Беспорядок.

Если повернуть голову чуть правее, можно было разглядеть два окошка. Одно из них было в грязи, потому наслаждаться видом ночного леса приходилось из другого. Небольшая машина везла нас по неровной дороге — она каждый раз тряслась и кряхтела, чудом не разваливаясь на части, хоть мне и кажется, что некоторым её мелким деталям придётся искать замену. Снаружи шёл лёгкий дождик, как будто кто-то умер или случилось ещё какое несчастье. Чем дольше мы ехали, тем сильнее я дрожал в такт встряски машины: пусть мои руки и были крепко связаны, я всё равно умудрялся имитировать дрожь. Моему соседу это не нравилось: ведь конечно, я задевал его локтем каждый раз, получая в ответ недовольное, неравномерное мычание. Голову заполняло много мыслей, пока я наблюдал за уходящими листьями и ветками, переключаясь на новые. И пока я отвлечённо смотрел, почувствовал что-то… Неприятное. От этого становилось не по себе и я сжался, перевёл взгляд на пол. Освещение внутри было плохое, но на полу всё ещё можно было разглядеть окурки и обрывки газет, бумаг. Как небрежно. Ещё в поле зрения попали ноги моих будущих соседей — троих, если быть точным. Все они не могли усидеться на месте, вечно шатались и шевелили пальцами ног, кроме одного, что сидел напротив. Я с силой откинулся назад, на стенку сидения, и вскинул голову; неприятное ощущение было вызвано тем, что на меня пялились. При чём изподлобья, и как-то гневно. Отступать было некуда, я просто стал смотреть в ответ тому парню, что смирно сидел — настолько смирно, что можно было спутать с трупом. Пока другие двое продолжали мычать, мы словно оказались в другом помещении, в другом измерении. В один миг у меня даже промелькнула мысль, что мы понимаем друг друга. У пациента напротив был очень холодный взгляд, его зрачки были расширены и почти не реагировали — было трудно сказать, смотрит он конкретно на меня или просто так, насквозь. Остановка была резкой. Неясно, что её вызвало, но это точно была не авария. Двери фургона открылись и больше света влилось внутрь. Поначалу притихли все, увидев сотрудников с зонтиками — одни были в белых халатах, а другие в светло-синих рубашках. Они все сперва толпились у другой машины, что, оказывается, ехала за нами, и только один охранник придерживал двери нашего фургона. Первым выпнули из машины того ненормального, который на меня пялился всю дорогу, а следом вытянули и меня. Я сопротивлялся, но не стоит ожидать многого от человека со связанными руками и скованным телом. Мельком я увидел людей в черном перед тем, как нас всех психов — так назвал нас охранник — выстроили в колонну и повели чуть ли не под ручку ко входу к огромному зданию. От моего взгляда не ускользнули и решётки на окнах, и колючая проволока по периметру, и табличка около двери: «Лечебная псих-больница…» — дальше прочитать я не успел, стоило начать с конца… Я решил назвать его как-то. И пока мы не познакомились лично, парень, с которым я играл в гляделки, станет тихоней. Тех, кто особо не буянит, нужно подмечать сразу. Тихоня шёл впереди колонны и даже так умудрялся косится на меня, пока якобы разглядывал о-очень интересные стены коридора. Я же только и мог, что сверлить ему дырку в затылке, пока его насильно не приставили к стене возле регистрационного стола. Мне не хотелось злить охранника, который вёл меня, потому я тоже прижался к стене. — Все здесь? — поинтересовался профессор в очках, выглядывая из-под стола. Удостоверившись, он схватился за бумагу и ручку: — Оливер, 2 корпус 211 камера, — зачитал тот, что-то отметив в бумаге. Мужчина, что стоял возле названного психа, подхватил его и повёл, куда было велено. То же самое случилось и с нами: Карса отправили