Счастье не за горами

      Холодный мраморный пол. Она лежит на нем. Оглядывается. Комната выдержана в тёмных тонах. Сквозь плотные шторы не пробиваются даже слабые лучи света. Пытается подняться, но ничего не выходит. Над её головой нависает тёмная фигура с ужасной безумной улыбкой. Кудрявые тёмные волосы закрывают половину лица. В руке блестит нож. Её трудно не узнать. Мучитель, причиняющий жуткую, ни с чем несравнимую боль.       — Снова здравствуй. Поболтаем? Между нами — девочками. Думала смогла сбежать? Но ты снова здесь. Со мной. — безумно ухмыляется. Глаза так широко открыты, словно она больна базедовой болезнью, того и гляди выпадут из орбит. — Скучала? А я да! На чём мы остановились? — Взгляд упал на руку, истекающую кровью. — Точно! Мы не дописали с тобой на холсте наш шедевр! — раздался зловещий хохот. Он бился о стены, возвращаясь эхом. Мучитель упала на колени, схватив одной рукой предплечье. — Прошу тебя, не дёргайся, а то получится некрасиво и придется начинать сначала. Ах-ха-ха-ха.       Нож был всё ближе к коже. Пытается вырвать руку, но мёртвая хватка не даёт это сделать. БОЛЬ. Острая боль. Пронизывает настолько, словно мучитель не режет кожу, а протыкает руку насквозь. На это невозможно смотреть. Она отворачивает голову в другую сторону. Серые глаза смотрят на нее с еще большей болью, чем которую она испытывает прямо сейчас. Там столько отчаяния и сострадания, и ужаса от всего происходящего вокруг. Эти глаза так хотят помочь ей, но не могут. И оттого отчаяние в них растёт в прогрессии.       — Ну вот! Погляди! Шедевр, а?       Острая боль сменилась на ноющую. Из последних сил она повернула голову, находя глазами своё предплечье. ГРЯЗНОКРОВКА. Странно, почему же тогда из ран течет алая и такая чистая кровь?       — Ну как? Нравится? — безумный мучитель заглядывает в глаза. — Знаешь, ты вела себя очень хорошо, и потому заслужила подарок. Круцио!!!       Гермиона просыпается рывком, дыхание сбито. Сразу тянется к своему шраму.        «Не болит.»        Облегчение. Оглядывается. Хогвартс. Комната девочек. Соседки спят. Живоглот с подушки перебрался к ногам. Тянется к часам. Четыре утра. Надо бы снова уснуть, но ни малейшего желания нет. Что там говорила Макгонагалл? Можно выписать зелья у мадам Помфри? Надо будет заглянуть к ней сегодня.       Гермиона оделась и собрала сумку на сегодняшний день. Возвращаться в комнату до окончания занятий в планы не входит. Полная дама так крепко спала, что даже не заметила как, кто-то вышел. Грейнджер шагала по коридорам школы в сторону башни астрономии. Ещё темно, а значит самое время полюбоваться на звёздное небо и отвлечься от ночных кошмаров.       Башня была пуста. Неудивительно, ведь все нормальные студенты в это время спят. С балкона открывался прекрасный вид. Млечный путь рассекал небо сине-серебряным свечением. Впечатляющее зрелище. Над южным горизонтом расположилось созвездие большого пса, с ярко мерцающим Сириусом. Гермионе сразу вспомнился тот, сильно постаревший внешне, но не утративший душевную молодость, жизнерадостный крёстный Гарри. Он всегда был весел и добр ко всем, независимо от их рода и происхождения, несмотря на то, что сам он принадлежал одному из самых древних чистокровных семейных древ. Всегда восхищался её умом, да и сам был далеко не глуп и очень талантлив. Жаль, что его постигла такая судьба. Во время одной из встреч в доме на Гриммо, он подарил ей серебряный браслет с сапфирами, некогда принадлежащий его матери, со словами: «Плевать, что эта злая карга сейчас в гробу перевернется, но ей он больше не нужен!». Она опустила взгляд, на правое запястье, любуясь своим браслетом. Три небольших сапфира по центру обрамляли овалом серебряные лепестки. От цветка с обеих сторон уходило по две изящные цепи змеиного плетения, огибая запястье. Браслет и созвездие — всё, что осталось ей в память об этом необычайно храбром, и сильном духом волшебнике.       