Наследник братвы

Клэр

Я просыпаюсь от комы, вызванной сексом. Я даже не знала, что это такое. Комната затемненная, роскошная, пропитанная сладким, соблазнительным запахом секса. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь, и когда все возвращается ко мне, я рывком поднимаюсь. Но не могу пошевелиться. Мои запястья в наручниках, ноги разведены в стороны и закреплены… чем-то вроде перекладины. Я никогда не увлекалась ничем подобным. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. И все же… Я облизываю губы и вспоминаю вкус его рта, вкус лаймовой водки на наших губах. Я делаю хриплый вдох и стараюсь не шевелиться. Нужно понять, где мой похититель. Мне нужно подготовиться к тому, что он сделает со мной дальше. Мысленно оцениваю свое тело. Я слаба от того, что он сделал со мной, но не ранена. Смотрю вниз, наполовину ожидая синяков или доказательств того, что он сделал, но ничего. Закрываю глаза и слушаю. Звук льющейся воды, затем сильный русский акцент Константина. Я оглядываю комнату, пока мои глаза привыкают к темноте. Полоска желтого света выглядывает из-за дверного косяка. Когда он входит в комнату, его глаза встречаются с моими. Он принял душ, на нем только полотенце вокруг талии. Я пристально смотрю. Никогда не видела такого мужчину, как он, обнаженным. Никогда. Он огромный, но, кажется, на нем нет ни грамма жира. Крепкая мускулистая шея, плечи такие сильные, что я представляю, как он может отжиматься со мной на спине. Помню, как он взял меня под мышку и понес, как ребенка. Татуировки струятся по его шее, плечам, рукам, и когда он поворачивается к столу с чайником в руках, я вижу, что его спина тоже покрыта татуировками. Полотенце плотно облегает стройную талию. Он произносит что-то по-русски, затем вешает трубку. — Итак, ты проснулась, маленькая птичка. Готовы к нашему следующему допросу? Что-то подсказывает мне, что наша следующая «дискуссия» будет вместе с предметами, лежащими на столах и полках — хлысты, цепи, какие-то кожаные нити и маски. — Нет. Его низкий, мрачный смешок заставляет меня дрожать в предвкушении того, что он сделает дальше. Он не удивлен и не рад. Зачем тогда смеяться? Интересно, это звук обезумевшего человека? Он ставит чайник на стол, отбросив полотенце, тянется за чистым комплектом одежды. Я наблюдаю, с беззастенчивым благоговением рассматривая каждый мускулистый, точеный дюйм его тела, прежде чем он оденется. — Нет? — он качает головой, включая чайник. На столе стоит серебряный поднос, которого я раньше не видела. У меня слюнки текут. Боже, я умираю с голоду. — Разве ты еще не поняла, что с тобой случится, если ты ослушаешься? Ослушаюсь? Он что, бредит? С чего он взял, что со мной можно так разговаривать? Да, он похитил меня, связал, потащил в этот клуб и довел до оргазма, когда я умоляла его остановиться. На данный момент он обращается со мной так, будто я принадлежу ему. Может быть, он думает, что это действительно так. Он ведет образ жизни, столь чуждый мне, и я имею в виду не только Братву. Я не знаю, чего ожидать. Мне это не нравится. — Голодна, маленькая птичка? Желудок урчит, как будто хочет предать меня. Когда я вспоминаю, как он давал мне попить… решаю, что, возможно, в конце концов, я не так уж и голодна. Я отворачиваюсь и не отвечаю, но ему это не нравится. В следующее мгновение кровать скрипит, прогибаясь под его весом, и его пальцы обхватывают мою челюсть. — Тебе не мешало бы помнить свое место, Клэр, — говорит он своим глубоким голосом с оттенком русского акцента, который у меня всегда ассоциируется с опасностью. — Если ты ослушаешься, я накажу тебя. И я не всегда буду так добр, доводя до оргазма. Он и раньше угрожал наказанием, и маленькая сумасшедшая часть моего мозга испытывает одновременно любопытство и ужас. Я никогда до конца не осознавала, что кульминация может быть болезненной и карательной. Полагаю, что, как и любой аппетит, чрезмерное употребление вызывает дискомфорт. — Теперь, — говорит он, как будто мы со всем разобрались. — Я задал тебе вопрос. Отвечай, или я перекину тебя прямо через колено, чтобы научить хорошим манерам. Ох. Вот что он сделает. — Я не голодна, — у меня снова урчит в животе. — Врешь, — его глаза сужаются. Потянувшись к стоящему рядом блюду, он поднимает дымящуюся кружку и помешивает. Я завороженно смотрю, как его большие, испачканные татуировками пальцы достают чайный пакетик, затем кладут его на маленькую