Гринч влюбился

С Новым годом! Несколько слов, а сколько воспоминаний от одного лишь созвучия этих букв вcплывают на поверхность. Сколько раз этот праздник навещал небольшой городок Эн, но каждый раз он всё равно ощущается по-новому. Пускай действия и подготовка к празднику так же мало отличаются от прошлых лет, душа всё равно игриво напевает песни и блещет звёздочками, как в первый раз. Этот праздник бывает лишь раз в году, и если не отпраздновать его сейчас как следует, то будет в тяготу ждать ещё 365 дней ради одной прекрасной, разноцветной, волшебной ночи. Яркие цвета длинных гирлянд мелькают у каждой лавочки, обнимают очертания домов мягких форм и их округлых окон, освещают чувствами темноту в комнатах. Золотые колокольчики, увешанные красными и зелёными ленточками, звенят на порогах каждого магазинчика, что ещё работают так поздно вечером. Шелестит пушистая мишура на венчающих карнизах над дверьми, мимо какой только не пройди! На цветниках за окнами, пустующих в холодную зиму, разложены объёмные кусты омелы, усыпанные красными шариками и искусственными ягодами, а где-то даже конфетами. И ко всему этому идеально вписываются яркие и расписные дома, широкие и просторные улицы. — Новый год. Какой омерзительный праздник! — плюётся Минхо. — Пускай у вас гирлянда перегорит, и ёлка облысеет! Одно несчастье со всем этим. — Закусывает губу и с шумно хрустящим снегом под чёрными гриндерсами шагает дальше, засунув нос обратно в шарф, укутывающий шею. Минхо идёт, сжимает кулаки в карманах пузырьковой парки и спотыкается, идёт и снова скользит по копошащейся в преддверии Нового года живой улице, усыпанной снежным покровом, местами немного подмёрзшим; рычит и идёт дальше. Он осматривается по сторонам: у прохожих сияют улыбки на лицах, звенит счастливый смех. Весь город переполнен радостью, весельем и шумом. Кто-то ходит с семьёй и тащит живую ёлку, кто-то несёт пакет с новыми игрушками из недавно открывшегося рядом, праздничного магазина, а кто-то стоит и хором поёт новогодние песни, где толпится народ и подпевает. Все такие дружелюбные и добрые... кроме одного хмурого, вечно насупленного парня, у которого от этого только челюсть сводит, и всё больше накапливается злости. Минхо недовольно бурчит себе поднос и снова поскальзывается. — Ай! — с мокротой в голосе вскрикивает, поприветствовав копчиком лёд и придавив снег своей спиной. Благо хотя бы шарф удачно лёг под голову. — Божечки! Вы не ушиблись? Давайте помогу! — уже слышится громкий женский голос. — В порядке всё! Я и сам могу встать. Чёртов снег, — скалится, вставая, Минхо, поправляет шарф и ступает прочь. Новые проводные наушники он уже купил. Больше ему тут делать нечего. — Ой, Вы тот самый местный Гринч? О-хо-хо. Вы очень красивый! Как славно, что с Вами всё хорошо! С наступающим Вас! — звучит в спину улыбающийся смех. "Так смешно, что человек упал, что ли? Да ещё этот Гринч. Тц". — Да-да! И Вам того же! — Не оборачиваясь, машет рукой женщине за спиной. Минхо переехал в этот небольшой городок два года назад, но до сих пор не может привыкнуть к здешнему... менталитету. В этом городке будто бы не бывает происшествий, он всегда излучает теплоту и святость. Здешние всегда помогают друг другу, никогда не ворчат, всегда приветливы, дружелюбны и любезны, это очень подвижный и активный народ. Они мирно решают все проблемы и — с ума можно сойти! — Минхо за последние три месяца ещё ни разу не увидел, чтобы у кого-то брови свелись, и нижняя губа надулась от злости или недовольства, ну, кроме того паренька, что в зеркале... Здесь всегда очень шумно от разговоров, даже незнакомцы приветствуют друг друга как старые знакомые, просто потому что один раз видели лица друг друга. Эльфы, почти ничем не отличающиеся от людей, кроме острых ушей и магических способностей, множество фей, размером с двадцатисантиметровую линейку, и обычные люди смогли ужиться в одном маленьком городке. Это действительно поражает даже Минхо, на чьей родине частенько все задирали друг друга. Здесь же друг другу помогают и друг за друга переживают. А сам Минхо так вообще здесь местная знаменитость — много ворчит, ругается, пытается игнорировать весь наступающий праздник и даже не разговаривать о нём. Вот поэтому кто-то однажды выкрикнул (это, кстати, был детский голос): "Хмурый, как Гринч!" Ну что уж там, Минхо сам смотрит по утрам на себя и не может и улыбки выдавить, закрывает шторы, чтобы не видеть выпавший рыхлый белёсый снег и светящуюся вдали новогоднюю ёлку, так что можно сказать, что тот ребёнок в общем-то был не далёк от правды. Но не перебор ли то, что его в принципе чаще всего теперь так называют? Конечно, этим никто не злоупотребляет, и имени настоящего его никто не забывает, но порой этакая "правда" уши режет так, что привычное недовольство вот-вот превратится во что-то очень даже взрывоопасное. Впрочем, непривычная жизнь в этом городе никак не укладывается в голове уже очень долгое время. Внутри иногда начинает бурлить что-то очень большое и... странное. И, наверное, от этого нужно было бы избавляться, ведь что-то настолько горячее и распростёртое очень уж крепко ухватилось за маленькое сердечко и не отпускает. Однако и уехать он не может. Что-то останавливает. Всегда останавливало. Что-то по-прежнему странное, волшебное и... быть может, приятное?.. — Буэ-э, — протягивает парень. — О чём я только что подумал? Чёрт. Минхо уже обошёл самые шумные и людные улицы города, и наконец встретил одну, по-прежнему