Наследник братвы

Клэр

Я ненавижу быть здесь. То, что я раньше называла это место домом, теперь кажется невозможным. Идеально ухоженная лужайка перед домом, благоустроенная с точностью до дюйма, приветствует меня. Большой, почти показной венок украшает входную дверь — жалкая попытка создать уют. Колышется занавеска, сообщая, что мама, как обычно, осматривает лужайки перед домом и окрестности. И, конечно же, съемочные группы тоже уже здесь. В детстве я посещала частную школу, у меня иногда бывали друзья. «О, как бы я хотела жить здесь», — говорили они, разглядывая мерцающий бассейн у террасы и шезлонги, мою огромную комнату, оформленную в розовых и пурпурных тонах, туалетный столик в форме сердца. Но внешность может быть обманчива, и они не знали, насколько все это противно. Мое детство было душным, и друзья, которые завидовали внутреннему дворику и террасе, не знали, каково это — жить здесь. Как мама ругала и придиралась ко мне, если хоть одна вещь была не на месте, хоть одно пятно на стакане или крошка на полу. Ее бесконечное помешательство на уборке перед приходом уборщиц, и то, как они с папой ссорились из-за денег, которые она тратила на содержание дома. Для моей матери внешний вид — это все. В детстве это бесило. Когда я подросла — меня уже тошнило. Хотелось ей врезать. Хотя на самом деле я испытываю облегчение, когда она выходит на крыльцо и прогоняет съемочную группу. — Вы не должны быть здесь еще час. До тех пор мы не будем отвечать ни на какие вопросы. Некоторые разбивают лагерь, другие уезжают, но остается достаточно, когда я выхожу из машины, вокруг меня мелькают вспышки. — Уходите! — визжит моя мать. Для меня это звучит как скрежет гвоздей по школьной доске. Она хмуро смотрит, как я поднимаюсь, затем приподнимает губы. — Привет, Клэр, — когда я подхожу ближе, ее голос понижается до шепота. — Быстро заходи в дом, надо привести тебя в порядок до того, как вернутся папарацци. — О, да, конечно, — говорю я сарказмом. — Я тоже очень рада, что жива. Вполне логично, что у тебя одна забота: как я буду выглядеть на экране. Она открывает рот, чтобы возразить, но я протискиваюсь мимо нее. Я никогда раньше не возражала ей, никогда по-настоящему не противостояла ей. Моя тихая победа, ведь я больше не буду склоняться перед ее капризами и не буду угождать ее просьбам. Сейчас все по-другому… после Константина. У меня нет никакого терпения выслушивать ее бред. Я чувствую, как приподнимаются уголки моих губ, когда задаюсь вопросом, чувствовал бы Константин то же самое, прежде чем приходит осознание того, что я никогда больше его не увижу. В глубине живота возникает гложущее чувство, тоска, которую я не могу точно определить. Мне требуется минута, чтобы по-настоящему понять, полностью осознать, что единственный человек, которого я хочу прямо сейчас, единственный человек, который мне нужен… не может быть здесь. Это похоже на траур. Константин не терпит ничьего дерьма, и он не стал бы делать этого сейчас. Он бы гордился мной за то, что я противостояла матери и ее издевательствам. Но что-то подсказывает мне, что если бы он был со мной, она бы даже не пыталась. Хотя это спорный вопрос. Но сейчас не об этом. Я здесь не просто так, даже если он никогда не узнает, что произойдет дальше. Даже если я никогда больше его не увижу. Я проглатываю укол боли, который угрожает задушить меня. Я вхожу в двойные двери прихожей и слышу вдалеке голос отца. В моем воображении все могло бы сложиться совсем по-другому. Я представляла, что вернусь сюда и что они будут рады меня видеть, избавившись от страхов, которые у них были по поводу моего похищения. Вместо этого мама хочет меня причесать, а отец разговаривает по телефону, вероятно, планируя очередную пресс-конференцию. Даже экономка держится от меня подальше, вероятно, мама предупредила ее, чтобы она оставила меня в покое. После того, как мама убедилась, что никто не делает снимки, она спешит