Гринч влюбился

— Извини за окно, — не может простить себе Минхо своей оплошности и продолжает извиняться перед эльфом, даже когда они уже зашли в квартиру. Интересно, почему Хёнджин не включает свет? — Да говорю же — расслабься, — продолжает улыбаться эльф и успокаивать мягким голосом обеспокоенную душу. — А если так уж сильно переживаешь, то подойди и посмотри, как я буду исправлять всё то, что ты натворил, шалунишка, — предлагает Хёнджин пареньку, который, кажется, никак не может привыкнуть к новому месту: он всё осматривает его, и к тому же голову вжал в плечи и высоко не поднимает, совсем закрылся в себе. Это не то, что нужно Хёнджину. Эльф снимает шапку и шарф, складывает и оставляет на полке в прихожей, помогает Минхо снять куртку и вешает её на крючок. После того как он разулся, то направился к разбитому окну. — Скорее разувайся и посмотри, что ты натворил! — на что через пару секунд Минхо медленно подходит, по-прежнему сгорая со стыда от причинённого ущерба. — Давай же, иди сюда. — Эльф протягивает руку. Минхо подходит, робко поднимает взгляд на эльфа и снова смотрит вниз на ладонь, которая теперь уже без всяких перчаток или полосатых митенок. Это, оказывается, обычная человеческая кисть руки со светлой кожей, очень мягкой и нежной. Хёнджин по своей манере спокоен, как и обычно, мерцает своей нежной улыбкой и просто ждёт, не настаивает, ничего не говорит, но и руку не опускает. Оттого Минхо, постепенно успокаиваясь, касается своей ладонью кончиков чужих пальцев, что тут же хватают его. Хёнджин притягивает Минхо, разворачивая спиной к себе, чтобы вплотную друг к другу напротив разбитого окна. — Я могу и рядом постоять, — напоминает Минхо и толкается плечами в широкую грудь позади. — Я понял свою ошибку, чего ты меня как щенка держишь над проделанной шалостью? Да и вообще, дай мне самостоятельно разобраться, нужно осколки убрать. Я быстро... — Смотри, Минхо... — перебивает. Эльф прижимается щекой к холодному уху, покрасневшему от уличного холода, взволнованного парня и накрывает его переплетённые в замок пальцы своими горячими ладонями. — Тепло, — внезапно для себя признаёт Минхо и расслабляет свои плечи, — ты всегда такой тёплый. — Эльфу только и остаётся, что с силой постараться подавить ухмылку и отвести взор, снова испещрённый звёздным сиянием от милых слов. Хёнджин начинает что-то шептать на эльфийском языке. Это очень сильно напоминает обычный набор шипящих звуков, в которых нет никакого смысла, а ещё твёрдых звуков. Однако об этом Минхо думает только до первых образовавшихся в воздухе комков света, горящих желтоватым свечением. Их расплывчатое сияние успокаивает, согревает изнутри, они пролетают мимо ресниц Минхо, который не в силах отвести взгляда от них. Они отражаются падающими звёздами на тёмных радужках, и в их ядре Минхо замечает переливы солнечного света, который в других бы условиях точно навредил бы глазу. Затем Минхо чувствует, как что-то тёплое согревает его ладони с внутренней стороны, через силу он всё же переводит взор на ладони, из которых исходит полупрозрачные отблески световых нитей. Минхо разводит пальцы и видит: искрящаяся пыль, словно пустынный песок, утерявший свой вес и тёмный оттенок, медленно вьётся, кружится, местами искрится, как звёзды во вселенной. Поначалу этот вихрь просто набирает размер, и, пока это происходит, Минхо обращает внимание на светящиеся татуировки на ладонях Хёнджина, они в виде вьющегося круга, словно раковина улитки, и этот круг пронзён ровной полоской, чей конец у основания пальцев красиво завивается волнами. Это отрывает Минхо от наблюдения за колдовством, и он наконец замечает, насколько близко сумел подпустить Хёнджина к себе: тот стоит к нему вплотную, обнимает со спины, а его руки, точно по линии рук Минхо, так же прижаты к нему, и горячая кожа накрывает тыльную сторону ладоней Минхо. Когда он ранее попытался стряхнуть их, то Хёнджин не пустил: придержал большими пальцами сверху и мизинцами снизу. Дыхание эльфа всё не стихает у самого уха, как и щекочущее на собственной щеке движение