Neighbour Miracle

— Макс, возьми таблетки! — эхом разнеслось по коридору следом за звуком закрывающейся молнии на чемодане. — Блять, Дэвид, я помню, не гунди! — раздражаясь больше по привычке, нежели действительно из чистого недовольства, гаркнул Макс, выруливая на кухню, где у них лежала аптечка. Они ехали в сраный лагерь. Макс бы никогда не подумал, что в двадцать четыре будет с нетерпением ждать лета ради детского лагеря. Естественно, они ехали туда работать, а не балду гонять, но сам факт всё ещё отдавался в черепной коробке странным не до конца осознанным призраком мысли. Детей он как не любил, так и не начал, но Дэвид настаивал настолько долго, что в какой-то момент Макс проникся идеей. Даже близко не так же сильно, как Дэвид, там дело попахивало конкретным фанатизмом, но ощутимо. Поэтому сейчас они суматошно бегали по квартире, потому что междугородний автобус уезжал через тридцать минут, а до автовокзала ещё надо было как-то добраться. Они встречались уже два года с небольшим, но из-за того, что съехались значительно раньше, временные границы отношений подстёрлись. Так уж вышло, что, сходу став соседями и только потом преодолев все прелести социальной коммуникации в порядке друзья-объекты-симпатии-партнёры, не пришлось проходить этот безумно неловкий период притирки друг к другу. Не менялось практически ничего и одновременно всё. Больше не нужно было маскировать своё желание дотронуться под неловкие предлоги в духе «прости, не заметил». Можно позволять себе задерживаться рядом, не ища весомую причину, а просто потому что хочется, или прийти в чужую комнату с тетрадями и ноутом, чтобы заразиться деловой атмосферой и заставить себя быть чуть более продуктивным. Стало не обязательно напиваться до стадии всеобъемлющей честности, чтобы решиться что-то сказать или признать, что тебе что-то нравится. А тёплое и нежное во взгляде Дэвида больше не пугало. Наоборот, вызывало какое-то почти детское чувство гордости — так он только на него смотрит. Дэвид был… удивительным. Он был, как жидкость, изгибался и менялся под окружение, утягивал и принимал в своё поле мягко. Дэвид впитывал в себя всё, анализировал и мимикрировал, не изменяя себе. После начала их отношений он стал увереннее — говорил о своих желаниях открыто, не ждал вопроса, чтобы рассказать о чём-то, что его тревожит, с распростёртыми объятиями шёл навстречу чему-то новому и не упускал возможности меняться в лучшую сторону. Однажды он даже пришёл к Максу, весь так и светясь энтузиазмом, с предложением вместе заняться каким-нибудь видом боевых искусств. «Не хочу быть слабым. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что смогу защитить близких в крайнем случае.» — сказал тогда он и Макс поперхнулся воздухом, гадая, за какое такое добро ему это счастье на голову упало. Дэвид был удивительным ещё и из-за того, что считывал черты и неосознанно копировал их, преобразуя в свою личность таким образом, чтобы это вписывалось, как влитое, и не вызывало вопросов у окружающих. Однажды Гвен сказала, что увидела, как Дэвид, давая словесный отпор какому-то утырку, посмотрел на него таким тяжёлым осуждающим взглядом, что невольно напомнил о Максе. И действительно. Дэвид приспособливался к его оскорблениям и подстёбываниям ещё легче, чем до этого. Более того, даже стал на них иногда отвечать. Он заботился ненавязчиво, делая добро скрыто и аккуратно, придумывал хитроумные планы, чтобы невзначай передать свою нежность в мелочах. Но эти мелочи складывались в одну чёткую картинку и Макс, стыдливо морщась, принимал их, мысленно умирая от того количества тепла, которым его одаривали. Периодически всё ещё дёргало с мысли, что он этого вовсе не заслуживает, но Дэвид всегда был рядом для того, чтобы лишний раз доказать обратное. По началу, конечно, возникали «бытовые романтические проблемы», если можно их так назвать. Например, они спали вместе и каждый раз отход ко сну был русской рулеткой — Дэвид по вине Макса регулярно падал с кровати, иногда получал во сне коленкой под рёбра из-за того, что у Макса есть привычка сворачиваться в позу эмбриона, Макс просыпался и не чувствовал руки, потому что рыжая макушка беззаботно провалялась на ней всю ночь. И так далее. Ложась спать, никто из них не представлял, проснутся ли они оба в постели, встанут ли утром без увечий