От воспоминаний её отвлекли приближающиеся шаги. Гермиона повернула голову и увидела поднимающегося по лестнице Теодора. Ночь была тёплой и, наверное, поэтому он был без мантии. Только в форменной рубашке и брюках. Осанка ровная, словно натянутая струна. Движения плавные, размеренные и даже грациозные. Одним словом — аристократ.       — Грейнджер? — всматривался он. — У тебя всё в порядке? — спрашивал Теодор, подходя ближе, становясь у перил.       — Да, всё нормально. — отвечала она, обхватывая своё предплечье со шрамом второй рукой, вспоминая ночной кошмар. — После пробуждения в четыре утра, сон, вместо повторного посещения, махнул мне рукой. Поэтому я решила понаблюдать за звёздами. А ты что здесь делаешь?       — И правда, что я здесь делаю? — с сарказмом и легкой ухмылкой произнес Нотт. — Что вообще можно делать ночью в башне астрономии? — продолжал он, потряхивая темной кудрявой шевелюрой и закатывая глаза.       — Наблюдать. — тихо констатировала она, поджав губы и осознав, что только что задала наиглупейший вопрос. А он как истинный представитель своего факультета сейчас начнёт высмеивать её за это. Она поправила сумку на плече, еще раз взглянула на ночное небо и пошла в сторону лестницы во избежание возможных неприятностей.       — Уже уходишь? Ты ведь только пришла. Или тебе неприятно моё общество? — Теодор слегка улыбался, но в глазах проглядывалась печаль.       Гермиона резко развернулась и нахмурила брови.       — Откуда ты знаешь, что я только пришла? — спрашивала она с подозрением в голосе. Рука, уже по привычке, потянулась за палочкой.       — Спокойно Грейнджер! — тихо засмеялся он. — Я не слежу за тобой! — он поднял ладони в сдающемся жесте. — Я просто сидел внизу в нише коридора, когда ты прошла мимо, не заметив меня. Я ответил на твой вопрос, теперь ты ответь на мой. — Нотт склонил голову набок. Одна бровь была поднята.       — Какой еще вопрос? — возмутилась было Гермиона, но тут же поняла о чём он. — А, общество! Нет! Не знаю… Не знаю как это объяснить. Ты не поймешь. — она отвела взгляд и сделала еще шаг в сторону лестницы.       — Я вроде не так глуп, чтобы чего-то не понять. Да и ты не глупа, чтобы не суметь объяснить. — он сложил руки на груди, ожидая её ответа. — Давай поболтаем. — махнул головой в подзывающем жесте. — Макгонагалл же сказала, что надо доверять друг другу, иначе совместного проекта не выйдет.       Она тяжело вздохнула, сняла сумку с плеча и положила ее на пол. Развернулась и подошла к перилам, встав в метре от Теодора.       — Я… — начала она, смотря на звёзды, и сразу запнулась. — У меня нет к тебе неприязни. Мне, наверное, просто непривычно. И ещё я не знаю, чего ждать от тебя. Практически все с вашего факультета ненавидят таких как я, и никогда не скупились на оскорбления. Но я не помню, чтобы хоть раз слышала что-то гадкое в свой адрес от тебя. И это меня настораживает. Взять Малфоя, он не упустит ни единого шанса, проходя мимо, оскорбить меня. И я всегда знаю, что от него можно ждать. Соответственно я знаю как с ним себя вести, и с Паркинсон, и с Гойлом, и другими. Но не с тобой. — Гермиона говорила неспеша, всё также смотря в небо, стараясь тщательно подбирать каждое слово, что давалось ей крайне нелегко. — Мне кажется, что скажи я хоть что-то не то, и ты тоже начнёшь глумиться. А мне не хотелось