губ, что шепчут заклинание, внятное только хозяину. Тепло. Горячо. Так уютно, словно Минхо наконец-то на своём месте. Он там, где всегда хотел быть. О таком месте он с детства мечтал, когда пытало одиночество из-за предрассудков родителей. Но здесь комфортно, так спокойно: все переживания остались за пределами стен этого дома. Даже разбитое окно не кажется сущей драмой, какую поначалу представлял себе Минхо. Он и не помнит, когда в последний раз так расслаблялся, чтобы тревожные мысли ушли прочь, а в груди что-то начало так громко биться. Там очень тяжело, но согревающее тепло облегчает странноватую ношу за лёгкими. "Это то, что называют домом?" — задаётся вопросом Минхо, и не ждёт никакого ответа со стороны, но: — Ты наконец-то успокоился. Так и должно быть. Всегда. — Шёпот, который слышит лишь Минхо, слишком глубоко пускает свои корни в алое оживлённое сердце парня, который больше не может мыслить в старом привычном русле оправданий, негатива и обид. Минхо отвлекается от согревающего внутри огня, когда парящий песочный свет начинает движение: стремится к осколкам, что так одиноко лежат на полу, разбитые, наполненные болью и холодной скорбью. Сначала песок останавливается перед каждым осколком, сгущается в небольшой шар и вселяется в стекло, после чего части приобретают молочный оттенок, поднимаются в воздух и возвращаются на своё место меж оконной рамы. Каждый осколок замирает в воздухе и ждёт, когда к нему присоединятся его братья. Когда же весь стеклянный пазл складывается, оставляя заметные паутинные линии трещин, то Хёнджин говорит: — Сожми ладонь в кулак и указательным пальцем покажи на окно... Минхо слушается, и Хёнджин тут же накрывает кулак своей ладонью, обнимает пальцами, кроме указательного, который наложил точно поверх пальца Минхо. Затем Хёнджин в воздухе рисует ровный круг, и в то же время все линии трещин начинают затягиваться волшебным свечением, а когда невидимый круг замыкается, последняя трещина исчезает со свечением остроконечной звезды. — Готово, — молвит Хёнджин и оставляет след алых губ на покрасневшей щеке смущённого паренька. — Красота ведь? Словно и не было ничего, я имею в виду трещин. Пойдём-ка чай выпьем. Да и свет бы теперь пора включить, чего же мы в темноте. — Хёнджин сказал всё это так, будто бы сейчас отпустит и пойдёт готовить перекус, но сам ни на сантиметр не отодвинулся, и чужие ладони так и не выпустил. — Согрелся? У тебя на улице щёки и нос были такими красными: сегодня температура и впрямь самая низкая выдалась, — продолжает Хёнджин как ни в чём не бывало. — В-всё в порядке. — Только что ведь мне казалось, ты успокоился. Нет? — Эльф за плечи разворачивает к себе Минхо и заглядывает в самую душу, вылавливая бегающий взгляд. — Погоди-ка... — Эльф производит пальцами щелчок, не отводя взгляд от Минхо, и в комнате включается свет. — Ну так что? — Я несколько лет ни у кого не был в гостях... Очень непривычно... — признаётся Минхо и, несмотря на смущение, не отводит очи от чёрных радужек. Сейчас он понимает, как, оказывается, ошибался: цвет глаз Хёнджина не чёрный, они очень глубокого насыщенного синего оттенка. В их ночной глубине точно можно утонуть. В общем-то можно не удивляться, что Минхо не сразу это подметил, — они ведь никогда так близко друг к другу ещё не стояли: либо Минхо вечно отталкивал, либо Хёнджин подкрадывался сзади и не отпускал. — Вот как... Тогда будем это исправлять, — улыбается Хёнджин, словно счастливая пташка, он снова берёт желанную ладонь и ведёт парня на кухню. А Минхо в это время успевает осмотреться. Раньше он думал, что его будет тошнить от эльфийского дома, изобилующего красками и новогодними вещицами, но всё оказалось далеко не так. Одна ёлка, стоящая в углу, украшена действительно достойно: матовые, большие, красные и зелёные шары размером с два кулака Минхо, ещё множество игрушек-формочек светлых оттенков в виде ангелов, бантиков, колокольчиков, сладких конфет, и всё укутано белой мишурой матового покрытия (Минхо даже не знал, что такие существуют; он так яро отворачивался от всего