Varianta

      Марина положила сам Свет на мягкую траву. Взяла ладонь Света в свою ладонь. Пуповина Света глядела на солнце, и тем самым Свет привязался к новой плаценте – миру. Под гладкой, крошечной спиной расслабилась отделённая от матери atera.       — Соннатель будет. И пусть, что не первеница. Нам очень Соннатель нужна. — Марина коснулась живота Света, словно вбивая в ребёнка новое имя.       — Нет. Её зовут Патрисиа. Я как вынашивать начала – сразу решила. — глухо послышалось из дома.       «Ничего не понимает мать твоя» сказала Патси-Сонне Марина, пусть и молча. Марина была первой, кто прикоснулся к девочке – обхватила пальцами и вытолкнула из тепла, одновременно с ней сделала вдох и коснулась отмоленным лезвием пуповины. Ни крови, ни слизи, ни чёрного «греха» - чиста до странности. И вправду – словно луч света, пробившийся сквозь женственность матери. Глаза новорожденной – два мятных леденца. Так описывал Себ и глаза Марины.       Она показала Патси-Сонну всему живому на земле, прежде чем вернуть уставшей Диане.       Марина решила, что Acherennat сжалилась над ними, и вместо семени подала в утробу Дианы всю память рода, чтоб выносила она его новую богиню. Валто, вспоминая письмо Карвера о любви к цветочному полю, подумал, что отец Патси – мужчина из рода, превращённый в цветы. Себастьян объяснил просто – это ребёнок человека. И только Диана чувствовала правду. Пусть она и окутывала происходящее со своим животом флёром религии, подарком от богини Сонны, а всё равно пропускала мысль: «добился желаемого, дедушка».       И их снова пятеро. Словно не могло быть меньше – после Аланера сразу пришла Патрисиа.       Расстеленное по горячей от солнца траве покрывало. Оно – всё во фруктах, и вышитых, и настоящих. Ломти свежего хлеба с тонким слоем масла. Мягкая ткань юбки Дианы, брошенная за спиною футболка, обнажённую грудь прикрывает головка дочери. Колючая борода Валто, замершие на ней брызги откушенного яблока. Смех Себа. Окурки сигарет, воткнутые в землю, как надгробные кресты. Зевки Марины. Карты раскиданы по покрывалу. По дамам и королям ползают муравьи. «С нами сыграть хотят»… «Соннатель, нет, Патрисиа, нет, Соннатель» хотела спать, и Диана хотела тишины, и им было время уходить, но Себ всё вспоминал новые истории, всё выдумывал новые темы разговоров – словно чувствовал, какой нелюдимой сестра станет в ближайшие десять лет.       — …А теперь – финальный козырь праздника!       — Я не буду пробовать твою…       — Ну тебя, нет! Это будет неожиданная новость.       Диана приподняла младенца, уложила голову на своё плечо и покачнула. Марина погладила пальцем ладонь Патси-Сонны. Обе смотрели на брата, и обе перебирали в головах вполне ожидаемые новости: «он женится, он соблазнил мэра, он выиграл в карты собаку, он…»       — Я, оказывается, уже как четыре года отец.       — Ну… — Диана переглянулась с Мариной. — Это вполне могло…       — Поумнеете вы когда? — разочарованно, тихо спросила младшая.       — Я сам не знал. Или забыл. А девочка живая, здоровая. Мать привела её ко мне совсем недавно. Может, и не моё? Да вот смущает кое-что. — Себ вжал пальцы в бороду, самодовольно улыбнулся и вперил взгляд в Диану. — Это ведь твоя любовница.       — Ты ведь не пустил её к себе? Ты где сейчас, вообще, живёшь?       — Мне достался трейлер от загремевшего товарища, со всем его имуществом. Правда, он давал мне ключи на время – рыбку кормить. Он даже не в курсе, что рыбка уже того.       — Не пустил?       — Да пустил, пустил! Кто я такой, чтоб выставлять женщину с ребёнком?...       И пока Диана и Марина обменивались взглядами («ты ему скажешь!», «нет, ты скажи!»), он продолжил свою речь, сменив радость огорчением:       — … Я ведь не какая-то там Диана.       Старшая крепче прижала к телу ребёнка. Её глаза выпучились, рот скосился, дрогнули скулы.       — Что она тебе наговорила?!       