очень светлую, разноцветную и яркую, но безлюдную — редкость-то какая. Красота. Немножко тишины ему не помешает. Минхо вслушивается в собственные шаги, своё дыхание, слышит счастливые возгласы из чужих окон, и не понимает, что из этого звучит приятнее, а что омерзительнее. Громкий смех и огни напоминают о приближающемся семейном празднике, который всегда празднуют вместе с горой дурацких подарков, которые и дарить-то необязательно. Снег же напоминает ему о его глубоком одиночестве который уже год, когда только он и его тень, а ещё три замечательных кошки дома: Суни, Дуни, Дори. Этого же достаточно для полного счастья, да? Этот вопрос постоянно стучится в двери, за которыми лишь пустота, не умеющая ответить. Счастье какое. "К чёрту..." — Пусть Бог подарит счастье Вам, укроет от потерь... — слышится мягкий голос, напевающий над головой, его сопровождает постукивание металл о металл. — Пам-пам-пам. Не даст нам к власти дьявола уйти от света в тень. "Что это, чёрт возьми, такое? И так настроение — дрянь, так ещё и напевает кто-то эту надоедливую новогоднюю песню, — злится Ли Минхо, который с давних пор стал ярым ненавистником этого дьявольского праздника. — Бог счастье подарит? Ха! Умора! Глупее ещё ничего не слыхал! Проклятье сплошное!" — проносится в голове скрипящий от злости голос. — Ай! — прилетает на голову металлический ключ. — Какого?! Кто это сделал?! У кого руки дырявые?! — скалится озлобленный Минхо и потирает свою ноющую макушку. Почему ему сегодня постоянно прилетает недобрая, когда он пытается проклясть всего-то один праздник? Всего-то раз в году? — Святые колокольчики! Простите меня, пожалуйста! — почти что щебечет взволнованный мужской голос рядом, который только что пел где-то наверху у столба. Как он здесь оказался? — Ты кто? Тебя не учили в людей не бросаться всяким, а?! — кричит Минхо на провинившегося. — А если бы я посмотрел наверх из-за того, что ты поёшь, и мне прилетело бы в глаз, а? Пока Минхо, сгорбившись и массируя больное место, лепетал про себя всякую ругань, чья-то широкая ладонь обняла за плечо. — Пожалуйста, простите меня. Я эльф. — А, понятно, почему он то наверху, то внизу: летать умеет. Тем более мог полететь за ключом! — За мной закреплена эта и ещё несколько улиц, и я чиню всё, что здесь ломается. Мне очень неловко, что так получилось. Как я могу загладить свою вину перед вами? — Не трогай меня! Нормально всё! Железяки всякие крепче держи, — огрызается Минхо, сбрасывает чужую руку и уходит. До Минхо очень давно уже никто не касался, с ним давно никто так взволнованно не разговаривал, чтобы загладить вину. "Зачем вообще беспокоиться о других? Что за бред? Глупые энки". Сморщив нос, Минхо оставляет стоять в одиночестве черноволосого парня с мягким голосом — это всё, что он успел запомнить о нём, разумеется, с фактом острых кончиков ушей, — и старается забыть навалившийся на него неприятный день: сначала на работе в зоомагазине вдруг кролик цапнул при кормёжке, затем сломались наушники, потом пришлось идти в супермаркет, он упал и ударился копчиком и дальше по списку. Парень уверен, что такой плохой день мог случиться только у него, и в потоке тёмных мыслей уже напрочь забыл о том эльфе, кто так пристально взглядом ведёт по его следам и разглядывает отдаляющийся силуэт. Вернувшись домой, Минхо первым делом откидывает голову на входную дверь и съезжает по ней вниз, глубоко выдыхает и расслабляется. Наконец-то он дома. Один. Без всякого новогоднего настроения. Его небольшой дом расположен посередине меж центром и окраиной города в более-менее тихом райончике, по крайней мере хоры здесь не поют, и музыку каждый день не играют. Ему здесь живётся очень уютно: одной просторной комнаты из тёмных и тёплых тонов с отдельной кухней вполне хватает для его прекрасной жизни в одиночку, вдали от родителей. — Суни, не бей Дуни! Дори, хорош на шкафу зависать, иди ужинать! Милашки вы мои, — с довольной улыбкой, произносит, будучи уже на кухне. Он кормит своих любимых питомцев, в которых не чает души. Затем по обычаю идёт на балкон с большими толстыми окнами, не пропускающий холод, раскладывает там большие мягкие подушки и достаёт тёплый бордовый плед с коричневыми полосками. Распаковывает наушники и укутывается пледом до самых ушей. — Ничего эт мне не грустно. Мне очень даже хорошо! — бурчит под нос, забавно воротит головой, включая музыку, и запивает усталость горячим какао. Рядом уже успели улечься все его кошки, каждую из которых он подобрал на улице. Так проходят его обычные дни. И ничего не меняется. Вон вдалеке опять, как обычно, какой-то эльф, укутавший шею в светящуюся гирлянду с батарейками, машет ему счастливо и улыбается. Минхо видит его не часто, только когда на округе фонарные столбы решают подмигнуть прохожим, но даже так это уже в край бесит. Теперь даже какао спокойно с кошечками не попьёшь, кто-то обязательно нагадит в душу своим новогодним настроением. Мерзость какая. Придётся на время переселиться с балкона в комнату, а ведь Минхо так сильно любит стоящие вдалеке высокие снежные горы. Пустынные и одинокие, в точности как он. Это даёт маленькую щепотку удовлетворения в том, что он не один испытывает что-то скребущее на душе. — Пойдёмте-ка, дорогие мои, в комнату. Здесь слишком много счастливых глаз... А будь глаз один, было бы легче? — злорадно посмеивается под конец фразы. В комнате у Минхо, конечно, тоже есть уголок со всеми мягкими подушками и одеялами, в которые можно укутаться по самую