Наследник братвы

Клэр

Надо было подумать дважды, прежде чем доверять ему. Нужно было догадаться, что он будет использовать меня, и есть причина, по которой он забрал меня с собой из тюрьмы. Я знаю, что он способен на невыразимую жестокость. Я видела это собственными глазами. Я знаю, что он планирует еще больше. И все же… Когда он так на меня смотрит… с этим блеском в глазах, будто я особенная, я начала верить, что это правда. Когда он обнимал меня… с яростным чувством собственничества, я начала верить, будто что-то значу для него. Я никогда раньше не чувствовала подобного. Я надеялась, мечтала и желала гораздо большего. И сделала то, чего никогда не делала. Заткнула мозг и слушала сердце. Я никогда не позволяла управлять эмоциям, и не собираюсь начинать. — Садись на байк, — рычит он голосом, все еще искаженным гневом. Я надеваю шлем на голову. — Окей, — огрызаюсь я. Я хочу заорать, чтобы он отвез меня домой, где я смогу залечить свои раны, пока не вспоминаю, что мы не на свидании. Его глаза прищуриваются, когда он держит байк для меня. Я перекидываю ногу и скрещиваю руки на груди. Немного покачиваюсь, но он быстро поправляет. Я расслабляюсь, когда байк привыкает к моему весу. — Ты поедешь или как? — мой голос дрожит от гнева. Он бросает на меня предупреждающий взгляд, будто говоря не давить на него слишком сильно. Была бы я умнее, то сделала то, что мы в академических кругах называем деэскалацией. Вспоминаю эту фразу в своем учебнике. Деэскалация — акт уменьшения интенсивности конфликта или потенциально насильственной ситуации. Я до сих пор вижу образы полицейских, служб быстрого реагирования и медицинского персонала, деэскалирующих ситуацию. Я до сих пор слышу, как мой профессор напоминает нам, как важно при общении с психически больными или обезумевшими людьми сохранять хладнокровие, спокойствие и собранность, так сказать, не подливать масла в огонь. Но все мои тренировки, мой опыт и мое образование сейчас ничего не значат, и я, кажется, не могу совладать со своим гневом. Воздух между нами потрескивает, наполненный электрическими искрами. — Ты собираешься просто стоять там и сердито смотреть на меня? Я не знаю, как управлять этой штукой, и сильно сомневаюсь, что он самодвижущийся. Самодвижущийся? Боже, о чем я вообще думаю? Его спина напрягается, и сначала он не реагирует. Когда мне надоедает, что он молчит или что он там, черт возьми, делает, и я открываю рот, он открывает свой и начинает говорить. — Нет, не буду. — Тогда почему застыл? — огрызаюсь я, моя кровь закипает. Мускул дергается на его челюсти. Мое сердце непроизвольно колотится. — Пытаюсь решить, нужно ли мне перекинуть тебя через колено прямо сейчас, или подождать, пока мы не доберемся до безопасного места. У меня отвисает челюсть, и я смотрю широко раскрытыми глазами. Я хочу протестовать, но не знаю, что сказать или как реагировать. Он говорит это так… обычно. Как будто отшлепать мою задницу — это обязательная деталь, вопрос только в том, где и когда. — Извини? — я, наконец, бормочу, лихорадочно оглядываюсь, вдруг, кто-то увидел или подслушал нас. — Я не помню, чтобы соглашалась на… — Теперь у меня есть ответ, — удерживая байк ровно, он осторожно перекидывает ногу и занимает свое место передо мной. Заводит двигатель, набирает обороты. Я сжимаю ноги вместе, чтобы остановить вспышку эротического желания, но это безнадежно. Мотоциклы заводят меня. Константин заводит меня. Угроза порки заводит меня. К черту мою жизнь. — Какой ответ? — спрашиваю я, но как только спрашиваю, ветер заглатывает мои слова и развевает волосы. Вопреки здравому смыслу, я обнимаю его за талию, удерживаюсь на месте. Двигатель урчит, как жеребец. Между гудением у меня между ног, его крепкой, мускулистой спиной, прижатой к моей груди, и страхом перед тем, что случится, когда эта поездка закончится, я чувствую себя чертовски неловко, когда он сворачивает на подъездную дорожку к дому, который кажется мне смутно знакомым. Он останавливается и глушит двигатель. Тишина эхом отдается вокруг нас. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь определить наше местоположение, но здесь слишком темно. — Где мы? Он хмыкает в ответ, как будто ожидая, что я просто приму это. Никаких объяснений. Никаких рассуждений. Все это — то, как он ведет себя, как он разговаривает, как он принимает решения, не задумываясь, — напоминает мне о том, кто он такой: человек, который привык к лидерству и не знает другого пути. Человек, который привык к ответственности. Человек, привыкший быть главным. Вот кто он есть, вплоть до самых кончиков пальцев ног. И по какой-то причине это понимание немного рассеивает меня. — Аккуратнее, птичка. Надо слезать осторожно, чтобы не пораниться, — в одну минуту он выплевывает приказы, которые трудно проглотить, в следующую он нежен и осторожен со мной. Я смотрю, как он переводит мотоцикл в нейтральное положение и держит его ровно, чтобы я могла слезть. Я держусь за его плечи, чтобы не упасть, прежде чем перекинуть ногу через борт. Даже сейчас он не хочет, чтобы я упала или поранилась. Даже сейчас он присматривает за мной. И внутри мне становится грустно. Я не знаю, что будет с Константином. Я не знаю, куда мы пойдем дальше. Когда думаю о том, что его поймают и потащат обратно в Десмакс, у меня желудок сжимается в узел. А еще понимаю, что если его поймают и запрут за решетку — это будет счастливый конец по сравнению с другими исходами, с которыми он может столкнуться. Только когда мы оказываемся на полпути к дому, я понимаю, где мы. В детстве с родителями мы были здесь на набережной, тут недалеко родительский дом. Папа любил отдыхать тут на случай, если ему нужно будет быстро вернуться, а мама боялась длительных перелетов, так что для них это было легкое решение. Я почти говорю ему, что мне знакома эта улица. Не уверена, что мы останавливались именно в этом доме, но точно близко. И тут до меня доходит, что он знает, где мы. Он специально выбрал это место. Хотя он, возможно, и не знает, что я отдыхала здесь в детстве, он хорошо осведомлен о том, как близко живут родители. И теперь, со всеми сомнениями, с печалью о том, кто он такой, это тяжело давит на меня… Я хочу вернуться домой. Я снова хочу в свою кровать. Я хочу вернуться к тому, кем я была до всего этого: сильной, независимой женщиной, которая знала, чего она хочет и куда идет по жизни. Но это невозможно. Теперь я не стану прежней. А правда ли я хочу возвращаться к прошлому? Дело моей жизни — помогать другим научиться справляться с психическими заболеваниями, научиться справляться с травмами, но сейчас я даже себе не могу помочь. Склонив головы, мы быстро идем к входной двери. Он проводит пальцем по цифровой панели на двери, и замок открывается с тихим щелчком. Мышцы на его руках напрягаются и выпирают, когда он толкает дверь и жестом приглашает меня войти. Это современное, роскошное место, безукоризненно чистое, с удобной мебелью, специально предназначенной для комфорта. Я задыхаюсь, когда смотрю в окно на ночное небо, звезды мерцают, как бриллианты. Я открываю рот, чтобы заговорить с ним, когда он выкрикивает приказ. — Раздевайся. Я замираю и отвечаю не сразу. — У тебя есть тридцать секунд, Клэр, прежде чем я начну считать. — Считать… что? — спрашиваю я шепотом, одновременно возбужденная и напуганная. — Сколько еще ударов ты заработала своим непослушанием. Мне показалось, или его глаза только что вспыхнули? — Пятнадцать секунд. У нас недостаточно времени, чтобы думать или планировать. Не сводя с него глаз, я начинаю раздеваться. Как только ткань моей одежды окутывает ноги, я вижу, как воздействую на него, и понимаю… Я могу вернуть себе контроль. Я просто не пыталась с самого начала. Я могла бы