праздничного, что остались только детские образы новогодних игрушек, которые всегда были с зеркальным покрытием). Минхо услышал ещё один щелчок, который, разумеется, был от Хёнджина, и ёлка загорелась праздничными солнечными огоньками изнутри. Как оригинально: запихнуть гирлянду к самому стволу дерева, чтобы фонарей не было видно, а ёлка буквально горела изнутри тёплым свечением. Она утопает в искусственном снежном покрытии. Чудесно выглядит. И все эти чудеса находятся под покровительством главной звезды, прикреплённой к верхушке ёлки. Хёнджин живёт на последнем этаже, так что у него есть невероятная привилегия в виде большого камина у стены. На нём же стоит огромный телевизор, на котором наверняка очень приятно смотреть сериалы с танцующим огнём в темноте. Камин украшен омелой с красными малыми шариками по квадратному силуэту кирпичей, из которых сделан хранитель огня. На бежево-коричневых шторах прикреплены снежинки, которых в темноте совсем не было видно. Даже слово "прекрасно" покажется пустым звуком в сравнении с истинным восхищением Минхо. Парень и понять толком не может, отчего такое любование новогодней ёлкой: то ли оттого что внутри начало что-то окончательно ломаться, то ли оттого что Хёнджин рядом с ним. На просторной кухне, кажущейся слишком большой для одного человека, тоже всё оформлено: на холодильнике прикреплены магнитики красных бантиков, карамельных тростей, снеговиков, ангелочков, деда Мороза, оленей, красных саней, — на подоконнике разложена белая вата, в которой наполовину своего размера спрятались ещё несколько новогодних шаров, но на этот раз с конфетами, ещё стоят рядом подсвечники с уже недавно использованными свечками, фонари хоть в руки бери и ступай в тёмный коридор, где нет никакого света: они были бы прекрасной надеждой света в кромешной темноте, — между тем, в углу широкого подоконника стоит одна маленькая ёлочка, от души увешанная пушистой тонкой мишурой и множеством маленьких мандаринок, одну из которых Хёнджин сразу снял с ниточкой и бросил в руки Минхо. — Спасибо. — Минхо видит, как склоняет голову и довольно улыбается Хёнджин на его благодарность, а ещё замечает, сколько язвенных шуток скрываются по ту сторону сияющего взгляда. Они наверняка о том, что Минхо не уж то научился говорить добрые слова. — Заткнись. — Я ещё ничего не сказал! — Тц. — Ладно-ладно, — смеётся эльф. — Присаживайся за столик, — предлагает и указывает ладонью на приставленный к стене квадратный стол. Пока Хёнджин ставит для угощения печенье с шоколадной крошкой в глубокой тарелке, расставляет кружки с пакетиками с надписью на этикетках "Мерри", заливает их кипятком, затем открывает баночку мёда и на отдельном маленьком круглом блюдце несёт ещё две чайных ложки, Минхо не отпускает тревога. Ему казалось, что всё начало проходить, когда они с Хёнджином стояли у окна и наблюдали за волшебством, но после того как магия исчезла, вместе с ней и исчезло всё спокойствие, которое накрыло впервые за все эти годы для Минхо. Снова возвращается тошнота от приближающегося праздника, снова голова тяжелеет, и взгляд невозможно поднять, чтобы посмотреть по сторонам и разглядеть везде ужасный праздник, где все счастливы, кроме него одного. Сейчас почти десять вечера, через сутки все энки города Эн начнут с предвкушением ожидать, когда пройдут оставшиеся два часа до нового года. Ну а что у Минхо? У Минхо подступают головные боли, страшная потребность в сладком, тишине и наушниках с любимым плеером, включённым на полную громкость. Который год он встречает праздник в одиночестве, и поэтому наполнять себя бессмысленными надеждами, что в этот раз что-то может измениться, совсем не хочется. Потому лучше ему поскорее допить этот пряный чай и свалить куда подальше от всего, что произошло сегодня, в том числе от места, где он находится сейчас. Эльф ведь тоже в итоге будет с кем-то отмечать праздник, будет счастлив со своими друзьями и семьёй, а Минхо придётся терпеть всё это в одиночку. Чёрт. Из-за такой слабости, что сейчас намертво впилась в тело в виде увесистого чугунного