макушку, да ещё места и для кошек хватит. Минхо ни за что не признается, что над его уголком прекрасно смотрелась бы золотая гирлянда для Нового года, но так оно и есть. Было бы красиво. — Тьфу ты! С детства обходился без всяких этих фонариков — ничего не изменилось! Зря только электричество переводят, — успокаивает себя. Утром Минхо еле поднимается с кровати, снова щурясь ослепшим птенчиком и почёсывая встрёпанную макушку. — Сегодня выходной? — с надеждой задаёт вопрос воздуху. Смотрит на календарь рядом с кроватью на тумбочке и: — Рабочий... — с досадой вспоминает и никнет головой. По утрам его квартирка всегда очень светлая, в ней тепло и уютно, никого нет, кроме своих, никто не поёт песни и не бегает с мишурой, гирляндами, нет никого, кто бы носил разноцветные зелёные, красные кофточки или свитера и шапки с белыми помпонами. Только Минхо, кошки, подушки и солнце, и еда. Просидеть бы здесь примерно до конца января, а после, когда всё утихнет, наконец начать улыбаться прохожим и людям в магазинах, которые желают всего наилучшего. Но до тех пор, пока существует работа, навряд ли что-то получится сделать со всем этим по собственному желанию, и Минхо придётся выйти в свет. Гадость какая. Парень умывается, чистит зубы, зачёсывает тёмно-русые волосы пальцами назад перед зеркалом, уныло подмигивает отражению, цыкает и идёт на кухню: готовит завтрак и кормит своих любимец — в общем, делает всё то, что делал всегда, пока жил здесь. И будет делать, пока живёт. На улице снова намело. Снежная пора в этом городе поражает даже местных, кто живёт здесь десятилетиями, судя по бровям старичка, сидящего на лавке. Снег блестит, бросается во взор висящая омела и новогодние шарики, колокольчики на дверях с привязанными к ним ленточками, чёрные столбы, приобрётшие шумовой оттенок из-за тонкого слоя льда, покрывшего железо. Сугробы по колено, мороз с бьющим в глаза солнцем и-и-и... Минхо уже слышит это пение на высоких нотах фальцета. — О боже, — скалится, но продолжает перебирать шаги, проклиная попавший в ботинки снег. — Носки, надо купить мягкие высокие зимние носки и ходить с ними туда и обратно. — Хотите, я Вам их куплю? — спрашивает голос сбоку. — Какого черта?! — отскакивает Минхо в сторону и чуть не падает из-за сугробов. — Вы кто такой, чтобы носки мне предлагать?! — Вы меня не узнали? Я эльф, меня зовут Хёнджин, отвечаю за эту улицу. Точно, опять этот засранец. То ключ роняет, то носки предлагает, да ещё и приставучий очень. Высокий, на полголовы выше Минхо. Чёрные волосы, такого же цвета радужки глаз, пухлая нижняя губа, родинка у глаза. Прям куколка с белоснежной кожей. Такого ангелочка на ёлку бы для украшения с золотыми крылышками позади. Ужас. Ещё у него белая вязанная шапка-ушанка со шнурками на концах и коричневой полоской, связанной ореолом на голове. Длинная такая же вязанная кофта, только с вышивкой голубых маленьких снежинок, белые брюки вельветового кроя. Этих эльфов за километр узнаешь по их белоснежной одежде. Униформа, что ли? И вишенкой к торту очень подходит под цвет ореола на шапке зимняя обувь угги. Это действительно самое то для эльфийской доброй и простой души. "То же мне ангел нашёлся". — Вчера по своей невнимательности я уронил гаечный ключ прямо на вашу голову... Я бы хотел загладить вину. Что мне сделать для Вас? Кажется, из-за меня у вас очень плохое настроение... — Слышь, как там тебя, эльф! Хватит лезть ко мне со своим ключом! Хочешь загладить вину? Сделай так, чтоб глаза мои тебя не видели. Иди работай в другом месте! И вообще, с каких пор к улицам эльфов привязали? Но Хёнджин кажется совсем не слушает, подходит медленно, разводит руки под непонятные звуки ошеломления Минхо и обнимает. Медленно гладит Минхо по спине, его перчатки шуршат о ткань куртки недовольного. — Ш-ш-ш, всё хорошо. Мы, эльфы, исправляем поломки в этом городе. Фонари, электричество, вода, одежда, посуда, мебель, украшения и прочее. Мы хотим, чтобы всё работало во всю свою силу, и чтобы всё всегда было аккуратно. И порой, — новый знакомый отстраняется, не опуская ладоней с плеч, — ломаются не только вещи, но и кое-что гораздо чувственнее и человечнее. На миг Минхо показалось, будто что-то закололо под веками и потяжелело под рёбрами, но нет. Чего это вдруг на него нашло. Не выспался, наверное, вот и жжёт глаза от сухости. Ему просто показалось. Так он себе сказал и передал незнакомцу, считающему, что он может починить всё в этом мире, следующее: — Чушь. Люди есть люди. Феи, эльфы есть просто феи и эльфы. Не больше. Ломаются только вещи. — А вот и нет. Ломаются вещи — их можно починить. Сломался человек — тут уже нужно копать до белого каления, чтобы разобраться с самой причиной. А на это могут уйти годы, а не пару минут. Душа хрупкая — по крупицам собрать можно, а вот её целостность уже никогда не вернёшь. Не притащишь что-то на замену и нужной деталей не подменишь... Минхо не понятно, почему сейчас он не может злиться, дерзить, как сделал бы раньше с любым другим посторонним, сующим нос в его жизнь, но даже при странной проявленной слабости это не мешает ему просто сбросить согревающие руки с плеч, слишком надолго задержавшихся на вуали его одиночества. — Хватит. Раздражаешь. Вали работать дальше. Не лезь ко мне. Со своей душой я уж сам разберусь. — Уходит, не попрощавшись. — ...