Наследник братвы

Константин

Придется оставить свою маленькую птичку в клетке, пока я занимаюсь кое-какими делами. Ее тщательно охраняют трое моих солдат, но все же я испытываю странное чувство неловкости, покидая ее, даже после того, как рявкнул на Юрия по пути из клуба: — Никто не заходит в мой номер и никто не выходит. Не разговаривай с ней. Не смотри на нее. Держите эту дверь запертой. — Да, босс, — смиренно ответил Юрий. Мысль о Клэр — с растрепанными волосами, сонными глазами и обнаженной в этой смятой постели — постоянно у меня в голове, пока я встречаюсь с Эммануэлем, чтобы узнать о состоянии каждого из моих многочисленных предприятий. Эммануэль — мой двоюродный брат и один из моих самых близких друзей. Наши отцы — братья. Дядя Иво совсем не похож на моего отца. Он любит еду, вино и женщин — обычно в таком порядке. Он любит шутить о том, как приятно быть младшим братом, не имея никаких обязанностей лидера и всех сопутствующих наград. «Больших наград, — дразнил он моего отца, — Но я все равно единственный, у кого есть время наслаждаться ими». Эммануэль такой же непочтительный, как и его отец, и один из немногих людей, которые действительно могут меня рассмешить. Он хороший авторитет, на которого я всегда могу положиться — до тех пор, пока он не переусердствует. Как и отец, Эммануэль любит слишком часто пробовать товары преступного мира. Эммануэль внешне похож на свою мать — худощавое телосложение, темные волосы, темные глаза, землистый цвет лица. Хотя он высокий и довольно симпатичный, женщины его не любят. Рокси он никогда не нравился — вероятно, он отпускал слишком много шуток в ее сторону. «Он просто слишком много болтает», — говорил я ей. Прямо сейчас он говорит со скоростью мили в минуту: — Копы повсюду ищут тебя. Они ворвались в казино на улице Блек и разбили кучу игровых автоматов. Я стискиваю зубы, взбешенный расходами на починку этих машин. Шеф Парсонс стал чертовски смелым, если приказывает своим офицерам атаковать мое казино. С другой стороны, он уже был чертовски смелым, когда помогал Валенсии подставить меня. Признание Клэр в том, что ее отец лично дружит с Парсонсом, меня не удивило — сфабрикованные доказательства были слишком вескими. Это заговор, который идет до самого верха, как говорится. Но с какой целью? До моего союза с ирландцами я бы сказал, что Коннор Магуайр был моим врагом номер один. Он тот, кто больше всего выиграл бы, если бы меня бросили в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Но думаю, он был доволен нашим соглашением. И ни за что на свете не допустил бы, чтобы его любимая дочь была убита в качестве сопутствующего ущерба. Мне не нужны яростные попытки убийства от ирландцев, чтобы понять: они действительно чертовски взбешены тем, что Рокси мертва. Кстати, об этом… — Ирландцы тоже ищут тебя, — говорит Эммануэль. — Они рассказывают всем, что хотят вырезать твое сердце и скормить его Чопперу. Чоппер — питбуль Рокси. — Ни за что эта паршивая дворняга меня даже не оближет, — рычу я. — Я ненавидел эту гребаную собаку. — Тебе не понравилось делить с ним постель? — Эммануэль хихикает. — У него дыхание хуже, чем у тебя, — говорю я Эммануэлю. — Плюс, чертовски странно, что он даже не залаял в ту ночь, когда убили Рокси. Ни хрена не сделал, чтобы спасти ее. Плохая сторожевая собака вообще никуда не годится. — Да, это странно, — говорит Эммануэль, без особого энтузиазма обсуждая эту тему. Все мои люди поддерживают меня. Но иногда я думаю, что один или двое из них, возможно, на самом деле не верят, что я невиновен. Например, прямо сейчас, что-то в тоне Эммануэля заставляет меня думать, что он считает, будто Чоппер не атаковал, потому что знал нападавшего… — Назначь встречу с Магуайром, — говорю я. — Нам нужно покончить с этим дерьмом. Я не убивал Рокси, и хочу выяснить, кто сделал это также сильно, как и он. Эммануэль приподнимает одну темную бровь. — Не знаю, согласится ли он на это, — говорит он. — А если да… то лишь для того, чтобы достать тебя. — Все равно сделай это, — приказываю я. Дальше я планировал проведать своего отца, но меня не покидает ноющее ощущение, что я больше не должен оставлять Клэр одну. Я возвращаюсь в «Империю» и практически бегом поднимаюсь по лестнице в номер. — Она все еще там? — говорю я Юрию. — Конечно, — говорит