в дом и хлопает дверью. — Ох, Клэр, — говорит она с жалостью в голосе. — Ты правда выглядишь растрепанной. — Неужели? Не могу себе представить, почему, — сухой сарказм, кажется, не улавливается матерью, она хмурится, размышляя над выбившейся прядью моих волос, которую крутит в пальцах. — Что мы можем сделать за такое короткое время, — бормочет она себе под нос. — Прическа безнадежна, но можем, по крайней мере, уложить волосы и нанести приличный макияж. Я игнорирую покалывание в носу и жжение в животе. Ее поведение обжигает, но мне не впервой. Меня уже отвергал любимый человек. Я снова выживу. Сейчас я мало что контролирую, и это сводит с ума, но кое-что у меня есть. Во-первых, мне нужно посмотреть, какое, черт возьми, отношение мой отец имеет к подставе Константина, если он вообще замешан. Я хотела бы, чтобы мое нутро все еще говорило, что он невиновен, но по какой-то причине возвращение сюда, в дом моего детства, заставляет сомнения испариться. Я ненавижу это. Позади меня раздаются тяжелые шаги, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть папу, его руки протянуты ко мне. — Клэр! Ты благополучно добралась домой, — говорит он, прижимая меня к своей груди. — Боже мой, ты напугала нас, — я закрываю глаза и на одно короткое мгновение позволяю себе почувствовать его объятия. Понюхать аромат, который мне так знаком: бурбон, сигарный дым и легкий привкус одеколона. Я цепляюсь за невинность, от которой должна отказаться. Если он сделал то, что сказал Константин… Я делаю вдох и медленно выдыхаю. У меня есть цель. Я здесь не просто так. Увижу ли я когда-нибудь Константина снова, не имеет значения. Важно то, что я узнаю правду. О том, кто убил Рокси. О том, кто подставил Константина. И почему. — Ей нужно привести себя в порядок, — фыркает мама. — Отпусти ее. Клэр, дорогая, иди вымой руки и лицо и расчеши волосы, — как будто мне пять. Я отхожу от отца и поворачиваюсь к матери. — Я в порядке, мама. Спасибо, что спросила. Нет, я не думаю, что мне нужно обращаться к врачу. Это была травмирующая ситуация, но представь себе, я пережила ее. Сама по себе. А теперь, если вы меня извините, я хочу немного поесть и попить. Прежде чем она успевает ответить, я направляюсь на кухню. Я слышу, как она приглушенно разговаривает с папой. — Просто дай ей время, — говорит он, но я чувствую, что они оба смотрят на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвется… и, возможно, так оно и есть. Я скучаю по Константину. Я скучаю по всему, что было в нем — по его свирепости и бесстрашию. По его яростной преданности тем, кто находится в его ближайшем окружении — его братству, его семье… и иногда… мне. Я помогу ему. Направляясь на кухню, я забавляюсь, представляя их реакцию, если бы я вошла сюда, держа Константина за руку. Его крупная, внушительная фигура едва пролезла бы в дверной проем. У мамы есть «мнение» о мужчинах с татуировками, и папа, конечно, не смог бы пройти мимо того факта, что он преступник. Мы с Константином живем в двух разных мирах. Очень, очень разных мирах. Это не значит, что мы не принадлежим друг другу. Иногда, когда сталкиваются две силы природы… они создают что-то новое. Что-то красивое. Принимаю решение прямо там. Я буду бороться за него. Я буду сражаться за нас. Уверенная, что родители не последовали за мной, я беру бутерброд и бутылку воды с кухни. К счастью, сегодня у кухонного персонала выходной, так что я могу побродить по дому без последствий — никаких испуганных взглядов или назойливых вопросов. Мне нужны ответы, и нужно найти способ добраться до ноутбука моего отца. Когда я возвращаюсь, родители ведут бурную дискуссию в гостиной. Папа встает, его лицо раскраснелось. — Тебя похитил тот человек из тюрьмы или нет, Клэр? — спрашивает он, его глаза опасно выпучиваются от взгляда, который я слишком хорошо знаю, предупреждающий знак того, что он собирается взорваться. — Конечно. Ты видел новости, — я