И тогда душа превращается в нечто новое и усовершенствованное, — шепчет в сторону уходящего. — Ты реально отвечаешь за любую поломку на нашей улице? — Оборачивается Минхо напоследок, не поднимая взгляда. — Конечно! А тебе что, нужна моя помощь? — добро улыбается Хёнджин и склоняет голову к плечу. — Пшёл к черту, — припечатывает, отворачивается и уходит. "Милый, — думается эльфу, — но почему же он такой грустный? Любовь к празднику у него в крови ведь. Я уж точно могу за это ручаться. Но он так яро обманывает самого себя. Совсем не может ни признать, ни признаться". Хёнджин смотрит, как вчера, в спину уходящему, обводит каждую линию отдаляющегося силуэта, очерчивает изгибы оставленных глубоких следов в сугробах, посмеивается над скошенной походкой Минхо и представляет, как тот ругается и проклинает выпавший снег. И несмотря на то, как открыто Минхо проявляет недовольство ко всему происходящему, раз с таким отвращением смотрит на каждое украшение на улицах, — Хёнджин считает, что на самом деле всё совершенно не так. Он уверен, что как минимум уже докопался насчёт одной вещи, может быть, не всех тех, что взворачивают недовольному парню душу. Но по крайней мере, точно раскрыл смысл главной: — Ты любишь этот город и всё, что здесь происходит, иначе бы давно уже уехал, — облизывает губы. Ничего, Хёнджин сможет помочь этому человеку, имени которого он всё ещё не узнал. Не просто же так он постоянно машет ему, пока тот грустит на балконе: видеть его такого одинокого в компании полосатых и пятнистых пушистых, зная в каком прекрасном городе, открытом, где каждый друг для друга как родной, — не совсем приятная картина, пускай даже и по-своему милая. Хёнджин чувствует лёгкость, приподнимает голову вверх и ощущает свечение в своих глазах, что со стороны выглядит точно так же, и это означает вот что: у него появилось ещё одна душа, нуждающаяся в его помощи, через пару домов. Эльф направляет энергию, завивающей жёлтые и белые вихри магии, она искрит блёстками на стопах и обвивает молочным свечением подошву обуви; эльф встаёт на сугробы и плавно скользит, будто бы на коньках. Как ни странно, почти никакого шума и не остаётся. Он направляется в магазинчик, у которого, кажется, обвалилась полка с джемом. — Начнём день с хлеба и джема!

***

— Ну что за чокнутый? Доставучий и приставучий. Невежливый и слишком счастливый... Может, мне вообще отпуск взять до конца праздника? Я ведь почти полгода его уже не брал... — Стоять, молодой человек! — этот знакомый, басистый и столь жизнерадостный голос ни с кем другим невозможно перепутать. Начальник сейчас будет счастливо паясничать. — Отпуск я тебе не дам. Ни. За. Что. Благодаря тебе и твоему прекрасному личику, которому так здоровски идёт эта новогодняя шапка, к нам заглядывает больше посетителей в последние дни, даже несмотря на твою недовольную моську. Поэтому, Минхо, не пущу тебя никуда! Продажи в Новый год должны быть лучшими! — А ещё этот огромный шкаф наказал Минхо весь день носить новогодний колпак. Так отвратительно Минхо себя ещё не чувствовал в этом году. В прошлом удавалось выбить пару выходных и избежать этого натиска, а в этом что-то всё идёт против него. Где он напортачил, что ему так досталось? Он ведь так старается ненависть держать в узде. Минхо смотрит испепеляющим взглядом на своего начальника: у того большой нос картошкой, длинные густые усы каштанового цвета, выпирающая грудная клетка, тонкая талия, красная кофта с оленями, зелёные носки и приклеенные бубенчики на кончики обуви. Минхо кривится от такого цветового контраста, закатывает глаза, зло рычит и продолжает разбирать пакеты нового кошачьего корма, два из которых он благополучно успел забрать к себе домой. — Ясно, Мистер Шолди, — говорит особенно раздражённо. И как только Шолди, напевая себе что-то под нос, уходит, Минхо снова прячет колпак в карман зелёного фартука (в подобных должны ходить все работники). Минхо встаёт с корточек, сладко выдыхая от законченной работы, и обращает взор к большому окну рядом с входом. Надо же было устроиться работать именно на этой улице, где происходит часть самого разгара всего праздника. — Сломать бы всё это, — честно говорит вслух Минхо, не замечая удивлённый взгляд одной дамы, стоящей рядом. Минхо ненавидит, бесится и готов хоть прямо сейчас пойти в магазин постельного белья, найти подушку и хорошенько туда выкрикнуть все чувства, которые неприятным комком образовали химическую реакцию в голове и животе, чтобы домой не бегать. Жаль, прямо сейчас это сделать не получится. У него ещё полчаса работы. Кстати, сегодня перед работой Минхо подумал, что, может, ему стало легче, хотя бы немного от постоянного новогоднего кошмара, который он видит. Но, кажется, тошнота начинает подступать к горлу. Всё-таки этот праздник настоящая мерзость. Какой ужас. И это ощущение весь день не отпускает после той дьявольской встречи с "ангелом-эльфом". На улице много прохожих, кто-то спешит на работу во вторую смену, кто-то уже даже закрывается, некоторые бегут на обед в местный ресторанчик замечательных клубничных сэндвичей и сладких булочек, а есть и те, кто идёт семьями с большими пакетами, из которых видны выпирающие уголки коробок, в которых наверняка сложены пакетики деревянного наполнителя и красных бантиков, и торчащие трубой праздничные обёртки для подарков. Парень уходит воспоминаниями в детство совершенно случайно, куда бы никогда не вернулся по собственной воле, но его уже полностью поглотил тянущий поток прошлого от наступающего Нового года за окном. Сам же он опустил голову, стоит с широко открытыми пустыми глазами и смотрит на свои ладони. Они дрожат.