Юрий, сцепляя свои покрытые татуировками руки перед собой и нервно поглядывая на дверную ручку. Я врываюсь в комнату, пугая Клэр, которая стоит у окна и смотрит вниз на скучный вид парковки. — Думаешь выпрыгнуть? — говорю я. — Или вышвырнуть кое-кого, — отвечает Клэр, хмурясь и скрещивая руки на груди. Ха. Она немного воспряла духом за тот час, что меня не было. — Ты не сможешь пошевелить ни одним моим пальцем, если я не захочу, — говорю я. — Думаешь, что можешь делать со мной все, что хочешь, только потому, что ты выглядишь, как горилла, — рычит Клэр. — О, я не думаю. Я уверен в этом. Клэр так зла, что все ее тело одеревенело. — Какие сейчас у тебя планы на меня? — требует она. — Ты идешь со мной. — Куда? — В дом моего отца. Это, кажется, удивляет ее. Ее плечи непроизвольно опускаются, а рот открывается в комичной маленькой форме буквы «о». — У меня нет чистой одежды, — заикается она. — Вот. Я бросаю сверток с одеждой прямо ей на грудь. Она легко ловит одной рукой. Разворачивая выцветшую футболку и джинсы, она слегка хмурится. — Они принадлежали… — Нет, — говорю я резко. — Это одежда сестры Юрия. Ревнует? Неужели ей не нравится идея носить одежду женщины, которая имела для меня значение? — Ох, — говорит Клэр с облегчением и слегка смущенно. Я бы никогда не одел Клэр в одежду Рокси. Я уже чувствую, что Рокси — это злой призрак, который следует за мной, куда бы я ни пошел. Знаю, что она не сердится на меня. Если духи вообще существуют, Рокси была бы единственным существом на этой планете, которое наверняка знает, что я ее не убивал. Ну, она и Чоппер. И тот, кто черт возьми, это сделал. Тем не менее, эта взбешенная маленькая ирландка не успокоится, пока человек, ответственный за ее смерть и смерть нашего ребенка, дорого не заплатит за свое преступление. Чем кровавее и продолжительнее будут его страдания, тем счастливее будет Рокси. Клэр натягивает джинсы, носки, футболку и кроссовки, которые так услужливо предоставил Юрий. Я не могу сдержать улыбку — сестре Юрия всего пятнадцать лет, а на футболке красуется ярко-розовая обложка альбома K-Pop. — Ты серьезно? — говорит Клэр. — Либо так, либо можешь пойти голой, — говорю я. — Уверен, ты поняла, какой вариант мне нравится больше. Вспыхнув, Клэр засовывает ноги в кроссовки и следует за мной. Честно говоря, она выглядит довольно мило в футболке, и эти джинсы прекрасно облегают ее задницу так, как никогда не смотрелись бы на подростке. Меня не интересуют подростки — мне нравятся женщины с фигурой. У Клэр больше изгибов, чем на автостраде. Я бы хотел провести своим языком по каждому дюйму. Однако сейчас на это нет времени. Я отвожу ее в богато украшенный дом моего отца в стиле рококо на окраине Блэквуд-парка. Этот район величественных особняков находится менее чем в семи минутах езды от Уоррена, но с таким же успехом я мог бы переехать в другую страну. В Пустоши богатство и власть находятся всего в нескольких улицах от крайней нищеты. Мой отец балансирует на грани; вторгается на вечеринки элиты, когда это соответствует его целям, но чувствует себя более комфортно среди отчаявшихся и развращенных — людей, которые перережут тебе горло за пятьдесят долларов в темном переулке. Мой отец — это воплощение безжалостной жадности. Он всегда готов сделать что угодно, лишь бы получить желаемое. Раньше он мог достигать своих целей с помощью кулаков. Он был таким же массивным и жестоким человеком, как и я, свирепым бойцом, известным как Дантист за количество зубов, которые выбил у людей изо рта. Я учился у лучших. У меня мог бы быть тот же псевдоним, но немного по другим причинам… Люди боялись и обожали его. Иногда, пьяным в стельку, он боксировал с ними ради забавы. Это эффективный способ напомнить даже самым смелым новичкам, почему он на вершине. Но однажды в Москве его подстрелила толпа армян, проезжавших мимо. Он получил восемь пуль, включая ту, что застряла у основания его позвоночника. Остальные семь выстрелов едва ли причинили ему неудобства. Но последняя пуля разорвала спинной мозг. Оправиться от этого невозможно. С тех пор он прикован к инвалидному креслу, не может стоять, ходить и даже трахаться. Как вы можете себе представить, это не улучшило его темперамент. Я наследник его империи, второй в команде. И тот, кто посадил