шара, цепью держащегося за шею и конечности, Минхо совсем плохо. Как бы в обморок не грохнуться за столом. А ведь чай наверняка очень вкусный... — Хей, всё хорошо? — взволнованно спрашивает Хёнджин, прикладывая ладонь к напряжённому чужому плечу. — Да. Как и всегда, — уныло отвечает парень, надеясь, что эльфу этого будет достаточно, хотя и знает в душе, что тот теперь точно не отстанет. Минхо берёт пододвинутую к нему кружку горячего зелёного чая с нотками облепихи и мяты. Это неожиданно для него, но сейчас это то что надо. Добавив ложку мёда, а после делая первый глоток под всполошённое "Это горячо!", Минхо прикрывает глаза, чтобы прочувствовать горячий поток внутри с мятной примесью. Это тоже помогает согреться, прямо как в объятиях эльфа. — Ого. А я и не знал, что ты любишь настолько горячие напитки. Это же почти что кипяток. Я бы десять раз уже обжёгся. — Всегда пью такое. Другое мне не нравится. — Минхо не упоминает тот момент, что ему просто почему-то всегда холодно. — Наверное, людям с горячим сердцем нужно поддерживать температуру, да? — и посмеивается в конце. — Продолжаешь думать, что у меня тёплое сердце? — Абсолютно точно, — одаривает ответом Хёнджин, отодвигает стул и садится совсем близко, что локтями можно соприкоснуться, игнорируя количество свободного места. — Я эльф, кто-кто, а мы разбираемся в людях лучше всех, уж поверь мне. — Много работаешь? — заминает недавнюю тему, на что Хёнджин не сопротивляется. — Достаточно для того, чтобы не называть себя лентяем — с утра до вечера, два на два — мне этого вполне хватает. Что насчёт тебя? — Думаю, ты успел подглядеть за моим местом работы. — Эльф сжимает губы в попытке сдержать улыбку. — Так и знал. Ну да ладно. В зоомагазине у меня три на два, плюс то, что я работаю с утра только до трёх часов дня. — Здорово-то как. На праздник дома? — Да, с завтрашнего дня у меня отдых на три дня. Всё-таки удалось выбить выходные. В праздник лучше дома отсижусь, чтобы не видеть всего этого новогоднего бреда. — С кем будешь праздновать? — плетётся в непроходимую чащу. — Я думал, ты меня понял. Я не буду ничего праздновать. Это глупый праздник, который придумали для развлечения. Людям делать ведь нечего, и живётся скучно. Наступает просто ещё один год, в этом нет ничего волшебного, и праздновать это не надо. — В том, что ты так думаешь, нет ничего плохого. Но почему в итоге ты ненавидишь-то этот праздник? — О чём ты? — Я, например, не люблю рыбу, мне она кажется совсем не вкусной, но для меня это не повод ненавидеть её. Какой же у тебя повод так сильно ненавидеть Новый год? У Минхо на этот вопрос лишь подушечки пальцев белеют оттого, как сильно он сжал горячую кружку. — Просто бесит и всё. Чего ты лезешь? Нравится — так празднуй! Я тебе мешаю, что ли? — злится Минхо. Он не любит, когда о нём пытаются узнать больше. Никому незачем об этом знать. — Извини, если обидел тебя, Минхо. Мне просто стало очень интересно, почему же... Ну, а что ты любишь тогда? — торопится сменить тему эльф, потому что видит, как опечаленный взгляд частенько начинает смотреть в сторону выхода. — Я вот обожаю всем помогать, мне нравится помогать тем, кто не в силах помочь себе сам, так они становятся счастливее. Мне нравится вязанная одежда, светлые оттенки, иногда по выходным я хожу в караоке, а ещё кормлю зверушек в местном лесу. А что насчёт тебя? — Любишь кормить зверушек, значит? В этом мы похожи, — сразу подхватывает Минхо новую тему, потому что, честно говоря, уходить ему не особо хочется. Здесь хочется остаться рядом с Хёнджином. Чужое любопытство не смертельно, про это можно забыть. — Я очень люблю маленьких зверей. Кошки, собаки, кролики, хомячки. Даже несмотря на то, что зоомагазин находится практически в центре празднества, я устроился туда, только потому что очень люблю зверушек. У меня дома есть три замечательных кошки, с ними и провожу всё свободное время. Точнее говоря, до того как встретил тебя, я проводил время только с ними. — Как их зовут? — заинтересованно спрашивает Хёнджин. — Суни, Дуни и Дори. — Очень мило, — улыбается