и не проснутся ли среди ночи. В итоге они сдались, перетащили кровати в одну комнату и положили на них огромный слитный матрас. Второй сложностью была разница в росте и Макс проклял бы её на всех языках мира, если бы знал, как. При своей необъятной любви к тактильному контакту Дэвид не всегда учитывал эти сраные двадцать сантиметров и, коротко говоря, у них обоих изрядно болели шеи. В целом учиться принимать и отдавать им пришлось заново. Макс, каждый раз, когда возникало желание дотронуться или сказать что-то, преодолевал внутреннюю борьбу, а Дэвид с трудом отвык от невероятно раздражающей привычки извиняться и утаивать своё недовольство. А ещё Дэвид был до чёртиков настойчивым. Если что-то не давало ему покоя, он не успокоится, пока этого не добъётся, и, естественно, Макс частенько попадал в эпицентр этих стремлений. Так однажды он задался целью отвести Макса к терапевту и заёбывал его до тех пор, пока они не сошлись на условии, что Дэвид и сам обследуется — Макс устал смотреть на то, как часто у него трясутся руки. Когда Максу прописали антидепрессанты, Дэвид насел уже с другой идеей. После одной не очень удачной смены, в которой Макс от всей души набил морду некоему индивидууму, пристававшему к девушке прямо перед стойкой, его уволили из бара, поэтому следовало искать что-нибудь другое. Так, «для его же спокойствия» Дэвид помог устроиться баристой в уютной кофейне неподалёку, якобы, «чтобы лишний раз не смотреть на алкоголь и не искушать себя.» И, на самом деле, пускай Макс никогда не скажет этого вслух, идея оказалась хорошей — работа баристы похожа на деятельность бармена, но возможность не видеть в стельку бухих клиентов не радовать не могла. Да и в коллективе он очень даже прижился. Дэвид же выпустился, пошёл в магистратуру и параллельно подрабатывал в фото-студии. Макс никогда до этого не видел его настолько замотивированным. Над его рабочим столом появилась массивная пробковая доска, вдоль и поперёк усеянная разноформатными фотографиями, от неуклюжих душевных полароидов до качественных портретных снимков на глянцевом А3. Иной раз, приходя домой, Дэвид перебирал папку со свежими работами, вывешивал особо понравившиеся и звал Макса посмотреть, рассказывая, что за удивительный (непременно удивительный) человек изображён на снимках. И, каждый раз глядя на свои портретки, которые любовно были обведены красным маркером в углу доски, Макс пытался не проявлять смущение и потаённую детскую радость, старательно пряча румянец. Вернувшись с упаковкой таблеток в руке, Макс застал Дэвида за запихиванием плюшевого корги в доверху набитый чемодан. С краю из-под не сошедшейся молнии выглядывала клетчатая рубашка. Он посмотрел на эти попытки совершить чудо с подлинным осуждением и подошёл ближе, вытаскивая мягкую игрушку. — Дэвид, Буханка не поедет с нами. — Ну почему? — раздосадованно завыл Дэвид, глядя на него полными сожаления глазами. — Он будет спокойно лежать у меня в вожатской, его никто не тронет. — Если тебе так нужно что-то обнимать во сне, то мы сдвинем кровати. У Дэвида в глазах не скрыто пробежали искорки радости и Макс фыркнул. Не много человеку для счастья нужно. — Но я буду по нему скучать. — Да боже, мы же всего на два месяца едем. — Ну тем не менее! — Либо ты успокаиваешься, либо я беру с собой Эсмиральду. Уверен, из неё будет очень удобно стрелять в ночных дебоширов. — Макс уложил блистер в ладонях, как прицел, шуточно стреляя в стену невидимыми пулями. — Макс, ну одно дело мягкая игрушка, а другое дело оружие. — Ну так оно тоже игрушечное. — Это разные вещи. — Дэвид. — Макс укоризненно посмотрел на него и, позволив себе вольность, быстро чмокнул его в макушку. — Не испытывай моё терпение. Давай, мы и так опаздываем. Дэвид радостно заискрился, улыбнулся своей уничтожающей любой негатив в радиусе десяти километров улыбкой и поспешил защелкнуть молнию. Уже стоя в дверях, Макс обернулся на их квартиру и бегло подумал, что ни о чём не жалеет. Всё будто бы складывалось именно так, как и должно было изначально, словно их встреча была предопределена и все дальнейшие события — поминутно расписаны, как в какой-то сопливой романтической истории. И, вероятно, дальше будет только лучше. — Да не, хрень какая-то. — фыркнул он собственным мыслям и захлопнул дверь. Всё так, как должно быть. То ли ещё будет.