Марине хотелось поджать уши. Её плечи опустились, ладони, на которые упиралось тело, ослабли. Боковым взглядом заметила, что Валто ушёл. Его, кажется, давно здесь не было.       Слова перетекали от одного к другому, но, по факту, ничего сказано не было. Неравномерное дыхание, перебитые речи, неестественные лица и запах желчи. «Да не хочу здесь быть я» - решила Марина, и, представив себя крадущейся мышью, переползла с пикника в подвал. Люк скрипнул громче, чем ей того хотелось.       Девушка ходила туда-сюда по сырости, грызла ноготь и пыталась думать. Но в её естественный поток мыслей о жизни, природе и sonmase въедалось много лишнего: стены дома Дианы, вихрь ругани, пустословия и стонов. «Очиститься!» желалось ей, да вспоминала, что по пять раз ко дню ходит на Ammozeira, а нет тех ласковых касаний Природы, запаха богов и спокойствия в кончиках пальцев, которые ощущались в детстве. Жизнь стала ненастоящей, неискренней и пустой. И даже Аланера не было теперь, чтоб взять её за ладонь – да направлять. Прошла зима, и не выходило больше сносить слабость мыслей своих на влияние погоды. Надо было становиться новым Аланером для своего рода, но Марина так и не поняла, как это. Возможно ли оно, если жизнь поселения для неё была лишь сплетением фантазий и историй, тогда как папа видел то своими глазами, пусть и не смог возлюбить? Возможно ли оно, если она – самая младшая? Не считая Патрисии-Соннатель. Но, всё-таки, ни Диану, ни братьев, ни других возможных потерянных родственников она не перерастёт никогда. В конце концов, возможно ли оно, если она – мизерная букашка?       Прошёл час. Люк скрипнул. «М?» - Марина заставила себя приподнять уголок рта – злости хватало и сверху. Всмотрелась в щель, исторгающую бежевый свет. В ней проглядывалась дробно танцующая пыль и едва знакомое лицо. Марина знала сына учёного-zain уже десятый год, но всегда стояла к тому спиной. От его наглости заглянуть сюда Марина будто окаменела, а потому не разворачивалась. Фокс рассматривал её, словно муравья в микроскоп.       — Что ты делаешь здесь? — сквозь зубы процедила она.       — Да вот, за лекарством приехал. Но никого ни во дворе, ни в доме не нашёл. Подумал, может, тут.       — Это место секретное.       — Я его увидел ещё в первую поездку сюда.       — И все же – секретное.       Они помолчали, вернувшись к ролям учёного и муравья под стеклом его микроскопа. А потом Марина задумчиво прижала к подбородку пальцы.       — Лекарство…       — Что-то не так?       — Забыла я. Совсем забыла. Pacha.       Фокс усмехнулся, сощурил глаза под очками и чуть наклонил круглую голову. Контур светлых кудрей больно светился под солнцем. Марине было совсем не смешно. Она заскочила под стол, не отводя глаз от zain вверху. Тот уже казался не просто zain, а их местным богом – словно небесам принадлежал, так уж был светел и чист, так неестественно вписывался в коричнево-бурые пятна её подземелья.       — Что ты, стрекозка. У нас есть запасы, да и желающих лечиться с каждым годом всё меньше.       — Как это – меньше?       — Лекарство перестаёт помогать. Я без понятия, зачем отцу тогда такие запасы. Давай вместе узнаем?       — Нет уж. — Марина глубже забилась под стол. — В следующем месяце приезжай тогда – подготовлю всё. Пожалуйста, закрой люк.       Свет погас. Марина ещё какое-то время сидела под столом, ощущая, как страх спускался с плеч к стопам, пока не исчез вовсе. Тогда она на корточках выползла наружу. Покачнувшись, поднялась на ноги. Нерешительно посмотрела вверх.       — Попросила же я! Закрой. Уйди.       — Ничего не могу с собой поделать. Ты интересная слишком.       Сквозь едва заметную щель попадала лишь нить света, всё остальное перекрывал глаз Фокса. Если бы Марине в руку попалось что-то тяжёлое… Она никогда не была настолько злой и отчаянной.       — Уйди. Пожалуйста. Уходи. — Злость вдруг перетекла из напряженных плеч к глазу – и вытекла слезой.       