***

— Пап! Смотри, какая яркая ёлка стоит в центре города! — 5 лет. — Пап! Смотри, сколько мишуры повесили на тот дом! — 6 лет. — Пап! Смотри, какие в магазине новогодние сладости! Они так необычно выглядят! — 7 лет. — Пап! Смотри, какие большие подарки стоят в том магазине у окна! Ух ты! А ты купишь мне подарок на Новый год? — 8 лет. — Пап! А мы будем праздновать Новый год? Украшать ёлку, наверное, очень весело! Мишура такая разноцветная и яркая, а шары очень большие и такие красивые, как звёздочки в небе! Может, хотя бы в этом году отпразднуем? — 9 лет. — Пап. Сегодня я ходил в гости к другу после школы. Мы вместе собирали, а потом украшали ёлку. Это было так здорово! Мы развесили игрушки и конфеты, намотали нитки на мандарины и также повесили несколько штук. Потом мы нашли несколько гирлянд и спрятали их поглубже за пышными иголочками ёлки. Она очень по-волшебному светилась изнутри. Мы ещё наложили побольше белой мишуры, чтобы шло отражение от гирлянды. — 12 лет. — Пап, может, хотя бы в этом году отпразднуем? Хотя бы раз? Я очень хочу, чтобы у нас дома витала новогодняя атмосфера... Это ведь так здорово, когда идёшь домой, ощущаешь тяжесть в руке и знаешь, что это оттого, что в пакете закуплены множества вещиц для праздника: подарки, украшения, посуда, обёртка или... — 15 лет. — Не говори чепухи. Этого в нашем доме точно не будет. Наступает просто ещё один год, в этом нет ничего волшебного и праздновать это не надо. Не повторяй за всеми подряд. Все пойдут прыгать с утёса, и ты пойдёшь? — как обычно отвечает хриплый мужской голос, спрятавшийся за газетой. И всё, что снова остаётся Минхо — смотреть на стоящий напротив дом, увешанный омелой, бантами, ленточками и колокольчиками, где в окнах перед сном каждый вечер сияют маленькие огоньки золотистой гирлянды, а на покрытой снегом лужайке стоит керамический олень в красном колпаке.

***

Ладони покрылись холодной испариной, а в груди всё сжалось, и Минхо снова почувствовал себя самым одиноким человеком на земле. Такое с ним происходит не часто, только в те моменты, когда сознание соприкасается с прошлым, оно утягивает Минхо сыпучим песком. Его прошлое научило жить в действительности, думать холодной головой и не верить во всякую новогоднюю силу. Это просто выдумали люди, которым надо хоть как-то скрасить очередной унылый год. Минхо должен быть благодарен за такую правду, однако вместо этого всегда остаётся лишь горький осадок, который не смягчить сладкой конфетой за щекой. Минхо невольно возвращается в утро, где Хёнджин так крепко и нежно его обнял. Было не так уж и противно от чужих прикосновений, даже немного тепло и приятно, так с добротой и по-родному... Словно горячее пламя охватило в снежную стужу посреди улицы. Такого раньше с Минхо не приключалось, и в груди не ощущалось такого громкого щекотливого стука. Его сердце давно уже не билось с такой живостью. В тот момент даже какое-то спокойствие накрыло... Нет. Чушь собачья. Эльф, объятие, тепло. Что за нежности? Он просто добр из-за праздника к каждому встречному. Глупец. Он так счастливо улыбался и молвил что-то о поломках в вещах и людях. Бред какой. Минхо полностью здоров, а его душа уж тем более: она как минимум освобождена от ежегодного красно-зелёного предрассудка. — "Я эльф, ля-ля-ля, всё чиню, тополя", — ворчливо произносит Минхо, вторя словам Хёнджина, уже после того как закончилась его смена, и он поспешно зашагал домой. — Гринч с работы убежал! — доносится детский голос неподалёку. Ох уж эти дети. Ничего страшного, что он слинял за пять минут до конца смены. Всё равно начальник там рядом с кассой постоянно расхаживает. Колпак, который больше носить нет никакого желания, и из-за которого всё больше горит огонёк разорвать его к чертям, Минхо снимает и бросает в сторону катка. Там уже колпак падает на глаза какого-то паренька, который врезается в девушку, разумеется, они забавно скользят и всё-таки падают, а за ними уже и весь каток присоединяется к весёлой кучке. — О чём я только думал сегодня? Гадить-то приятно, — злорадно хихикает Минхо, широко улыбаясь и немного щуря глаза. Он ушёл, и оттого не увидел, как на переполох тут же примчались разгребать шумиху два эльфа, одного из которых Минхо точно бы узнал. Шагая по подметённой улице (в конце которой находится любимый дом), где теперь так приятно ступать с хрустящей отдачей под подошвой, можно с облегчением выдохнуть с уверенностью, что падение на льду уже не грозит. Минхо снова вспоминает надоедливого эльфа, из-за которого весь день пошёл насмарку: он вспомнил отца и серое детство, весь день за рёбрами бесяче стучит сердце, а эльф никак не выходит из головы. Засел и снова что-то шепчет "счастливое новогоднее". Будто бы эльф действительно контролирует мысли Минхо и не даёт покоя. — На, тебе! — говорит Минхо и щелбаном лопает лампочку от гирлянды, что вилась на рядом стоящем фонарном столбе. — Хей, ты меня с обеда сорвал, — появляется голос позади. — Я, конечно, могу отложить дела на попозже, но не тогда, когда это касается Нового года. — Хёнджин надул губки и поднял брови. Он милее, чем при первой встрече. — Признавайся, хотел меня увидеть? — На это Минхо лишь отводит глаза и раздражённо рычит глоткой. — Делать мне больше нечего. — Видимо, и правда нечего. Значит, так, за каждую испорченную новогоднюю вещь буду тебя карать. — Что? Вещи и без меня спокойно ломаются. Я тут при чём? — удивлённо спрашивает Минхо и предвкушает, на какие ужасные вещи может быть способен эльф. — При всём, при чём только можно. С тебя поломка — с меня обнимашки. Усёк? Иди-ка сюда! — Хёнджин сразу же накидывается с распростёртыми объятиями на Минхо, удерживая за пояс так крепко, чтобы жертва даже руками не смогла пошевелить. Он трётся щека о щёку, а Минхо удивляется, почему кожа эльфа такая тёплая в минусовой мороз, и согревается, вдыхая аромат сладостей и лесной хвои. Они