяло от холода. Ощущения – сонный паралич: медленно всё, и вынырнуть не выходит. Она до боли сжала ладони и твёрдо сказала:       — Ты знаешь ведь, что ходить сюда людям нельзя. Только тебе, брату твоему да отцу можно.       — Но мы ведь с хорошими целями, стрекозка.       — Не во мне дело. Вы ведь про mecanicae помните? Спектакль тот, что показывали в детстве вам? То, о чем должны напоминать друг другу люди везде и всюду?!       — Sonmase, спрятанные по всему городу в меньших подобиях, которые следят за порядком…       — Не просто за порядком – чтоб лишние люди не приходили сюда! Хоть знаете вы, mecanicae на что способны?       — Но мы тут не впервые, милая моя. Видимо, мы им понравились.       Марина ощутила, что её дыхание не просто замедлилось – остановилось. Резко повернулась. Фокс. За ним – мужчина со струящимися чёрными волосами, и глазами, похожими на златок. Темнокожая девочка в очках, в её руках – фиолетовый блокнот и ручка. Высокий парень в клетчатых штанах, руки в карманах, на плечах большая сумка. Другой парень – на голове шляпа, обмахивался тетрадью от мошкары. Девушка с огромными пластиковыми палками в руках, за её ухом белый цветок. Все удивлённо смотрели на неё. Едва Марина по-отдельности изучила их образы, они вновь слились для неё в одно большое и опасное пятно. Девушка вновь поспешила домой.       — Я просто хотел спросить, что это за бабочка… — слышалось издалека.       — Оставь.       — Неужели…       Дальше Марина не слышала ничего. Да и это услышанное она смогла осознать, лишь упав на стул во дворе. Обернулась, огляделась десяток раз. Наклонила торс, прижимая грудь к коленям. Склонила голову над травой, в ту стекали волосы. Марина долго подбирала слова.       — Mecanicae, er hample?*       Ждала ответа несколько минут, а потом резко подняла голову, озарившись вопросом:       «Почему вообще решила, что будут они?»       «Ведь погибли в поселении все» — подтвердила себе.       «Но как могли убить их? Меньшими – незаметны, бо́льшими – опасны» — встала со стула, прошлась вдоль дома.       «Почему решила я, что существовали они?» — остановилась.       «Может, и существовали, но что они везде – об этом вполне врать можно было. Но одно дело – zaine врать, другое – нашим» — зашла в душ.       «Да быть не может того! Может, просто выходить не хотят? Не появлялись ведь лет столько… Но разве не напрягают блуждающие здесь zaine их? Или те и вправду… не угрожают нам?» — обливая себя в одежде тёплой водой, она прокручивала в голове все описания mecanicae-охранников в книгах, со слов дедушки, из историй брата о Кассаль.       Но когда Марина вспомнила корень своих размышлений, отставила ведро и прижалась к проржавевшей стенке.       «В опасности я. Днями и ночами целыми». — она села, наклонила голову и долго всматривалась в садящееся красное солнце за дверной щелью.       Свои последние подозрения она записала в письме брату, под просьбой привезти ей спирт. Но смяла листок, порвала и бросила в печь. «Фокс тоже бродит здесь. Может, и сейчас. Увидит».       Она написала новое письмо, только про спирт. Прикрепила к двери, зашла внутрь дома. Ей не хватило сил, чтоб перегородить вход столом, да и zaine-учёные все равно смогли бы его сдвинуть. И, назло, дверь открывалась, как угодно: и внутрь дома, и в сторону улицы, да и была такой хлипкой, что её можно выбить одной рукой. Марина зашла в подсобную комнату, зарылась под гору зимней одежды, чихнула от пыли. Рванула в спальню. Закинула под кровать простыни с подушкой, заползла туда. Лоб упирался в древесину. Хотелось орать. Кричать. И, внезапно, плакать. На каждой стене, на каждой поверхности ей мерещились микроскопические камеры, подобные человеческим глазам. Она была уверена, что слышит щелчки. Или посвистывания. Или треск. Камеры ведь должны как-нибудь да звучать.       «Несправедливой са́мой вещью я считаю, что страх не даёт силы перевоплощаться нам».       «Страх – эмоция, губящая правду» — сказал бы ей на то Аланер.       «Правда… почему тогда «истинным» тот облик называется, с которым родились мы, а не тот, что приобретаем в желании?»       «Ты понятия разные мешаешь» — ответил бы ей Аланер.       «Не должно ли всё по одной цепи идти?»       Папа тогда бы хмыкнул и завершил разговор. В детстве Марина думала, что он обижался на неё. Сейчас, услышав о его жизни и самой познав возраст, она понимала, что Аланер сам задумывался над её словами.       И всё-таки, если бы Марина могла стать меньше и спрятаться в щели на стене, ей бы стало легче.       Или нет. «Папа! А схватят если, когда слабее я?» — Она посмотрела в сторону его остывшей кровати. Под подушкой все ещё лежали выпавшие седые волосы.       Марина до темноты перебегала из одного места в доме на другое. В ней вспыхнула сила: мебель не то, что двигалась – летала под её руками. Марина сооружала себе дом в доме, разбрасывала постельное и одежду, отковыривала доски с пола и надеялась, что хоть где-нибудь окажется яма в её рост. Она напрягала зрение, прижимала глаз к стенке и рассматривала каждую точку на той. Когда Марина перестала различать узоры на стене, то рванула в подвал за свечой, и когда она бежала назад – свеча выпала у двери в дом. К большому счастью, пока не зажжённая.       Пару раз, бессонными вечерами, Марина выжидала Себастьяна и просилась к нему на ночь, но вспоминала про яростного соседа и Арлин. Пока они перебирали другие варианты, Марина вспоминала, что, вообще-то, сильная. В очередной раз просила Себа привезти спирт и отправляла его домой. Про записки с кодами она и вовсе забыла.       В середине месяца к дому подъехала чужая машина. Марина вышла на порог, обхватив руками бутылку со светло-алой жидкостью и полупрозрачными лепестками нарциссов. Зрачки девушки скользили по сторонам, лицо – как туман. Когда из машины вышел Фокс, она улыбнулась, насилу сощурив глаза. Корпус тянуло вбок, но Марина держалась ровно. Ощущала себя varianta, которой хотелось принять новый облик, но приходилось сдерживаться. Несмотря на то, что дело не касалось превращений, Марина надеялась, что на лице не появится новая трещина.       — Привет. — Фокс поник. Из-за спины он казался Марине более самоуверенным.       — Здравствуй. — она резко протянула бутылку. — Большая. И за тот раз, когда забыла. Хочешь в дом пройти?       — Что? — Фокс удивлённо поднял брови, но через миг потянулся поправить нелепый галстук и гордо приподнять голову. — Конечно, если пускаешь.       — …Почему ты не рад мне сегодня? — холод ударил в низ живота.       — Ты всегда стоишь отвёрнутая. И не общительная. И странная. Что происходит?       — Просто подумала я. — Марина опустила плечи, прикоснулась ладонью к ладони. —подумала, да решила, что могу быть добрее к вам. Я могу предложить тебе груши. И яблоки. И хлеб, правда, чёрствый.       — Поговори со мной. О всяком. И яблоки ваши попробую.       — Поговорю.       Они зашли в дом.       «Здесь и вправду неладное что-то» — говорила Марина Валто. У него дома, где осталась на ночь – решила послушать море. Когда она опускала сложенные руки в воду, в них заплывали крошечные рыбинки. Домой она принесла песок, что сыпался с волос, и шерсть животных, которую насобирала одеждой в его доме.       «Не понимаю я, правильно ли поступаю» — говорила Марина Себу. Они шли по вечерней улице вдоль оранжевых кирпичных заборов и высаженных в ряд елей, и прямо на них смотрела точка-солнце – красная, и свет вокруг неё растекался, подобно ткани.       «В опасности ли мы? Или чувствительная я очень?» — говорила Марина Диане. Та даже ненадолго пустила её к дочери. Но стоило девушке на секунду убрать руку из-под головы Патси-Сонны, как сестра сказала, что уже темнеет, и Марине пора домой.