Хёнджин и подпирает щёку ладонью, наблюдая за Минхо, который впервые улыбается с такой теплотой, и который наконец не хмурит брови, а спокойно рассказывает о себе. Хёнджин желает запомнить каждый момент, что сейчас пройдёт меж ними двумя. — Ещё я очень люблю, знаешь, предметы в старом стиле: проводные наушники, плееры, у меня даже кнопочный складной телефон, а дома стоит стационарный. — Ух ты, хотел бы я побывать у тебя дома. Он, наверное, как машина времени. — Хах, не настолько, там всё же есть микроволновка, кофеварка, холодильник и прочее современное. — Понятно, — заканчивает Хёнджин, и наступает тишина. Оба закусывают хрустящим печеньем, в которые кондитер добавил от души побольше вкусной окрошки шоколада. У эльфа дома на удивление достаточно тихо. Почему-то Минхо ожидал, что здесь будут какие-то зверушки, будет играть музыка из радио, которое стоит рядом с маленькой ёлкой на подоконнике, будет слышно тиканье часов. Но здесь всё иначе: очень светло и кроме шума, издаваемого ими двумя, больше ничего нет, будто бы здесь решился жить альтруистичный отшельник. В воздухе витает удовлетворённость в жизни, покой на душе, радость, магия и счастье, в конце-то концов. У Минхо дома такого нет. — Что ты будешь делать в ночь праздника? — спрашивает Хёнджин, хотя и знает, что Минхо совсем не планирует ничего праздновать. — Спать крепким сном под любимую музыку, — незамедлительно отвечает Минхо, а затем неожиданно для себя задаёт ответный вопрос: — а ты? — Отвечу, если ты мне ответишь на один мой вопрос, — опускает голову и начинает смотреть исподлобья со странной надеждой. — Так ведь нечестно, — возмущается Минхо. — Я уже ответил на один твой вопрос, ответь и ты на мой. — Я отвечу на любой твой вопрос, кроме этого, потому что сначала хочу, чтобы ты ответил на один мой, — не отступает Хёнджин, — пожалуйста. Минхо прищуривается: он долго смотрит на Хёнджина, не произнося ни слова, словно недоверчивость, заснувшая на время, снова пустила корни даже к тому, кто, считай, принял Минхо со всем его скверным характером. Минхо изучает и ищет следы обмана, хитрости, каких-нибудь злоумышлений. Странно ведь, что эльфу настолько интересно, что произошло с Минхо в далёком прошлом, из-за чего он ненавидит Новый год, и что происходит у него на душе. Почему постороннему настолько сильно должно быть интересно то, что происходит с таким же для него посторонним? Минхо продолжает рассматривать каждую линию, каждый изгиб гладкой кожи на лице Хёнджина. Но в итоге не находит ничего странного, что могло бы как-то огорчить, кроме интереса и, вроде как, искреннего желания помочь. Сейчас Минхо невольно вспомнил, как раньше с такой же внимательностью изучал мимику собственного отца, потому что в разговоре с тем человеком приходилось как можно тщательнее следить за своими словами и темами для общения, если Минхо не хотел новых ссор, осуждения и негодований. Впрочем, Минхо не хочет связывать своё настоящее со своим прошлым. Да и внутри всё пылает, ведь несмотря на то что ковыряться в прошедшем совсем не хочется, но поделиться своим внутренним миром с Хёнджином хочется. Очень сильно хочется. И ко всему прочему это желание подогревает факт о том, как Хёнджин до сих пор не сводит с него взгляд, продолжает молчать в преддверии того, когда Минхо примет наконец решение: рассказать или уйти. "Спасибо", — думает Минхо. — Достал уже. Ладно, валяй. — На что эльф нежно касается пальцами его кожи, греющейся о кружку чая. — Что произошло? Вот этого Минхо побаивался, не боялся, нет, но именно побаивался, потому что это тот неопределённый вопрос, на который ненароком можно выдать абсолютно всё. Но ещё это и один из немногих вопросов, на ответ которого в памяти всплывает лишь то, что больше всего причиняет боль. Что сказать, хороший вопрос... — Мои родители никогда не признавали Новый год, — начинает Минхо, зажмурившись и насупив брови, — всегда игнорировали этот праздник, называя его ненужным, пустым и бессмысленным. С самого детства я часто их упрашивал хотя бы раз отпраздновать его, потому что я считал