в тот же корпус в соседнюю с Оливером камеру, меня же в третий корпус в 116; Тихоню, или правильнее сказать Саймона, в третий корпус в 112. Нас водили по множеству коридоров, открывали кучу дверей. Здание действительно поражало своими размерами. Мимо проходя, я видел другие камеры со что-то делающими пациентами. Теперь я буду жить среди них и неизвестно, насколько это затянется. Третий корпус был небольшим. Меня и Саймона завели в помещение с высоким потолком, где и на первом и втором этажах распологались камеры. Камера 116 была в далёком темном углу. Дойдя до неё, охранник грубо толкнул меня в стену рядом с открытой дверью. Он развязал мне руки и не дав даже секунды на обдумывание побега, взял меня за локоть и закинул внутрь камеры. Перед тем, как огромная железная дверь захлопнулась, я успел разглядеть волосы Саймона — по случайной случайности его камера тоже была напротив. Лежать на холодном полу было приятнее, чем стоять. Я и не думал о том, чтобы позаботиться о мягком приземлении, когда меня здесь кинули. Расслабившись, мне больше ничего и не оставалось. И глаза уже закрылись сами по себе, так что своё новое жильё рассмотрю потом — какая разница, если я здесь, скорее всего, застрял навсегда? Просыпаться от приятного сна вначале и кошмаре в конце пришлось в холодном поту. Я забил ногами по полу и закрывал глаза руками, словно веки перестали выполнять эту функцию, а мне это было очень нужно. Даже не знаю, что на самом деле меня разбудило: окончание кошмара или сирена. Всегда было интересно, почему сны всегда логически заканчиваются, когда ты просыпаешься. Сирена шумела не долго, и до этого тихий корпус заполнился звуками скрежета металла по не менее металлическому полу. Или что это? Мне пришлось открыть глаза и убрать ладони, чтобы увидеть медленно открывающуюся дверь. А ведь закрывалась она быстрее! — Выпускают… Что-ли… — прошептал я с небольшой хрипцой в горле, ведь не говорил уже достаточно долгое время, да я ещё и спросонья. И ведь действительно. Поборов желание ничего не делать, я подполз к выходу. Выглянув из-за двери, больше напоминающей огромный блок железа, передо мной встала вполне ожидаемая картинка, пусть и не до конца: большинство дверей было открыто, но только на первом этаже. Я решил подождать, что станут делать другие психи. И долго ждать не пришлось, ведь те, кто был в курсе происходящего из-за многолетнего опыта, тут же выскочили и направились кто куда, а некая группа и вовсе встала около широкой двери, вокруг которой была решетка — единственного выхода, через который я сюда и попал. Помещение было огромным и мрачным. Ржавые стены были исцарапаны, треснуты, рисунок некоторого узора давным давно стёрся. Свет дарили четыре лампочки, которые свисали с потолка, но их было недостаточно, чтобы осветить углы под вторым этажом с камерами. Посередине стояли четыре широкие колонные, на которых висели успокаивающие картины. Внутри этого небольшого прямоугольника было много интересного на первый взгляд: столики с разными предметами, небольшой шкафчик и несколько стульев. В этой точке было сконцентрировано больше всего света и потому здесь спустя минуты скопились почти все пациенты, пока некоторые ещё не решались выйти из камер. Прежде чем исследовать обстановку, я вернулся в камеру. Всё было так, как я и представлял, даже место расположения мебели угадал. В углу стояла узкая кровать с пожелтевшим матрасом и аккуратно сложенным постельным бельём. Туалет и раковина стояли рядом, а напротив кровати можно было заметить совсем маленькую тумбочку для личных вещей, которых у меня не было. Проведя быстрый осмотр, а именно скользнув рукой под кроватью в надежде найти что-нибудь интересное, а