тарелочку. Он удивительно нежен для такого крупного, грубого мужчины. Я смотрю, как струйка чая рисует узор на крошечном блюдце. Он поднимает маленький стальной графин и наливает в чашку молоко, затем делает большой глоток, прежде чем удовлетворенно вздохнуть. — Ах. Замечательно. Поговори с папочкой о пойле, которое в тюрьмах Пустоши называют чаем, — в его тоне появилась резкость. Я действительно хочу, чтобы он перестал упоминать моего отца. У меня слюнки текут, когда он кладет толстый кусок сыра на ломтик хрустящего хлеба. Это выглядит восхитительно. Его глаза закрываются, когда он откусывает. Он жует, глотает, затем вытирает рот салфеткой. Я немного удивлена его хорошими манерами. — Вкусно. Там бутерброды, мясо-овощная закуска, горка оливок, виноград и ягоды. Похоже, это место, в грязном подбрюшье Пустоши, служит только для того, чтобы сбивать людей с толку. Или, может быть, во всем виноват Константин. — Шикарная еда для такого парня, как ты. Я почти теряю сознание от голода, живот гложет меня. Уголок его губ приподнимается. — Что ты на самом деле знаешь обо мне, Клэр? Я ценитель изысканных вин и сыров. — Возможно. И ты говорил, что твоя мать была кондитером. Похоже, ее изысканная выпечка была не единственным деликатесом, к которому у тебя появился вкус. Он наклоняется и убирает прядь волос с моего лба. Нежное прикосновение нервирует, это так на него не похоже, но я помню, как он защищал меня перед другими. Похоже, Константин — сложный человек. — У меня есть вкус ко многим прекрасным вещам, — говорит он низким, скрипучим голосом. Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле. Он теплый и мозолистый, но прикосновение такое интимное, что дрожь страха пробегает по спине. Удерживая мой пристальный взгляд, он проводит большим пальцем по краю моих губ. Я хочу поцеловать его. Не знаю, почему. Он обхватывает мое лицо ладонями, но его глаза ничего не выражают. — Зачем моему отцу подставлять тебя? Я лежу здесь в постели, голая, в его власти, и не буду болтать о сыре и оливках. Он садится прямее, мгновенно напоминая о дисбалансе сил. — Значит, ты мне веришь? — Не думаю, что ты лжешь. — Ты не думаешь, что я лгу, но не можешь сказать, что веришь мне? — Почему я должна верить человеку, который сбежал из тюрьмы и похитил меня, а не человеку, который меня вырастил? Мне нужно больше доказательств. Еще хоть одно. Было слишком много правды в тоне его голоса, когда он угрожал мне, держа за шею. Я не уличила его ни в одной лжи. Может, он и не врет, но мне нужно гораздо больше объяснений. Его глаза задерживаются на мне на долгие мгновения, прежде чем он отвечает. — Потому что я защищаю тебя. — Почему ты защищаешь меня? — шепчу я. Качаю головой. Мне достаточно ясно, что если бы его подставили, он бы захотел выйти на свободу. Очевидно, что у него есть для этого власть и связи. Также ясно, что я была для него легкой мишенью, которую он мог использовать, чтобы выбраться, и он, по крайней мере, изначально верил, что я имею какое-то отношение к заговору против него. Но непонятно, почему он вообще заботится обо мне. Он не отвечает на мой вопрос. — Я нехороший человек, Клэр. Сказав наоборот, я бы солгал. И я говорю тебе правду: твой отец — лжец, и он причинил бы тебе боль. Женщина, с которой я был помолвлен, умерла из-за него. Почему, не знаю, — он наклоняется ко мне. — Но выясню. И тебе будет намного, намного легче, если ты поможешь, а не будешь мешать. Это своего рода предложение. Он хочет знать, можно ли на меня положиться. Сначала я не знаю, как ответить, потому что мне нужно узнать больше информации. Но я также голая и привязана к кровати в каком-то секс-клубе, так что вряд ли я в состоянии о чем-то договариваться. — Ты просишь предать моего отца. — Я не просил тебя никого предавать. Я прошу тебя помочь мне найти ответы. — Но ты будешь требовать от меня чего-то, и используешь то, что сможешь найти, чтобы добраться до него. Ты убьешь его. Сначала он не отвечает, но и не отводит взгляда. Он наклоняется ближе ко мне, опираясь на руку. Я чувствую аромат мыла. И этот аромат творит неожиданные вещи с моим телом. Я с трудом сглатываю. Дыхание затрудняется. Пульс учащается. — Убийство для него будет милосердием, Клэр. Он не станет его убивать. Сначала помучает. Я смотрю на него, разинув рот, не зная, что и думать. Мой разум загроможден мыслями. Если то, что он говорит, правда… Хотя у него нет доказательств вины моего