этот праздник семейным, считал его знаком семейного единства, который означал бы, что семья всё ещё вместе, рядом друг с другом, друг за друга, — что семья достаточно крепка, раз способна прожить ещё один год вместе, в счастье и согласии. В общем-то, в нашей семье и подобного никогда не было, казалось, что мать просто прислуживала отцу, а тот в свою очередь никогда не ставил в обязательство выслушивать чужие мнения и желания, даже своего дитя. — Минхо выдыхает, чувствует, насколько потяжелело в груди и закололо по ту сторону век. Ему тяжело, и он показывает это, опираясь локтем о стол и опуская лоб на ладонь. Хёнджин же ничего не говорит, лишь поглаживает большим пальцем напряжённое плечо, затем скользит к шее, чтобы и скулу удосужить своим вниманием для слов: — Это в прошлом, сейчас за твои слова тебя никто не обидит. — Я видел, как все были счастливы, когда отмечали этот праздник, и каким серым был мой собственный дом на протяжении всех месяцев, что остальные проводили в новогодних цветах. Поначалу я любовался всем этим, радовался и был благодарен просто за то, что у меня хотя бы есть возможность видеть всё это, пускай и не быть в центре всей магии. Но затем стало так мерзко. Все были счастливы, все, кроме моей семьи и меня самого. С тех пор меня и тошнит от всего этого. При первой же возможности я уехал от родителей, чему был несказанно рад, но на всякие новогодние штуки с радостью смотреть больше не мог. Да и, в общем-то, не многое изменилось. Наконец Минхо выдыхает с облегчением, расслабляется на спинке стула и устремляет взгляд на потолок. Как же ему всё это время было одиноко. Как же теперь ему легко и просто. Действительно оказалось так, что после небольшого высказывания ему полегчало, груз признания своей ненависти — то, чего долгое время не хватало. В конце концов, одиночество страшно лишь этим: не можешь даже выговориться. Однако рядом с Хёнджином Минхо может всё. Только рядом с ним вся эта тошнота и негодование проходят, насовсем оставляют и не возвращаются до тех пор, пока Минхо снова не останется один. Минхо честен перед собой, по крайней мере, в последнее время очень старается таким быть, поэтому признаёт, что сейчас ему действительно не хватает прежней ненависти и омерзительного чувства, которые годами жили с ним под боком и пробирались в плохие сны. Это зона комфорта, в которой он привык считать, что всё нормально. Однако рядом с Хёнджином всё кажется слишком прекрасным, слишком чудесным и приятным, отчего Минхо теряется в мыслях о том, что ему теперь делать. Почему в зоне тепла всё так неопределённо? Почему теперь к Минхо возвращается детский страх одиночества, к которому он привыкал долгое время с юношества? А теперь ещё и не отпускают мысли о приближающемся празднике. От этого особенно бросает в холод: что будет, когда Минхо снова будет вынужден проводить праздник в одиночестве, пока все будут счастливы, снова кроме него одного? — Давай проведём Новый год вместе? Что? — О чём ты?.. А как же твои родственники или друзья? — недоумевает Минхо. — Обычно я провожу его лишь на всеобщем корпоративе для эльфов в лесу, где мы все вместе украшаем наше рабочее место и встречаем Новый год. Однако дома я его, считай, не встречал ни один, ни с кем-то, пускай и украшал всё от души. А теперь, — эльф делает паузу, — у меня есть тот, с кем я мог бы встретить это чудесное время. Минхо вполне догадывается, почему его щёки горят так, будто с мороза наконец домой вернулся, именно поэтому отворачивается и улыбается на одну сторону. — Приходи завтра вечером. — Правда можно? — недоверчиво спрашивает Минхо. — Ты слишком долго был один, Минхо. Я буду тебя ждать. Перед сном Минхо проигрывает произнесённые эльфом сердечные слова. Он хочет встретить Новый год вместе. Он будет его ждать и точно дождётся, ведь Минхо принял приглашение. Минхо впервые не закрыл шторы, чтобы перед сном было видно сияющий цветной городок, впервые искренне улыбнулся себе в зеркале, впервые зашёл в магазин и купил гирлянду, чтобы в итоге развесить её в своём любимом уголку, где сейчас сладко