одни на улице, ветра нет, да и стало вдруг как тихо, словно Минхо вернулся домой и наслаждается желанным с самого утра покоем с чашечкой кофе, после того как был на шумной работе. У Хёнджина очень спокойное и глубокое дыхание, голос ассоциируется с нежностью кофейной пенки от латте. Веки сами расслабляются и тяжелеют, будто бы все невзгоды остались за дверью родного дома... А потом Минхо приходит в чувства. — Отвянь от меня! — отталкивает прилипшего ангелочка. — Не учили, что нельзя нарушать личные границы других людей?! — А мы друг другу не "другие"! Уже столько раз ведь пересекались, — парирует Хёнджин с по-прежнему слишком доброй улыбкой, что Минхо не может не думать, сколько самодовольства за ней может прятаться. — Тц. Я пошёл, — отрезает Минхо и почти что убегает от глаз, искрящихся каким-то непонятным весельем на чёрных радужках. — Ничуть он не милый. Заткнись, чёртов предатель, — шепчет Минхо под нос красному моторчику в груди. Слишком уж часто он начал давать сбои. А эльф снова скрещивает руки на груди и с расползающимися в улыбке пухлыми губами провожает Минхо, но в этот раз решает прокричать игриво напоследок: — С наступающим тебя! До скорой встречи! — Ага. Щас. До далёкой встречи, — бурчит Минхо под нос и скорее сворачивает за угол к своему дому. Перед сном, когда полупрозрачный тюль перекрывает праздничные огоньки, и ночник рядом слабо отдаёт теплом и светом, Минхо не может уснуть. Кошечки уже разлеглись кто где: Дуни улеглась в ногах, Суни никак не отпускает из своих лапок руки Минхо, иногда чуть выпуская когти во сне, Дори же легла рядом с подушкой, прижав свой пушистый лоб к шее хозяина. А вот Минхо, стоит ему закрыть глаза, снова видит перед глазами бегущего на него Хёнджина и прижимающего к себе, пока его вязанная шапка трётся о неприкрытое шапкой ухо Минхо; тот снова улыбается и двигает губами, не издавая ни звука. Веки резко поднимаются, и весь сон просто сметает бешеным вихрем прочь. — Какого чёрта? Он мне теперь ещё и спать не даёт? Я ему устрою! Кто он такой, чтобы спать мне мешать. Будет тебе "Счастливого наступающего... бе". Испорчу я тебе всё. И будешь знать, как лезть ко мне, чёртов эльф, — заканчивает Минхо и, наконец, засыпает с удовлетворённой улыбкой на лице, придумав план, как завалить эльфа работой, чтобы без отдыха он работал и устал в этот праздник. Вот уже пробило четыре часа утра, кошечки разбежались по собственным подушкам, собранным специально для них в углу комнаты, а Минхо ворочается и брови сводит. Ему снова снится давнее время, то пустое, оставившее трещинку в душе.

***

Шестнадцатилетний Минхо устал спорить с семьёй о том, почему так здорово праздновать Новый год, отмечать даже обычный прошедший год. Устал постоянно доказывать, что это просто приятно для души, и не обязательно дарить подарки и прочее. Можно хотя бы прочувствовать семейный праздник: спеть новогоднюю песню, рассказать в общих чертах, что замечательного произошло за этот год, а затем просто поздравить друг друга с ещё одним замечательным годом, прошедшим в их жизни. Минхо устал, поэтому сейчас в одиночку бродит в январский тихий вечер кануна праздника, когда на улице никого, ведь все накладывают на стол и ждут той минуты, когда они смогут встретить праздник всей семьёй. Минхо сильно поссорился с родителями, а нарушать семейную идиллию друзей нет никакого желания. — Воу, Минхо! Какими судьбами? — спрашивает Хан. Минхо, оказывается, неосознанно пришёл к дому, куда всегда сбегал от суровых лиц своей семьи. В этот раз сбежать не получится. — Да вот решил прогуляться. А ты чего на улице? — спрашивает и старается загнать обратно на дно забытья жгучие слёзы, это всё от разлуки по чему-нибудь семейному, чего в жизни не было и не будет. — Так тебя ж увидел, вот и выбежал. Снова с предками поссорился? — как обычно любопытничает Хан, не замечая покрасневших глаз в ночной темноте. — Немного. — Айда с нами праздновать? Ты же знаешь, в моей семье тебе всегда рады? Мои мама и папа приготовят тебе что-нибудь, и мы всей семьёй встретим праздник... — Не хочу. Спасибо, Хан. Я как-нибудь один. Пока, — произносит напоследок и срывается на бег, игнорируя то, как замерзают щёки из-за влаги, снег попадает за шиворот и в обувь. Снегопад всё-таки. — Постой! — звучит далеко позади голос, всегда выручающий Минхо. В этот раз уже не выйдет. Ничего не выйдет. Минхо останавливается в нескольких кварталах после и не знает, куда деть глаза. В больших окнах куча народу, везде гирлянды, мерцающие огоньки, они разноцветные и яркие, слышны счастливые возгласы, громкий смех, где-то гремят хлопушки, уже салюты даже запускают. Везде хорошо, везде светло. Омела, красные колпаки, стикеры с надписями поздравления, олени, маленькие санты, парочка местных магазинчиков увешаны висящим дождиком разных цветов, большими ёлочными шарами и другими игрушками. Это уже слишком. Светло, громко, ярко. Слишком пусто. — Прошу... хватит... На этом моменте Минхо просыпается. Кошечки спят в уголке и сладко сопят, на улице темно. Ночник с поставленным механизмом уже давно выключен, а до звонка будильника осталось ещё полчаса. — Как давно мне это не снилось, — говорит Минхо и медленно поднимается, измученно потирая глаза. Обнимает себя, водит ладонями по предплечьям и закрывает глаза. Он рад бы ещё раз выругаться на того эльфа, но что-то больно уж сейчас хочется ещё раз ощутить то спокойствие, которое вспыхнуло рядом с Хёнджином. — Он всё равно меня очень-очень бесит. Негодяй, я теперь даже спокойно проснуться не могу — как-то прохладно становится... Бессовестный! — кричит Минхо так громко, что даже кошки подскакивают. А в другом доме на другой улице, в одной квартирке, что так прекрасно украшена новогодними игрушками, у себя в постели очень громко чихает один эльф и удивляется: — Ого, неужели эльфы могут болеть? — спрашивает себя Хёнджин и снова ложится спать.