отца, а у меня нет доказательств его невиновности… Мой отец убил невинную женщину. Жестоко. Это непростительный грех, за который он заслуживает наказания. Я не могу сравнить своего отца — элиту, которая играет в гольф по выходным, — с человеком, стоящим за убийством. Он носит носки с рисунком ромбиков. Этого не может быть. Этого не может быть. Но зачем еще Константину настаивать на своей невиновности? Зачем ему вытаскивать меня из тюрьмы и предполагать, что я в сговоре с отцом? Я не могу так легко сдаться. Я не должна верить тому, что он говорит. — Как твой отец относится к тебе, Клэр? Я смотрю на него, удивленная вопросом. — Что? — Он причиняет тебе боль? Или ты для него особенная? Я отвожу взгляд. Мне не нравится эта тема разговора, но сейчас нет смысла вести себя как мама. Если бы руки не были скованы, я бы пожала плечами. Я стараюсь казаться беспечной. — Он неплохой отец. Он не… причиняет мне боль. Ну, во всяком случае, физически. Смертельное спокойствие овладевает Константином. — Как он причинял тебе боль? — Ну, он просто… многого ожидает от меня. Я должна выглядеть идеально, вести себя безупречно. Я должна была получать отличные оценки, водить красивую машину. Все, что меньше совершенства, портит его репутацию, и не раз он упрекал меня в том, что я не такая дочь, какую он хочет. К удивлению, у меня в горле встает комок. Я ненавижу думать об этом. Я годами ходила к психотерапевту, чтобы справиться с этим, но, по-видимому, просто похоронила всё. — Понимаю. Так вот почему ты скрывала от него свою работу. Он бы никогда не одобрил, если бы его идеальная дочь запятнала себя работой в тюрьме. Значит, он мне верит? Я киваю. — Да. Почему ты хочешь это знать? — Если он и тебе причинил боль, я вспомню об этом, когда доберусь до него. Я пристально смотрю на него. Он бы… отомстил за меня? Я не знаю, как реагировать. Пытаюсь подавить зевок, измученная всем, что произошло. Константин переводит взгляд на кандалы над моей головой. — Трудно спать в наручниках. Я могу снять их, но если ты попытаешься сделать что-нибудь хотя бы отдаленно глупое, я свяжу тебя и отшлепаю. Понятно? Волна страха пронзает меня. У меня нет ни малейшего сомнения, что он так и сделал бы. Я киваю. — За этой дверью находятся трое вооруженных людей. Они все подчиняются моему приказу. Я заплатил хорошие деньги за хороший ночной сон, и ждал чертовски долго, чтобы рисковать этим. Я снова киваю. — Сначала поешь. Я открываю рот и позволяю ему покормить меня. Сочные сыры, маленькие кусочки изысканных бутербродов и оливки, а затем вода, которую он милостиво подносит к моему рту. Я отворачиваюсь от его руки, когда напиваюсь, и он не настаивает. Когда заканчиваю есть, он расстегивает наручники, и мои запястья освобождаются. — Мне нужно в ванную. — Я пойду с тобой. Я корчу гримасу, но он только посмеивается. — У тебя может быть определенная степень уединения, маленькая птичка, но не думай, что я тебе доверяю. Я заставляю себя встать и разминаю ноющие конечности. Отдала бы половину своего наследства за массаж. Я в ярости после всего, что произошло, поэтому бросаю через плечо: — Ты сбежал из тюрьмы, засунул меня в какой-то отсек для побега, отвез меня на отвратительную скотобойню, затем допрашивал меня, и это ты мне не доверяешь? Ахаю, когда его ладонь так сильно ударяет меня по заднице, что я чуть не спотыкаюсь. Я таращусь на него, разинув рот, но он стоит позади меня, явно готовый нанести еще одну затрещину, если я заговорю в ответ. — Следи за своим тоном, птичка. Будешь делать то, что тебе говорят. Мои щеки пылают. Я иду в ванную как на иголках, боясь того, что он сделает со мной дальше, но он только следует за мной и ждет за дверью. Я смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепаны, макияж давно поблек. У меня круги под глазами и маленькие красные отметины на плечах и груди, вероятно, от того, что меня заковали в цепи и таскали повсюду, как тряпичную куклу. Я выгляжу дикой и напуганной. Мне это не нравится. Выпрямляюсь, брызгаю водой на лицо и провожу пальцами по волосам. Мои родители, должно быть, в бешенстве. Не могу себе представить, через что они проходят. Но если папа сделал то, что сказал Константин… возможно, он боится по совершенно другой причине. Мне нужно поспать. Забыть о прошедшем. Подумать о том, что делать дальше, и подготовиться к тому, что сделает Константин. Я закрываю дверь, выпрямляюсь и иду обратно в его логово.