сопят кошечки. На ёлку уже никакого времени не осталось, но зато его ждёт та, что он видел у Хёнджина. Это прекрасное воодушевление, растекающееся воспоминанием о тёплом молоке и сладком печенье, которыми Хёнджин угостил Минхо перед самым уходом, — у Минхо такого не было с детства, с того момента, когда он понял, что ему больше не с кем встречать семейный праздник. А теперь есть. Минхо широко улыбается, издаёт радостный писк и с головой укутывается в тёплое одеяло, переплетая пальцы в замок от предвкушения того, что же будет завтра. Он будет праздновать не один, не с ненавистью, а с наслаждением и поддержкой в лице Хёнджина, который не меньше него радуется в своей постели, точно так же перекатываясь с бока на бок в предвкушении праздника. Когда настаёт назначенное время, то в ту же минуту Минхо ступает на порог чужого дома с тёплыми словами эльфа "Будь как дома. Я всегда тебе рад". Гостиную переполняет мятный аромат печенья со сладкой белой глазурью. Свет выключен, и единственные источники освещения — это гирлянды, развешанные по всем полкам, на ёлке и у основания одного огромного на всю стену окна. Для новогодней атмосферы красно-зелёные отблески света в сумерках комнаты — самое подходящее, что только можно сделать. Ко всему прочему в воздухе мерцают жёлтые звёздочки, и Минхо сразу догадливо смотрит на одного эльфа, который очень любит колдовать и сейчас немного наигранно отводит довольный взгляд. Эльф действительно позаботился обо всём как следует. В гостиной на маленьком столике у окна приготовлены все угощения, аккуратно разложены подушки и одеяла, в которые, разумеется, эльф сразу потянул Минхо и усадил спиной к себе, чтобы крепко обнять и прошептать на ухо: — Ты больше не один, и никогда не будешь. Давай будем вместе... — У Минхо забилось сердце, и задрожало дыхание, но ох уж этот эльф: — встречать каждый год? "Точно, никакого из него ангела путного не выйдет". — Давай будем вместе... — Минхо оборачивается, притягивает эльфа за шею к себе и целует в лоб, — встречать каждый год. — Чёрт, — фальцетом вырывается у эльфа, пока он сам импульсивно трётся лбом о Минхо: о густые локоны, за ухом, а потом тычется в основание шеи. Ещё некоторое время они долго беседуют о всяком простом и сложном, важном и неважном, закусывают испечёнными эльфом сладкими булочками и запивают сладкое горячим облепиховым чаем, который в стаканчиках принёс Минхо. Хёнджин рассказывал о своём детстве, Минхо о своём, они делились впечатлениями и воспоминаниями о том, как необычно познакомились, и как интересно проводили целый месяц. Минхо всё же сознался, что, пускай и мешать всем было весело, но главной целью было привлечь внимание эльфа, что напомнил ему об обычной душевной теплоте. Хёнджин тоже сознался в том, что давно приметил Минхо за его честность и хмурую натуру, не скрывавшую истинного отвращения и честно её проявляющую, чтобы без лжи и лицемерия. И честно сказать, Хёнджин действительно хотел от души помочь Минхо, ведь это он частенько махал Минхо издалека, нацепляя на шею гирлянду на батарейках, чтобы его было заметно. Минхо сознался после, что за это всегда проклинал неизвестного, но сейчас даже благодарен за всё, что хитрый эльф для него делал. А когда наконец наступил долгожданный час, то они взяли друг друга за руки, как тогда при починке окна, и улыбнулись. И им не нужно никаких подарков сейчас, никаких лишних слов. Им просто нужно быть рядом, словно семья, чтобы встретить прекрасный семейный праздник, в котором подарки далеко не самое главное. Они наблюдают за салютами вблизи, за красивой, переливающейся огнями ёлкой на главной площади, даже с закрытыми окнами слышат, как поёт хор, и восклицают энки, празднующие драгоценные минуты с семьёй на улице. Им двоим и этого достаточно: — С Новым годом, Хёнджин, — немного робко, но с искренней улыбкой и горящим от счастья взглядом произносит Минхо. Наконец-то он смог это сказать кому-то в первые минуты нового года. — С Новым годом, Минхо. Будь счастлив, — улыбается Хёнджин, крепче прижимает к себе бывшего непоседу и целует.