затем потратив несколько секунд на открывание и закрывание по два раза выдвижных ящиков тумбочки, я просто встал по центру. Уместнее было бы ещё сказать, что встал в ступор. Не очень хотелось выходить, но и оставаться здесь желания не было, потому камера стала заполняться внутренней тревогой. Глазам хотелось увидеть нормальный, пусть и пожелтевший свет, а не тухнуть в этой темной каморке; вариант смотреть на всех из своей камеры казался слишком тоскливым. Мне говорили — улыбайся. Говорили — у тебя красивая улыбка. И потому было принято состроить дружелюбную гримасу с лёгкой ухмылкой. Выходить из зоны, ставшей для меня комфортной, было страшно. Но страшнее было оставаться здесь, мои первые шаги за порог камеры были тяжёлыми, ноги почти не контролировались. Всё моё внимание — в пол, я и не думал поднимать глаза. Он весь был засран: по углам лежал небольшой горкой мусор, где-то можно было заметить следы от плохой попытки оттереть блевотину. И всё это выглядело до жути старым. Сделав ещё несколько шагов вдоль стены по направлению к четырём колоннам, я приметил первых чудиков. Один из них наворачивал круги возле одной из камер — да, просто топтался на месте и крутился. Второй попался мне на пути. — 118… 119, 118… — шептал он, сидя между названными номерами камер, и переводя руку то на одну, то на другую дверь. — Эй, не сбивай меня своим взглядом! Я считаю! Эти слова были брошены в мою сторону, когда я подошёл слишком близко к пациенту. При этом он даже не повернулся: продолжил «считать» как ни в чём не бывало. Ничего не оставалось, кроме как обойти математика, и слышать отдаляющийся шёпот с повторением одних и тех же цифр. На моём лице продолжала висеть ухмылкам, словно я прибил её гвоздями, и даже внезапно выскочивший из своей камеры передо мной псих не заставил дрогнуть, хотя я от неожиданности сделал шаг назад. Этот лютый стал бегать вокруг каждой из колонн, и наблюдать за ним, скажу честно, было головокружительно. Он явно не первый раз бегает, ибо когда я прошёл по стене до самого выхода, бегун даже не запыхался, шлёпая голыми ногами по холодному полу. Я неспешно дотронулся до решётки, отделяющей коридор от нас. Такие же ржавные, словно покусанные прутья я видел и до того, как попал в это место, отчего стало тоскливо. Чуть дальше, прильнув к стене за решёткой, стоял охранник. Лица было не видно из-за опущенной кепки, но по звукам было ясно, что тот дремал. К сожалению, этот мужчина оказался достаточно сообразительным, чтобы «прилечь» в паре метров от входа, ибо я уверен, что не только у меня проскочила мысль стащить что-нибудь из его кармана. — Я Роберт, хочешь пирог? — внезапно на моё плечо опустилась рука — широкая и массивная для такого низкорослого человека, которого я совсем не ожидал увидеть, обернувшись. — Какой ещё пирог? — Есть с малиной, яблокой и корицей. Оценивая вставшего передо мной человечка, я тут же подметил одну его странность: поддергивание головой в такт чего-то. Его левая рука всё ещё держала моё плечо, в то время как другая вытянулась и якобы что-то держала, вот только там был лишь воздух. Я пропустил мимо ушей очевидную ошибку в использовании слова «яблоко», видимо, заговорился, бедный. — Они с сахаром. Хочешь сахар? — не унимался маленький пекарь, глядя по сторонам и в основном на охранника. — Здесь подают пиро… — не успел я договорить, как этот мелкий толкнул меня в стену и как будто что-то бросил в меня той самой правой рукой. Уходил он лёгкой походкой, пока я с непониманием держался ладонями за шершавую поверхность стены. «С днём рождения!» — это все, что я от него услышал. Бессмыслица, оно у меня не сегодня — хотелось это пробурчать, но я смирился. На самом деле, я