потребовать, чтобы он отвез меня домой. Я могла бы сбежать. Я не обязана делать то, что он мне сказал. Не нужно было позволять ему вообще прикасаться ко мне. Мне не нужно было этим наслаждаться. Когда я стою перед ним в одном лифчике и трусиках, я знаю, что повлияла на него. Его кадык подпрыгивает вверх-вниз, а эрекция отчетливо видна сквозь тесноту брюк. Его зрачки расширяются. — Так красиво, — бормочет он и добавляет что-то еще на русском. — Что это значит? — спрашиваю я, мой голос хриплый от возбуждения. Лукавый блеск загорается в его глазах. — Я сказал «ахринеть не встать». — Что это значит? — По-английски можно сказать «черт возьми». Мое сердце бешено колотится. — Оу. Что ж, это лучше, чем… падать и… — я краснею. — Ты сокровище, Клэр. — Ох? — спрашиваю я дразнящим тоном. — Тогда почему ты должен наказывать меня? В один шаг он подходит ко мне. Его пальцы запутались в моих волосах. Я ахаю, когда он дергает, мой рот приоткрывается, боль пронзает кожу головы и покалывает позвоночник. Прежде чем я успеваю прийти в себя, он хватает меня за задницу и притягивает к себе. Я всхлипываю как раз перед тем, как он завладевает моим ртом, прижимаясь губами к моим с особой интенсивностью. Я прикасаюсь своим языком к его, наслаждаясь низким, сексуальным звуком его рычания. Его рука на моей заднице болезненно сжимается, и все же, каким-то образом, я жажду большего. — Почему я наказываю тебя? — скрежещет он мне в ухо. — Потому что тебе это чертовски нравится. — Не правда, — лгу я, качая головой, но не могу сдержать медленную улыбку, которая расползается по моим губам. — Никто не любит, когда его наказывают. Этот танец мы всегда исполняем, но, в конце концов, мы знаем, где окажемся. — Ты лжешь, милая, — растягивает он, его акцент усиливается. — Раздвинь ноги и покажи папочке, какая ты мокрая. Я подчиняюсь так быстро, что он хихикает, глубокий звук тает прямо между моих бедер. Он запускает пальцы за пояс моих трусиков и дразнит меня. Я задыхаюсь, мои ноги дрожат, когда он касается пальцами моих скользких, набухших складок. — Господи. Такая чертовски мокрая. Я должен еще больше наказать тебя за ложь. — А если я скажу «нет»? — я не могу удержаться. — Я бы не стал проверять это, — говорит он предупреждающим тоном, который только заставляет меня дрожать сильнее. — Иди. Закончи раздеваться. Когда я войду, твои ноги будут раздвинуты для меня, и ты перегнешься через край ванны. Погладь себя, пока ждешь, но не смей кончать. Над… бортиком… ванны? Погладить себя? А потом он ушел. Его жар, его восхитительные пальцы и этот чертовски сексуальный тон голоса… Его запах, и прикосновения, и то, как он возбуждает меня одним своим видом… Я наблюдаю, как он поднимает маленький пульт и нажимает на кнопку. Звук струи воды, наполняющих ванну, эхом отдается у меня за спиной. Я смотрю, как он выходит из комнаты, и в шоке стою десять секунд, прежде чем начать двигаться. Секундой позже я уже смотрю на ванну. Это не просто ванная. Она огромная, мы оба могли бы проплыть чуть ли не несколько кругов. Расположенная в выложенном плиткой углу комнаты, подсвечена светло-голубым, огоньки мерцают, как сверкающие драгоценные камни. Струи воды хлещут в ванну, и поднимается пар. Она более низкая спереди, элегантно изогнутая, чтобы можно было откинуться назад и понежиться в тепле, с более высокой спинкой рядом с небольшими ступеньками. Прохладная ванна прижимается к моему животу, моя задница выставлена на всеобщее обозрение. Осторожно я раздвигаю ноги и трогаю там, где были его пальцы. Мои слишком маленькие, слишком робкие. Я хочу, чтобы его сильные, большие пальцы были внутри меня. Я помню, как он перекинул меня через свое колено, помню, как его ремень шлепал мою задницу. Помню, как он заставил меня кончить. Я представляю его язык у себя между ног, доводящий до оргазма, и чувствую, что становлюсь все