отворачиваюсь, не желая с ним разговаривать. Не желая даже смотреть на него. Я ненавижу называть единственного мужчину, о котором я когда-либо заботилась, «тем человеком». Через мгновение я заставляю себя оглянуться, потому что у меня есть вопросы, на которые папа может ответить, но сначала я притворяюсь, что слабее, чем кажусь. Я кладу руку на лоб и вздыхаю. — У меня болит голова. Почему ты меня допрашиваешь? — Я не сомневался в этом, — говорит он, сердито глядя на маму. Она вскакивает на ноги, краснея. — Я никогда не говорила, что она лжет! — Ты не понимала, почему она была там. Ты намекнула, что это ее чертова вина. Она этого не отрицает. Болезненное, извращенное чувство укореняется в глубине живота. Я не должна удивляться. Такое поведение ужасно характерно для нее. Но что, если бы я подверглась насилию? Мама поворачивается ко мне. — Почему ты была там? — В тюрьме? — спрашиваю я, пульс учащается. Я не хочу отвечать на ее вопросы. Я не хочу, чтобы она увидела что-то. Она закатывает глаза. — Конечно, в тюрьме. Где же еще? Я решаю, что она не заслуживает моего ответа. Я взрослая женщина, которая уже много лет независима от своих родителей. Им не причитается полная аргументация. — Знаешь, я не обязана объясняться. Меня похитил заключенный. Меня использовали как средство для достижения цели. Насколько тебе известно, применяли насилие. Я все еще чувствую его руки на своих бедрах. Его рот на моем. Все еще чувствую, как его сильные пальцы впиваются в мои бедра, удерживая на месте, прежде чем он… — Клэр, — говорит мама с придыханием, ее глаза расширяются при одной мысли о том, что ее драгоценная дочь подверглась насилию со стороны заключенного. — Мама, — говорю я тем же обиженным шепотом. — Ты даже не спросила, не пострадала ли я. Тебе все равно, — мне не нужно даже изображать боль в своем тоне. Мне не нужно прилагать особых усилий, чтобы на глаза навернулись слезы, и сердито смахивать их, пока я направляюсь в гостевую комнату. — Клэр, вернись сюда. Я игнорирую ее. Это часть моего плана. Пусть они думают, что я ранена, хрупка, и они будут обходить меня стороной. Будет трудно, и они не захотят привлекать ко мне внимание. Мой разум лихорадочно соображает, пытаясь найти наиболее эффективный способ добраться до компьютера отца. Узнать. Оправдать Константина. Мне нужно попасть в кабинет. — О, не волнуйся. Я приду, когда репортеры будут готовы принять меня. Я топаю вверх по лестнице, чувствуя себя немного капризным подростком, выросшим под этой крышей. Могу представить выражение лица Константина при моем поведении, его руки были бы скрещены на груди. Он бы бросил на меня неумолимый взгляд. Я скучаю по этому. Нужно перестать думать о нем. Вхожу в комнату для гостей и с силой захлопываю дверь. Слушаю. Никаких шагов. Хорошо. Сейчас я одна. Гостевая примыкает к общей ванной со второй гостевой, которую мой отец годами использовал как свой кабинет. Мама никогда не приходит на этот этаж, и у меня будет хотя бы несколько минут тишины, пока эти двое спорят. Я включаю маленькое радио на джазовую станцию, которую мог бы слушать травмированный подросток, а затем закатываю глаза от своей намеренной драматизации. Захожу в ванную и включаю душ. Горячая вода ударяется о стенки и бортики ванны, клубы пара затуманивают зрение. Я закрываю глаза, когда на меня нападает другое воспоминание о большом теле Константина, затмевающем мое, когда я наклоняюсь над ванной… Стоп. Сосредоточься. Моя рука дрожит на ручке двери. Я делаю глубокий вдох и открываю ее. Шторы задернуты, комната в полной темноте. Я моргаю, пытаясь приспособить глаза к тусклому освещению, и быстро включаю фонарик на телефоне. Вращаюсь по комнате, пока не вижу стол, загроможденный и неряшливый, единственное «пошла ты» в ответ на навязчивую приверженность моей матери к аккуратности, единственное место, к которому она не прикасается. На столе лежат скомканные бумаги и блокноты. Но ноутбука нигде