ожидал чего угодно, вплоть до удара под дых. Изучение моего нового дома почти завершилось, когда я продолжил свой путь в тени и прошел полный круг, останавливаясь возле камеры 112. Камера Саймона — это я хорошо запомнил. Его «дом» и мой разделяло ещё четыре пустых камеры, но я бы предпочел, чтобы он жил чуть дальше. Всё же, чем больше времени проходит с того первого столкновения взглядами, тем неприятнее становилось от мыслей, что меня «отметили» — заинтересовались мной. Подходить к камере тихони ближе я и не думал. Железная дверь в камеру была слегка приоткрыта, но недостаточно, чтобы туда смог протиснуться человек. Ситуацию нагнетало и отсутствие света внутри, я никак не мог разглядеть, что там было. Чем дольше я смотрел, тем ближе казалась мне дверь, тем сильнее темнело в глазах — я бы так и стоял, если бы вдруг мне не показалось, что из этой самой щели за мной наблюдает та самая пара хладнокровных глаз. — Нет-нет-нет, — поспешно развернулся я, опустив голову в пол; так, спиной к двери, мне было гораздо безопаснее. Я пошёл дальше, не осмеливаясь задерживаться у камеры соседа по маршрутке в один конец. Оставалось исследовать центр, где та скопившаяся толпа чуть поредела, и оставшиеся пациенты занимались своими делами. Подходя ближе я видел несколько журналов и книг в руках у некоторых, а так же детские игрушки в виде кубиков и треугольников, с коими так охотно игрался один из психов с грустным лицом. Мне не хотелось, чтобы кто-то обратил на меня внимание, и от нервов стал улыбаться шире. Может, меня не заметят. Примут за своего. Проходя мимо колонны, меня чуть не задел тот спортсмен, и я даже не знаю, радоваться мне от его реакции или нет. Псих просто остановился и присел возле колонны, обхватив руками колени. Его ноги сильно дрожали и даже подскакивали; я заметил, какими синими были кончики пальцев у этого парня. Убедившись в своих мыслях, что я навряд ли смогу ему чем-нибудь помочь, я просто перешёл к самому центру, что был отмечен небольшим круглым столиком с журналом. Приглядевшись, я понял, что это была раскраска, а оставшиеся цветные крошки говорили о том, что недавно здесь лежали карандаши. Но кто же мог их взять и оставить раскраску? Мне было нечем заняться, и перспектива стать художником или хотя бы детективом на пару минут была не такой уж и плохой — нужно было только найти карандаши, или чем тут можно ещё рисовать? Лучше всего было бы спросить. И не было кандидатов на эту роль лучше, чем начитанных психов. Мне действительно думалось, что раз они читают, значит более менее они были в себе. Выбрав первого попавшего в моё поле зрения пациента и медленно приближаясь к тому, я прикидывал его шансы знать, кто же стырил карандаши. Он всё-таки читал, а не смотрел за окружающими, так что нужно было быть готовым к отрицательному ответу. — Привет, ты не видел, кто взял цветные карандаши? — как-то тихо, но после бодрее спросил я у довольно опрятного для психов психа. — Неа, спроси лучше у меня, — ответили мне, не открываясь от безымянной книги. Я стоял ещё минуту, анализируя ответ. Услышав первые слова на меня нахлынуло разочарование, затем надежда, и в конце… Непонимание. Спросить у него? А что я только что сделал? — Ладно… Так ты видел, кто их взял? На этот раз я получил именно тот ответ, который и ожидал, пусть и не совсем в той форме. Читалкин поднял руку и указал пальцем куда-то в сторону и быстро вернулся к чтению. Я не успел проследить за траекторией, но понял, что объект поиска находиться в одной из камер, ибо психов снаружи в той стороне не наблюдалось. В какой-то миг я задумался, а когда нас запустят обратно? Не торопясь, с особой осторожностью я коснулся ручки одной из железных