меня за решетку, скорее всего, чертовски хорошо это знает. Тот, кто организовал эту подставу, с таким же успехом мог быть врагом моего отца. Они знают, что я его преемник. Черт, они могли даже знать о беременности Рокси. Мы сообщили только нашему внутреннему кругу, но ни один корабль не застрахован от утечек. Если они хотели покончить с линией Рогова, они были чертовски близки к достижению своей цели. Мой отец знал о ребенке. Он не сказал мне ни единого слова утешения. Это не в его стиле — я никогда не слышал от него нежностей или даже комплиментов. Тем не менее, потеря внука должна быть каким-то образом отмечена. Обида до сих пор гложет меня, даже после всех этих месяцев. Я не рад вернуться в этот дом. На самом деле, я презираю его. Единственное, что я не ненавижу в этот момент — это женщина, вылезающая из машины позади. Клэр с благоговением смотрит на раскинувшийся фасад дома, хотя она, должно быть, привыкла к особнякам более величественным, чем этот. Ей, наверное, интересно, чем интерьер дома гангстера отличается от того, что она видела раньше. Она следует за мной внутрь, оставаясь очень близко и слегка позади моей правой руки, как удаляющаяся тень. Мне нравится, как она цепляется за меня. Я на мгновение останавливаюсь в прихожей. Конечно же, она тоже останавливается, как хорошо обученная собака, которую заставили повиноваться. Мой член напрягается в штанах. Я бы хотел научить ее столькому… Но на данный момент вырисовывается менее приятная встреча. Я веду ее прямо в кабинет отца. Поскольку я провел взаперти большую часть полугода, можно подумать, что отец мог бы немного обрадоваться моему возвращению. Вместо этого он едва поднимает взгляд от раскрытой бухгалтерской книги на столе, лишь бросив мимолетный взгляд, а на Клэр — тяжелый, мрачный, прежде чем написать еще несколько строк, а затем отложить ручку. Он говорит: — Это дочь Валенсии? — Да. — Что ты планируешь с ней делать? — Использую ее, как рычаг давления, — отвечаю я. Отчасти это верно. Но у меня много других планов на Клэр, прежде чем я верну ее семье… Мой отец, кажется, догадывается о чем-то подобном, потому что прищуривает свои бледно-голубые глаза, глядя на меня, его верхняя губа кривится в презрительной усмешке. — Похищение было… импульсивным, — говорит он. — Это привлекло слишком много внимания со стороны копов. — Они бы все равно искали меня, — говорю я. — Валенсия бросил бы меня в эту гребаную дыру только для того, чтобы позволить снова сбежать. — Он разбил восемь наших игровых автоматов, — говорит отец. — Надо послать ее мизинец, напомнить ему следить за своими гребаными манерами. Клэр прислоняется ко мне так близко, что я чувствую, как ее мягкие груди прижимаются к тыльной стороне моей руки, и даже чувствую трепет ее сердца, когда она смотрит на моего отца широко раскрытыми от ужаса глазами. Мой собственный желудок совершает долгий, неприятный переворот при мысли о том, что я прижимаю запястье Клэр к столу, а один из людей моего отца замахивается тесаком на ее руку. У Клэр красивые руки — кремового цвета, с полупрозрачными ногтями и длинными элегантными пальцами. Никто, блять, ни за что их не тронет. И любую другую часть ее тела. Она моя, я могу делать с ней все, что захочу. Моя и ничья больше. — У меня есть для нее лучшее применение, — коротко говорю я. Отец молчит, выражение его лица осуждающее. — Сегодня вечером в Яме будет бой, — говорит он. — Там будет Илья. Илья — своего рода брокер. На самом деле, он сыграл важную роль в заключении союза между нами и кланом Магуайров. Как ни странно, до него было чертовски трудно дозвониться с тех пор, как меня бросили в тюрьму. Он может уклоняться от моих телефонных звонков, но не от моей руки на его горле. — Отлично, — киваю я. — Я тоже. С этими словами я сжимаю запястье Клэр и вытаскиваю ее из офиса. Я чувствую ее облегчение, когда мы покидаем суровое присутствие моего отца и гнетущий мрак дома, заваленного произведениями искусства, коврами, скульптурами и мебелью. Гангстеры всегда переусердствуют с украшениями. Стремление превратить незаконное богатство в показные вещи слишком сильно. Вазы и картины — это атрибуты законной жизни, вернуть которые труднее, чем кучу наличных. — Значит, ты не отрежешь мне мизинец, — тихо говорит она, как только мы выходим из дома. — Нет. Она делает паузу, затем спрашивает: — Почему? Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в ее большие темные глаза, которые смотрят на меня не с большим страхом… а с неподдельным любопытством. Эта чертова сумасшедшая маленькая психиатричка… не может перестать анализировать меня ни на секунду. — Потому что не хочу, — грубо говорю я. Затем добавляю: — У меня есть гораздо более интересное применение для этих рук. Заявление звучит грубо, как угроза. Клэр не отшатывается. На самом деле, ее тихий выдох несет в себе нечто большее, чем облегчение — может быть, намек на предвкушение. Она молчит, следуя за мной в машину. Затем спрашивает: — Что случилось с твоим отцом? — Застрелен соперниками, — говорю я. — Когда? В Москве? Я киваю. Почти сразу же, как мой отец встал на ноги — фигурально выражаясь, конечно, — он начал брать меня с собой на работу. — Он хотел, чтобы я был его глазами, ушами, ногами, — говорю я. — Он был параноиком. Думал, что среди его людей есть «крот». Кто-то предупредил армян о том, где он будет в тот день, когда они проезжали мимо Даниловского рынка в своем «Кадиллаке» с открытым верхом, выпуская пули из двух пулеметов. Физическая неспособность сводила его с ума. Ему нужен был кто-то, кто выступал бы вместо него. И хотя я еще не достиг своей полной силы или роста, он знал, что скоро это произойдет. — Сколько тебе было лет? — спрашивает Клэр. — Двенадцать. Она в ужасе отшатывается. — Я уже был почти метр-восемьдесят, — говорю я, как будто мой разум вырос вместе с телом. Как будто внутри я все еще не был ребенком. — Он вложил мне в руку пистолет. Начал обучать своему бизнесу — сначала основам вымогательства. Затем он водил меня в публичные дома, притоны для наркотиков, на склады, где он ломал коленные чашечки людям, которые задолжали ему. Клэр в шоке. Ее реакция пробуждает что-то внутри меня. Я слышу свой голос, срывающийся с моих губ без раздумий. Говорю ей то, что сам считал хорошим бизнесом, хорошим воспитанием. — Мне было еще двенадцать, когда он сорвал мою вишенку, — говорю я. — Не секс — это произошло год или два спустя с одной из его шлюх. Нет, он хотел преодолеть один большой барьер криминального мира, сказав, что чем скорее я преодолею его, тем лучше. Он хотел, чтобы я убил человека. Прелестные, бледные руки Клэр сжимаются на коленях. Она внимательно наблюдает за мной, но не говорит ни слова, чтобы прервать или обескуражить меня. — Он ждал хорошего кандидата. Кто-то из соседей стал стукачом. Его привели на тот же склад, где пол уже был в пятнах, где в мусорных контейнерах на заднем дворе часто хранились части тел, завернутые в черные мешки для мусора. Мужчина был худым, ниже меня ростом, но взрослым, с морщинами вокруг глаз и редеющими волосами. Он был в ужасе. Я никогда не видел, чтобы взрослый мужчина умолял и плакал. Он скулил, как маленькая девочка, рыдал, предлагал нам все, что угодно, если мы сохраним ему жизнь. По правде говоря, он вызывал у меня отвращение. Клэр наблюдает за мной, ее грудь едва поднимается и опускается в такт дыханию. — Отец сказал: «Пристрели его». Я навел пистолет. Нажал на спусковой крючок. Я был удивлен, какую маленькую дырочку это проделало в его груди. Думал, что он не умер, и мне придется сделать это снова. Но он упал вперед через несколько секунд. Клэр наконец выдыхает, долгий, хриплый звук, мало чем отличающийся от последнего вздоха умирающего человека. Я отчетливо помню этот звук. А также потертые ботинки. И у него была царапина на подбородке, как будто он порезался, когда брился тем утром. — Ты был ребенком, — говорит Клэр. — У тебя не было выбора. Я смотрю ей в глаза, не дрогнув. — У меня был выбор, — говорю я. — На спусковом крючке был только мой палец. Голова Клэр почти незаметно покачивается. — Ты его ненавидишь? — спрашивает она. Она имеет в виду моего отца. — Конечно, нет. Она слегка хмурится. — Ты сказал, что мой отец лжец и убийца. Что он виноват в смерти Рокси. — И что? — Разве твой отец не такой же? Я фыркаю, заводя двигатель машины. — Это не битва добра со злом, Клэр. Нет добра и зла. Здесь либо кто-то со мной, либо против меня. Можешь догадаться, на чьей стороне твой отец. Но я даю тебе шанс быть со мной. Потому что ты не хочешь стоять рядом со своим отцом, когда я вышибу ему мозги.