***

Ступая по снова засыпанной снегом мощённой дороге Минхо продумывает свой план, как хорошенько измучить эльфа. В конце концов именно по его вине у Минхо теперь всё наперекосяк идёт. Что-то не то со сном, с настроением, с сердцем в конце-то концов! Это означает, что эльф точно очень плохо влияет на него. Надо с этим что-то делать. Раз уж он сам по просьбе не отстаёт — значит, Минхо сам его изведёт. — Вот-вот. Так и сделаю. Сегодня у Минхо нет смены, и он волен остаться и провести спокойный день дома. Однако, чтобы проучить эльфа, нужно выйти на небольшую прогулку. Небо сегодня чистое, снег как всегда белоснежный и блестит под невидимыми лучами. Сегодня суббота. У большинства энок сегодня выходной, а это отличный шанс устроить всеобщее "веселье". Энки снова разодеты в яркие красно-зелёные цвета с шапочками с пушистыми помпонами. Под ногами рыхлый снег приятно разлетается в стороны. Минхо проходит по улице, на которой встретил Хёнджина впервые. Здесь сейчас очень людно, ведь рядом множество закусочных. Парень проходит мимо булочной и останавливает взгляд на открытой деревянной витрине со знаком "Попробуйте нашу выпечку!". Без угрызений совести он забрасывает три сладких булочки в пакетик, который лежал рядом, после присматривается к зелёному украшению над дверью, тянет за резиночку, на которую развесели омелу с игрушками, отпускает, и все украшения подлетают в воздух. — Ох, какой салют-то надо же! Под стать празднику! — довольно лепечет. Минхо направляется дальше искать, как бы усложнить жизнь эльфу и закусывает булочкой со сгущёнкой. Какой прекрасный день. Даже пускай всё, что попадает на глаза, является частью Нового года, это уж точно не помешает немножко насладиться Минхо своим способом. — Я всё видел. Иди сюда! — охватывает голос у самого уха, и Хёнджин набрасывается на Минхо, повалив на белый снег. — Опять хулиганишь, да? Скучал же по мне? М-м-м? — ворочается эльф в сугробах, а вместе с ним и Минхо пачкается в снегу, стараясь не уронить булочку, которую держат зубы. Аккуратно он берёт её в ладони и выдыхает. — Что? Там написано "Угощайтесь!", — зачем-то сразу оправдывается. — А кто навес испортил, а? — шепчет в ухо и носом жмётся к шее, кольцом сжимая за плечи того, кто уж слишком широко улыбается для пойманного и пытается ладонью прикрыть радостные уголки губ. — Отвянь от меня! Никто ничего не портил. Небольшой салютик никому не помешает... — Слышит, как фальшивит голос, но ничего не может с собой поделать. Он... Чёрт... Да, он ждал Хёнджина. — А-а, значит, это всё же был ты? Да? — Хёнджин заливается смехом. — Вставай, Минхо, — громко повелевает эльф, а затем с одного взмаха руки они поднимаются оба с искрящимися жёлтыми искорками, кружащих вокруг. — Это, конечно, красиво, но откуда ты знаешь моё имя? — Я просто обязан знать имя того, кого мне хочется вот так вот подержать за руку, — примечает Хёнджин и опускает взгляд на держащиеся друг за друга ладони, его и Минхо. — Идиот. Всегда от тебя один бред слышу. — Минхо выдёргивает руку и недовольно всасывает собственные щёки. Возможно, ему хотелось бы подержаться подольше... совсем чуть-чуть. — Я пошёл. — До встречи! Не хулигань больше! — улыбаясь, кричит вслед Хёнджин и массирует щёки из-за никак не сползающей улыбки, что сводит мышцы на лице. — Почему он такой милый? Ну что мне с ним делать? — Он закрывает глаза и прячет лицо в белые пушистые варежки от окружающего мира, чтобы немножко пропищать внутрь себя от накинувшегося на него розового коктейля чувств и ещё немного помычать. Когда в следующий раз они смогут увидеться? Они виделись почти каждый день, ведь всё так продолжалось на протяжении полумесяца. Минхо срывал с домов гирлянды, обвивающие их силуэты, ломал лампочки на ёлках, чтобы те больше не загорались, мешал детям лепить снеговиков, бросая снежки в снежных людей, рассыпал ящики с ёлочными игрушками, статуэтками, шарами, сладостями, которые были нужны для украшения самой главной ёлки целого города. После всего в итоге убегал от гонящегося за ним эльфа, который в этот раз грозил добавкой в виде щелбанов и новогодних наклеек на лоб. Минхо убегал сколько мог, но как минимум потому что у эльфа есть волшебная сила, тот всегда с лёгкостью его догонял или наколдовывал дополнительные сугробы под ноги, а затем снова набрасывался на него с добродушием и лю... Нет, это не то слово, которое Минхо хотел бы услышать в своей голове. Но, чёрт возьми, когда Хёнджин в итоге догонял его, это было тем лучшим, что происходило за все годы его жизни. Один раз эльф даже поцеловал его в шею и укусил за плечо, оправдавшись этим: — Раз нарушаешь личные границы других, я буду нарушать твои! Муа! — целует со звонким чмоканьем в мочку уха, снова крепко обнимая со спины, и в этот раз обвивая даже ногами, пока они оба валяются на холодном снегу. Однако, по вечерам, направляясь домой, Минхо снова погружался в лютую ненависть к тем вещам, что с каждым днём словно увеличивались в размерах, словно становились ярче и больше в количествах, будто бы кто-то специально добавлял новогодних красок везде, где только Минхо мог появиться. Тогда он