Люк скрипнул вновь. Сверху, едва слышно, до неё донеслись слова:       — Помнишь, как в детстве мы жестами из-за спины общались? Вроде и скучаю, а вроде и рад, что научились говорить словами. Хотя бы так.       Марина вернулась под стол и провела там остаток дня. Она переворачивала в мыслях сказанное Фоксом («никого во дворе не было? Ушли Диана с Себом домой? Лекарство перестало помогать? Почему называет он меня стрекозкой?»), а потом возмущалась, что вновь её голова слишком приближена к человеческому.       К вечеру, измолившись всем богам, чтоб Фоксу не придумалось ждать её у люка, Марина поднялась по лестнице и сдвинула крышку. В глаза ударил свет звёзд. Всегда, выбираясь из подвала, она любила остановиться на лестнице на том уровне, когда наружу выглядывают лишь её глаза, и смотреть на корни травы. Утром они будто просвечиваются, кажутся лёгкими, а небо на их фоне – прозрачным. Днём они сочнеют и наливаются цветом, всю свою силу обнажая. А чем к ночи ближе, тем больше тень в себя вбирают, и тяжелее становятся, а оттого и природа ночью кажется взрослой и мудрой. Уткнув стопы в эту мудрость, Марина неспешно пошла к душу. Там осталось ведро с утра – принесла, а купаться расхотелось. «Не разгневаются ли боги, если сделаю Ammozeira здесь я? Сил нет идти дальше».       Она легла на отсыревший деревянный пол, сжала обнажённые ноги в коленях. Их щекотала паутина. Марина протянула руки к ведру, зачерпнула воды. Та показалась ей грязной, потому девушка толкнула стопой дверь, впуская в душевую свет звёзд. И увидела: в озерцо её ладоней заплыли утонувшие в ведре муравьи и оса. Пальцы дрогнули, вода впиталась в древесину, трупы насекомых унесло в сток.       Марина всмотрелась туда – маленькое чёрное круглое пятно на большом чёрном квадратном пятне пола душевой. Под ним стелилась земля, вечно влажная от обильного питья. Марина объяла иссушенное тело влажными руками и опустила лицо ниже. Когда оно оказалось вплотную к дыре, она ощутила, что может опуститься и ниже – что земля её примет.       И ей нечего было терять. Одежда, пропахшая сыростью, упала поверх слива, закрывая дорогу назад.       Дышать стало тяжело ещё до того, как лицо нырнуло в землю. Всё тело потянулось за ним, словно Марину втягивали в питьевую трубочку. Бесконечная почва – вся Земля объяла её. Забилась в ноздри, горло и уши. Марина наощупь хваталась за корни, но те выскальзывали из ослабевших пальцев. Стопы ударялись о твёрдые хитины спящих жуков. И когда ей вновь становилось тяжело дышать – клетки её тела опадали вниз, раскрывалось тело, словно с цветка опадали лепестки, обнажая сердцевину. Вся её сила и рост были внизу, но в этот раз они ощущались гораздо ближе. Марина почти была уверена, что в середине падения увидела свой Истинный облик – отдельно от себя, нелепо слепленный, замерший. До колен растекались волосы, глаза, размером с планеты, сухо смотрели вперёд, бледные губы покрылись крошкой почвы. Ни реакций, ни чувств, только сам обнажённый облик. Больше удивляло Марину не само увиденное, сколько то, как она смогла увидеть – в чистой-то темноте? Она не помнила цветов, но помнила свет – кажется, именно тело и излучало его. Удивляло девушку и то, как она различила себя, если отделившегося тела было гораздо больше, чем нынешнего – но как было не узнать своё? В общем-то, проще было признать, что всё увиденное во время падения – это параличный сон в жаркую ночь, когда не различаешь, что снаружи мозга, что внутри, все равно и там, и там лишь бесконечные оттенки чёрного. И Истинный Облик, мелькнувший среди них, как отблеск луны на ночном море, стал расслабляющей кульминацией.       …Которая, вдруг, осталась вверху, а Марина продолжила проваливаться, и тело её не признавало ни твёрдости земли, ни её жара. Она не уловила момент, когда вокруг стало вновь светло. Подумала, что столкнулась с чужим Истинным Обликом. Слипшиеся перья – и те, что помещались на кончик её пальца, и те, верхушка которых терялась во мраке безграничного потолка. Чужие сердца возвышались горами, и стук их заставлял землю трястись. Глаза без век и глазниц, воткнутые просто в тропу-кожу. Выпавшая ресница держалась на склере, подобно плоту. Пальцы – кривые заборы вдоль пути. От восхищения и удивления Марина неумышленно продолжала вытеснять себя из мира, и оказалась не только под землёй своего привычного мира – просочилась под кожу этого нелепого тела-ареала.       Бились ветви вен по бежево-алым стенам. Лица в чувствах, сложенные в одно безэмоциональное лицо, растеклись по полу и захватили потолок. Голоса, женские и мужские, сливались в неразборчивый хор. Марина подошла по влажной земле к крайним лицам, заползла на одно, придерживаясь за его толстую, ребристую волосину. Заглянула в голубую радужку, а там – сплетение лозы и листьев гороха, птица, указывающая, где находится мёд, танцующая девушка у берега розового моря, она же, откусывающая голову насекомому, калейдоскоп снов, где небо поменялось местами с землёй, где ягода калины заменяла солнце, где хозяин глаза рождался вновь из щели в высохшей почве леса.       Марина не успевала чувствовать. Она боялась поворачивать голову – увиденного было слишком много. Контуры тел здесь имели физическое воплощение – они находились не на краю элемента, а были сами по себе – самими линиями. Цвета ощущались, как прошедшие сквозь розово-голубые витражи лучи солнца. Каждый миллиметр мира был заполнен, как мозаикой, частями тела. Точно так, как разложил бы их младенец, точно так, как выбрал бы им размеры, цвета и формы.       Так и выглядела Acherennat. Все, кто умер правильным образом – отдал тело береговой линии, нашли место здесь, смешавшись с предками, сверсниками и потомками. Были здесь и останки тех, кто в превращениях внезапно умер – все, что оставалось от их Истинного Облика, прекращало удерживаться в atera, и тонуло здесь. Было здесь и изначальное – что давным-давно породили боги и оставили sonmase: перья для первой vistgal, органы первого младенца Аюны, лапы, шерсть, жабры – тем, кто искал иные обличия, масса – для тех, кто грешил бо́льшим.       Марине казалось, что на неё кто-то смотрит. И дело не в разбросанных или сцепленных вместе лицах – у самой Acherennat было лицо… настолько огромное, что как бы далеко Марина не отошла – не разглядела бы даже пор. Здесь она была инклюзией: место жило без неё, место не встречало её, не прогоняло, но и делать здесь явно ничего не стоило. И она начала запоминать: записать это, записать то, выйти и прокричать всё увиденное дедушке. Выйти к морю или лощине, где он закрыл глаза? Кажется, кричать стоило здесь: ведь именно здесь он сейчас и находился… Но ведь тогда и рассказывать ему смысла нет?       Марина не запомнила дорогу назад. Она пришла в себя, когда накидывала поверх плеч бежевую майку. На крыше душевой пели птицы. Девушка на четырёх конечностях проползла в дом – казалось, если встанет на обе ноги, то тут же упадёт в обморок. Хлеб с маслом – остатки с пикника. Масло светилось под лучами солнца и растаяло на языке Марины. Она нашла в себе силы намешать листья в холодной воде, и медленно пила чай, думая:       «Вот и взрослая я».       Спустя несколько недель, проведённых в черновиках, пестрящих сине-чёрными чернилами, косыми эскизами и зачёркнутыми криками восхищения прямо в тексте, Марина услышала звук мотора у дома. Подняла голову, закинула за спину волосы и едко всмотрелась в счастливое лицо Фокса, сигналящего ей из машины.

***

      Никто не был уверен после, что они отмечали рождение Патси-Сонны. Ни её, ни Диану после семья снаружи видели редко – те закрылись в своём остывшем и отсыревшем городском доме. Двери девушка открывала неохотно, и дочь показывать боялась. «Столько людей вышли отсюда, да так и не вернулись. Лучше пусть закрытой будет дверь».