дверей, камеры к которым я отметил как камеры подозреваемых. Трогать её было неприятно. Дверь, пусть и с резким звуком скрипа, поддалась, и передо мной встала необычная картина: возле раковины, нагнувшись, стоял псих в жёлтой рубашке, активно шевелящий руками, как курица, что пыталась взлететь. Его кровать была смещена и стояла криво относительно стен — не параллельно. Я нашёл в себе смелость зайти внутрь, на всякий случай открыв дверь пошире. Приближаясь, я отчётливее слышал звуки чавканья и треска, каких-то щелчков. Пациент не отошёл бы от раковины — я это понял сразу, наступив на что-то скрипучее и не получив от него никакой реакции — пришлось обходить. Благо света здесь было достаточно, пусть перед глазами и маячили пылинки, создающие некий туман и загрязнённость в комнате. Наконец я подошёл достаточно близко, чтобы оценить ситуацию: этот псих из камеры 121 держал в руке красный карандаш — джекпот — и активно грыз его — провал. Нет ничего страшнее, чем отбирать пищу у хищника. По крайней мере я был уверен, что парень просто так карандаш не отдаст. Действовать сейчас было глупо, и я решил осмотреться. Псих не обращал на меня внимание: он продолжал уплетать за обе щеки стержень карандаша, стачивая его всё больше. Рот был цветным, вероятно, не повезло и другим карандашам. Внутри раковины я видел опилки и крошки, сломанные карандаши, а подняв взгляд выше я обнаружил то, за чем и пришёл: целый карандаш! Да ещё и в размере двух штук: синий и зелёный. Они мирно лежали на раковине возле крана, и я поспешил схватить их прежде, чем рука ненасытного опасно опустилась совсем рядом с ними. Момент был напряжённый и я думал, что это разозлит пациента, но нет, тот даже не шелохнулся. С довольным видом я вышел из камеры. Но вновь забеспокоился: а если кому пришло в голову не то чтобы сожрать, но и просто забрать тот журнал с раскрасками? Свой свободный и медленный шаг пришлось ускорить, но не успел я пройти и двух метров, как что-то больно схватило меня за плечи и навалилось всем телом. Перед тем, как встретить очень «мягкий» пол лицом, я успел заметить остановку в бурной деятельности других пациентов в центре: они явно перевели всё своё внимание на меня. В бока что-то больно упиралось и сжималось, кажется, это были ноги. На мне сидели, сгорбившись, и пуская слюни прям совсем рядом с моим ухом — я отчётливо слышал, как они капали рядом с характерным звуком на пол. Попытка встать не увенчалась успехом: мои плечи стиснули так, что я невольно выдохнул в немом крике. — Кы.кырын…дыш.и-и-и, — словно просопело нечто над моей головой; было не трудно догадаться, кто же это. Толпа пациентов стала окружать нас — тихонько, не толкаясь. Краем уха я слышал нарастающий смех одного из них, а так же того мелкого, что даже наблюдая за нами, продолжал зачитывать рецепт пирогов и вякать про свою любовь к сахару. Никто и не думал помогать — все просто смотрели. — Кырыды-ыши-и-и, — не унимался мой «наездник», чуть ли не носом пытаясь найти в моей спине желанное. Было ужасно неприятно, ещё и больно. Я чувствовал себя ещё скованнее, чем когда на меня нацепили смирительную рубашку. Теперь вместо крепких ремней была хватка сумасшедшего и давление со стороны окружающих. Нужно было что-то делать, может, отдать карандаши? Я попытался разомкнуть пальцы, ухватившиеся за две цветные палки, но почему-то мне не хотелось их отпускать. Тогда я со смириением полежал ещё до тех пор, пока не ощутил чьи-то зубы. Навярняка вонючие, сгнившие — очень острые. Видимо, это карандашеед хотел укусить меня за лопатку. От нарушения личных границ меня понесло. Я тут же с силой, ударил психа локтем в бок и перевернулся, стал активно бить ногами поваленное