не видно. — Черт, — бормочу я себе под нос, просматривая все. Душ хлещет на заднем плане, и музыка продолжает играть. Он выносит свой ноутбук из кабинета только тогда, когда находится в суде. Так что сейчас он где-то здесь. Я бегу к столу и проверяю ящики. Все они открыты, за исключением нижнего, запертого на висячий замок с кодом. Я не помню, чтобы у него раньше был запертый ящик. Ноутбука нигде нет. Я заставляю себя подняться на ноги, отчасти для того, чтобы получше осмотреть кабинет, отчасти потому, что мои нервы на пределе. Каждая проходящая секунда кажется тяжелой. Мне нужно найти ответы, сейчас. Я бросаю взгляд на запертый ящик и удивляюсь… он там? Когда я была маленькой, у родителей был тайный запас печенья и шоколада. Маме не нравилось, что я ем сахар, и она ограничивала употребление нездоровой пищи, но я нашла их заначку, «спрятанную» на самом видном месте — прямо в шкафу в кабинете папы. Другими словами, он не очень умен или коварен. Нахмурившись, я поднимаю замок и кручу цифры, ставлю день рождения папы. Ничего. Годовщина родителей. Снова ничего. По наитию я перевожу цифры на собственный день рождения. Когда замок открывается с тихим щелчком, комок застревает у меня в горле. Дрожащими руками я открываю ящик, зная, что найду внутри. Ноутбук. Тонкий, серебристый, лежит поверх небольшой стопки бумаг и ничего больше. Дрожа, я достаю его, открываю и быстро включаю. Пароль для ноутбука — тоже мой день рождения, что неудивительно. Экран оживает, и я быстро прокручиваю все, что попадается. В истории нет ничего, кроме новостных статей, включая несколько недавних поисков с участием Константина. Холодная струйка страха и дурных предчувствий пробегает по спине, когда я сужаю поиск до дат и нахожу имя Константина в списке задолго до того, как он был заключен в тюрьму. Наследник братвы. Я закрываю глаза от пьянящего прилива эмоций при виде этих слов. Не нужно много усилий, чтобы представить Константина, сидящего на троне. Я еще толком не разобралась, что все это значит. Сглатываю, руки дрожат, когда появляется еще несколько историй поиска, которые заставляют меня задуматься. Союз с ирландцами и братвой. Запрещенные наркотики. «Ничего слишком компрометирующего для окружного прокурора», — говорю я себе. Пока я не захожу на его электронную почту. Стандартные папки заполнены таким количеством мелочей, что сначала я этого не замечаю, но когда вижу кое-что, реальность доходит до меня с такой силой, что я не могу дышать. Там есть зашифрованная папка с маленьким замком. Для любого другого это не показалось бы чем-то необычным. Для моего отца, который считает свой день рождения надежным паролем и до сих пор пользуется раскладушкой… это красный флаг. Я щелкаю по файлу. Зашифрованный мигает желтым. Я делала подобное раньше. Быстро щелкаю правой кнопкой мыши по файлу и вызываю пункт меню, пока не вижу «свойства». Перехожу к «дополнительно», затем прокручиваю еще раз, пока не появляются «подробнее». Дрожа, я снимаю шифрование. Тяжело дышу, когда файл открывается. Каждое электронное письмо здесь от начальника полиции. Я прокручиваю страницу, читая так быстро, как только могу, одновременно копируя файлы на флешку со стола, когда снаружи в коридоре раздаются голоса. Я в панике оглядываюсь вокруг, когда голоса приближаются. Я читаю все, что могу, как можно быстрее, трясясь, как бумага на ветру, когда флешка заканчивает копирование, когда слышу, как кто-то открывает дверь замком. Прикусываю губу, мое тело дрожит, я вытаскиваю флешку, кидаю ноутбук, как будто он сделан из огня, закрываю ящик, защелкиваю замок и перепутываю цифры. Бегу в общую ванную как раз в тот момент, когда поворачивается ручка двери офиса. Я в душе, полностью одетая, когда слышу, как он входит в кабинет. К счастью, папа разговаривает по телефону и, похоже, ничего не подозревает. Душ смывает мои слезы. Константин был прав. Папа замешан в этом деле. За всем стоял он.