просто накидывал капюшон, смотрел себе под ноги, и старался побыстрее добраться до дома, чтобы не видеть это красно-зелёное с примесью жёлтого недоразумение, из-за которого живот уже не выдерживает. Минхо просто не переваривает всё то, что творится за пределами его дома. Пускай даже Хёнджин скрасил его серую жизнь. Праздник... всё равно остался мерзостью, которую видеть вовсе не хочется. Все празднуют этот праздник друг с другом, дарят подарки, желают всего самого лучшего, упаковывают подарки, чтобы через три дня подарить их своим любимым. И Хёнджин тоже пойдёт к семье праздновать всё это. Всем будет хорошо, а Минхо снова останется один, теперь даже поссориться ни с кем не сможет. Этот праздник — простой бред, в который все так страстно хотят верить. Не больше. И из-за этого семейного недоразумения Минхо опять останется один. Так было всегда. Каждый его год, старый или новый, он провожал и встречал в одиночку. Ничего не изменилось. В этом празднике нет ничего хорошего. Оно лишь напоминает, что у Минхо нет лучшего друга, нет любимой семьи, с которой можно было бы поделиться мыслями и чувствами, нет никого, кому можно было бы хотя просто позвонить, или от кого можно было бы получить звонок хотя бы днём первого января. Вот что это за день. Самый худший день в году. За что только Минхо так любил его в детстве всей душой? Аж до шестнадцати лет страдал по этому "чуду", не получая подарков от семьи, не получая любви в ночь 31 декабря, не украшая свой дом, не заходя в магазины с новогодними подарками, обёртками и игрушками, не устраивая пиршество, не исполняя новогодние песни, не делая ничего... почему-то он продолжал так искренне его любить. А теперь Минхо наконец-то понял, каким абсурдом страдал, и что это и в самом деле пустая трата времени — целый месяц готовиться ради одного дня — вздор! Полная неурядица! Ради чего? Пары минут криков и поздравлений? Сумасшествие, да и только. Минхо не выдерживает, игнорирует проходящих мимо нескольких человек, горящие тёплым светом окна рядом, лишь чувствует кипение внутри, чувствует, как адреналин разрывает на части внутренности и не даёт успокоиться. Минхо кричит, во всё горло орёт, разрывая глотку, наклоняется выплёвывает остатки злости с бешеным воплем. Затем замолкает, набирает в руки снег, лепит шарик и со всей силы бросает вверх. Он наблюдает за тем, куда полетел снежок и покрывается дрожью от лязгающего звука. Он разбил чьё-то окно. — Браво. Сейчас хотя бы не убегаешь. А ведь так и пораниться кто-то может. — Мгновенно появляется Хёнджин. Сейчас уже десять вечера. Не может же он до поздней ночи работать, так ведь? Но сейчас это не самое важное. — Я... я не... Прости, я честно не хотел, чтобы мой снежок попал в чьё-то окно и разбил его. Нет, нет, так нельзя. — Искренне переживает за кого-то Минхо. Чудеса. А Хёнджин лишь молча смотрит в помутневшие от страха глаза и наблюдает за тем, что же парень будет делать дальше. — Ты, Хёнджин, ты знаешь, кто живёт в той квартире? Эльф не признается никому и никогда, оставит это подле сердца, но у него коленки подкосились от счастья, когда Минхо впервые назвал его по имени. — Знаю, — отвечает и не выдаёт себя. Класс, контроль эмоций на высшем уровне. — Прошу, проводи меня до двери. Мне нужно извиниться и удостовериться, что никто не пострадал, а ещё заплатить за починку, — молит Минхо. Подходит к Хёнджину, что стоит со скрещенными на груди руками, хватает за ладонь и гладит большими пальцами её. — Прошу, пойдём прямо сейчас. Это срочно. — Хах, — широко улыбается эльф, — ты добрее, чем кажешься со стороны. Очень чувствительный и умеешь беспокоиться о других. — О чём ты? Давай потом! Пойдём же! — повышает голос. — Это моё окно, — признаётся наконец и смотрит на вылупленные глаза напротив. Хёнджин больше не хочет смотреть на своего... то есть на то, как страдает Минхо. — Идиот! Почему ты сразу не сказал! Я же так переживал, что кому-то могу навредить внутри! — Минхо выпускает чужую ладонь и шлёпает эльфа по плечу. — Прости-прости. Я хотел удостовериться, что всё же хорошо тебя знаю. И так оно и есть. Очень милый и добрый, а ещё легко краснеешь. — На последнее Минхо просто отворачивается и с досадою выдыхает. А Хёнджин начинает переживать за его настроение. — Зайдёшь на чашечку чая? Заодно пожертвуешь своим временем и посмотришь на то, как я буду чинить окно. Ты ведь всегда убегал после пакостей, и никогда не видел моего колдовства. Пойдём покажу. — Хёнджин берёт Минхо за руку, сжимает ладонь в своих пальцах и переплетает их, упивается лоснящимся чувством по всему телу оттого, что Минхо не дёргается, а послушно идёт за ним и так же крепко держится за эльфа, даже положил вторую ладонь на запястье Хёнджина. Кто бы мог подумать: чтобы утихомирить этого неугомонного, стоило лишь позволить ему бросить снежок в сторону дома, а ещё чуть-чуть поменять направление летящего комочка. И — вуаля! — чувство вины. А сам Хёнджин внутри уже растаял в потоке радужной волны сладкого наслаждения от поведения Минхо, щенячьих нежностей и его сбитого горячего дыхания рядом. "Хех. Шалость удалась", — думается эльфу.

|...|