тело. Бил, не жалея, не беспокоясь ни о чём. — Подавись ими! — кинул я в пациента карандаши, а после, опомнившись, подобрал один, что подкатился ко мне обратно. Я поднялся на колени, прям возле тела того парня с цветной рожей, скрутившегося в клубок и закрывшего голову руками. Карандаш в руке я держал очень крепко — подобно ножу или даже шприцу, который я собирался использовать не по назначению. Окружение до это момента меня не волновало, пока в уши не влился хохот, свист и ор. Но орали, конечно, не все. Сейчас толпа больше походила на хоровод, который застрял на одном месте: все прыгали с места на место, шатались и тряслись, кто-то даже приседал и вставал, указывали на нас пальцами. Бросив быстрый взгляд в толпу я уловил знакомые чувства, и на удивление, они совсем были не похожи на те, которые ты чувствуешь, когда находишься весь во внимании окружающих. Нет, на меня просто смотрели. Смотрел Саймон. И то, как он смотрел, отличалось от взгляда всех. Тихоня действительно вёл себя тише и смиреннее других. Мне не хватило духу сделать задуманное, или скорее, меня остановили духовно. Этот сумасшедший мог стать вторым по счету, кого я бы убил карандашом. С лёгкостью поднявшись, я просто растолкал толпу и отошёл на приличное расстояние. Получив такую концовку, толпа словно разочаровалась. Большинство просто разошлось, возвращаясь к делам, но были и те, кто остался. В их числе был некий парень, что смеялся громче всех и продолжал это делать даже когда я оказался в своей камере: его смех эхом отскакивал от мягких стен. Карандаш был благополучно спрятан в тумбочку. Не знаю, как здесь с хранением вещей и вседозволенностью, но это было бы бессердечно отбирать у меня карандаш. «День» — а именно так я решил обозначать этот промежуток, когда нам дают погулять — и не думал заканчиваться. Хоть мне и казалось, что сирена вот-вот завоет, только этого всё не происходило; даже смех весельчака перестал занимать мои уши, как если бы это была некая музыкальная композиция. Я удобно устроился в углу камеры, благо стены были мягкими и более менее тёплыми. Мои ноги свободно лежали и изредка вздрагивали, а я тупо смотрел в стену. Долго я здесь буду? Наверное. А зачем сюда привезли вообще? Мне не сказали. Вообще, не нравится мне эта недосказанность. Я пациент, или зверушка? С каждым днём, проведенным под надзором сотрудников больницы мне всё больше казалось, что второе. Время летело то ли незаметно, то ли слишком медленно — у меня не было часов, чтобы сказать точнее, а окон здесь я не видел. Отчасти то окошко в железной двери его напоминало — точно такое же маленькое как в том фургоне. В какой-то момент я попытался представить проносящийся в нём лес, но сделать из пожелтевшей стены иссиня-черные листья было той ещё задачей. Надоело. Я резко поднялся и открыл ящик тумбочки, куда положил карандаш. Последний же, от неожиданного давления, покатился прямо ко мне в руки. На всякий случай его стоит носить с собой, кто знает, какие ещё едаки тут водятся. Так я и поступил, положив синего себе в карман. Теперь я надеялся провести своё свободное время с другими, а именно — добыть журнал и спрятаться в камере. У меня и в мыслях не было быть с ними дольше десятка секунд — думаю, они были того же мнения, оттого и вели себя отстранённо. Подходя ближе к тому самому столику, в голове всплыл вопрос: а что с охранником? Разве он не должен был остановить небольшое избиение? Я краем глаза, осторожно посмотрел в его сторону — никого не было! Что? Почему! А если бы я всё-таки затыкал до смерти того ненормального? Это в порядке вещей, что-ли? Нас на самом деле держат здесь не как пациентов, а зверушек. Журнал лежал как раньше. Даже пыль успела