ближе и ближе к освобождению, когда слышу, как он входит. — Стоп. Мои пальцы замирают, умирая от желания закончить то, что я начала, но его я хочу больше. Я ахаю, когда его ладонь шлепает меня по заднице. Хватаюсь за край ванны свободной рукой, как раз перед тем, как за первым следует еще один шлепок. Жар разливается по моей коже, и клитор пульсирует. О боже, что он делает со мной… Я хнычу и извиваюсь, когда он трогает мои складки, размазывая скользкое возбуждение. Раньше я и представить себе не могла, что кто-то сделает со мной что-то подобное, но прямо сейчас я не могу представить, что он когда-то остановится. Я хочу все это. — Потрогай себя, — рычит он. Мои пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Я на грани. Если бы он сказал мне остановиться прямо сейчас, я не смогла бы. — Тебе нравится, не так ли, Клэр? — спрашивает он, прежде чем нанести еще один сильный, обжигающий шлепок по промежности. — Тебе нравится, что делает папочка? О боже, мой клитор пульсирует, когда я двигаю сильнее, быстрее, ритмичными кругами. Я хнычу, когда ощущаю боль от его ладони. Я чувствую его толстый, горячий член у своего входа, скользящий между моих складок, и напрягаюсь изо всех сил. Я так сильно нуждаюсь в нем, что дрожу, благодарная контрасту прохладного, прочного фарфора под рукой. Что-то теплое и жидкое скользит между моими бедрами. Смазка? Я дрожу, когда головка его члена раздвигает меня. Он…? Нет… Его огромное тело подминает меня под себя, его крепкие ноги по обе стороны, а массивная грудь прижата к моей спине. Он полностью одет, а я совершенно голая, и от этого контраста мне почему-то становится еще жарче. — Ты принадлежишь мне, дорогая, — рычит он мне на ухо. — Я владею этим ртом, я владею этой горячей розовой пиздой, и теперь я буду владеть этой задницей. Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты чувствовала меня. Запомнила. Знала, что я заклеймил тебя, потому что ты моя, — его член дразнит мою задницу, и я напрягаюсь, но он протягивает руку, чтобы обхватить мою грудь, и все мое тело расслабляется. — Расслабься, маленькая птичка. Доверься мне, Клэр, и отдайся своему телу, — я закрываю глаза и делаю то, что он говорит. Страх просачивается из моего тела, как поднимающийся дым, исчезает так же быстро, как и появился, когда он медленно, идеально входит в меня и наполняет до конца. Он замирает, прижимая меня к себе, прежде чем медленно выстраивает ритм, от которого я хнычу. Черт возьми, да. У меня никогда раньше не было такого секса. Я никогда больше не буду прежней. Константин погубил меня для других мужчин. Для любого другого вида секса. Для всего. — Ох, боже, о боже, — шепчу я в то же время, как он ругается. — Господи, Клэр. Ты чертовски прекрасна. Господи, — он бормочет по-русски, и я не знаю, ругается он или молится, но это не имеет значения, его глубокий голос и грубость толкают меня прямо к краю блаженства. Я так сыта, так чертовски сыта, что скоро умру, но я умру счастливой женщиной. Я не могу сдержаться, когда его бока ударяются о мою задницу, вся боль исчезает до совершенного экстаза. Клитор пульсирует, а бедра сжимаются. Его пальцы обхватывают мое горло, когда мы приближаемся к разрядке. — Иди сюда, маленькая птичка, — шепчет он мне на ухо. Его рука изгибается, как ошейник, напоминая мне о силе, которой он обладает, о том, что я принадлежу ему, и от прикосновения его пальцев к моей коже я разбиваюсь вдребезги. Экстаз ослепляет. Я забываю, как дышать. Я хнычу и корчусь. Спазмы пронзают рикошетом. Он кончает с ревом, который эхом отдается вокруг, его семя хлещет в меня с горячей настойчивостью. Я не узнаю свой собственный голос, когда выкрикиваю его имя. Я охрипну потом. Тяжело дышу, свесившись с бортика ванны. Он наклоняется, целует меня в плечо и еще раз что-то бормочет по-русски. И почему-то надеюсь, что он говорит: я люблю тебя.