осесть видным слоем, из-за чего черный контур некой машинки посветлел. В первый раз я особо не разглядывал внутренности, лишь поверхностно оценил раскраску, акцентируя всё своё внимание на отсутствии карандаша. Но теперь, переворачивая страницу за страницей, я всё меньше хотел заниматься раскраской — слишком много деталей, слишком много цветов требовалось для раскраски одной машинки, чтобы получилось красиво. Я бесцеремонно стал вырывать страничку, где был изображён мотоцикл — выбрал именно его, потому что здесь было больше свободного места для творчества. — Ты! Что делаешь! — оборванно спросили у меня сзади, стоило звуку рвущейся бумаги дойти до остальных, — Бумаги мало? Смотри в тумбочке! Дебил! Повернувшись, я невозмутимо сверил заговорившего со мной психа оценивающим взглядом. Ростом он был примерно с меня, даже чуть выше на сантиметров два, безбровый и лысый. Зато глаза маленькие и чёрные с белыми ресницами. На его рубахе висела табличка с номером «101». Он сказал что-то про бумагу в тумбочке, стоит ли ему довериться? А если ему тоже нужны листочки, и нет ничего лучше этого журнала, — он банально хочет меня отвлечь? Последняя версия была раз в десять правдоподобнее, чем доброжелательность этого чудика, ведь я тумбочку до этого раз десять проверял — и ничего. — Нет ничего у меня в тумбочке, — пробурчал я, вернувшись к делу: кривая линия разреза увеличивалась, отделяя страницу от журнала. Лысик недовольно промычал. Опять драка? — Твоё место покажу! — невнятно, что уж говорить про построение предложения, проорал последний. Да. Резкая боль заставила меня наклониться назад — меня схватили за волосы и увели на метр от столика. Я извернулся и со злобой ударил психа лбом, но к сожалению, его голова оказалась крепче и не удержался на ногах только я. Насколько же непривычно здесь было находиться — думал я, смотря на капающие вниз капельки крови, вероятно, из носа. Не то, что в прошлой псих-больнице, там и видок у неё был посовременнее. И пациенты тише. И правила совсем другие… Получив удар ногой по щеке я отлетел в сторону — к одной из колонн, но не долетел. Меня же не мутант ударил какой-нибудь. От осознания, что ещё секунды, и меня начнут жёстко избивать, мне захотелось очень по-быстрому встать и отбежать хотя бы на два метра. Встать то у меня получилось, но отбежать не успел: псих, которого больше хочется назвать каким-нибудь заключённым в тюрьме, набросился на меня сзади и обхватил шею, стал душить. На меня нахлынуло беспокойство за свою жизнь, я даже стал искать выход, пока мои руки отчаянно сжимали чужие. Сирена. Свобода. Боль. Как только нечто громкое залило мои уши, я почувствовал свободу — номер 101 отпустил меня, но осознать этого я не успел и впечатался мордой в пол уже второй раз за день. Пока я медленно приходил в себя, глаза ловили размытые движения. Кажется, это психи разбегались по своим камерам, словно крысы по норкам. Мне тоже следовало, и пришлось сквозь лень подниматься. Я не знал, что следует дальше за этой сиреной, и что будет с теми, кто не успеет зайти в камеру. Перспектива оказаться одним из таких пугала. Путаясь, мои ноги вели меня в нужную сторону, в нужный угол. Спустя минуту ковыляния я уже был там, наслаждаясь отдышкой и покоем — так приятно после бурной активности переводить дух. Сирена замолчала, следом закрылась дверь, практически резко, оставляя шансы выскочить или заскочить обратно. Моё сердцебиение замедлилось в два раза. Я так и сидел, прислонившись к стене рядом с дверью и с наслаждением улыбался. Улыбался не от того, что чуть не умер, ведь мне до такой бессмысленной вещи не было дела. Мои руки мяли криво оторванный листочек с принтом мотоцикла. Миссия выполнена.