бы. Я… — она повернула голову к Теодору. Глаза наполнились отчаянием. Плотину прорвало. — Я устала бороться в этом мире за место под солнцем, доказывать высокомерной чистокровной аристократии, что достойна той магии, что есть во мне. Что моя кровь такая же, как и ваша, и совершенно ничем не отличается. И вроде Волдеморт пал, его приспешники в азкабане, старые идеалы о чистоте крови уходят в прошлое, но всё равно находятся те, кому мы как кость в горле. Я отказываюсь понимать их! — Она всплеснула руками — Вот! — Начала закатывать рукав своей рубашки, открывая взору Нотта её шрам. — Вот кто я для вас! — по щеке покатилась горькая слеза обиды и несправедливости. — Знаешь, кажется, никто из чистокровных никогда не задумывался о том, что давным-давно тысячи лет назад был рождён первый в мире волшебник. И он ведь был маглорождённым! То есть все волшебники его потомки. Но чистокровные всё равно чураются нас! Смотрят брезгливо, как на грязь на ботинках… — Гермиона вываливала на Теодора свою гневную тираду — всё, что накопилось за эти годы. Высказывала ему всё, что так и не решилась когда-то сказать своим обидчикам. А он стоял и молча слушал. В какой-то момент её глаза округлились. Она резко замолкла, глядя ему в глаза. Да, вот он, тот самый момент, когда она осознала, что конкретно он был совершенно непричастен к унижениям, исходящим, от жестоких подростков со слизерина, от заносчивых взрослых и ворчливых маразматичных стариков, застрявших в средневековье. Сейчас ей стало так стыдно, за свои слова, которые не смогла в этот раз сдержать. Она стояла в полной растерянности перед ним. Теодор же только легко улыбался, всё с той же грустью во взгляде.       — Выговорилась? — совершенно спокойно спросил Нотт, без тени обиды в голосе.       — Да, пожалуй. — нервно усмехнувшись и вытерев мокрые дорожки на лице ладонью, она отвела взгляд, почувствовав вину, за свою несдержанность. — Спасибо. И прости, что вывалила это на тебя. — Грейнджер расправила рукав рубашки.       — Не извиняйся. Я не имею привычки грести под себя то, что адресовано не мне. — легко отвечал он ей.       — Я могу задать тебе вопрос? — подняла она свой взгляд.       — Разумеется.       — Почему ты никогда не оскорблял нас? Ну, в смысле маглорожденных. — Гермиона смотрела прямо в глаза Теодора, замерев в ожидании ответа. Прошла наверное минута, может две, она не считала. Он думал. Стоит ли посвящать её в свои проблемы, если о них не знают даже самые близкие люди, которые учились вместе с ним, которые столько лет спали с ним в одной спальне, и казалось, знали его как облупленного.       — Доверие, да? — с полной серьёзностью в голосе произнес он. Она кивнула. — Это долгая история, ты правда хочешь знать? — Снова молчаливый кивок. — Тогда у меня небольшое условие. Ты никому и никогда об этом не расскажешь! Даже Поттеру с Уизли.       — Обещаю. — Гермиона смотрела в синеву его глаз, в которых, еле заметным блеском, отражались сверкающие звезды и вселенская печаль.       — Тогда прошу. — он применил заклинание трансфигурации к паре досок, лежащих на полу, и перед ними возник небольшой диван. Устроившись на нём поудобнее, он начал свое откровение. — У своих родителей я был поздним ребёнком. Они долгое время хотели детей, но ничего не получалось. А когда получилось, то скорая смерть матери омрачила счастье отца. Он был убит горем. Отец очень её любил. Они познакомились во Франции, когда отец учился предпоследний год в Шармбатоне по обмену. Ты, наверное, знаешь что в чистокровных семьях заранее, чуть ли не с младенчества, договариваются о браке. К счастью моего отца, она не была просватана. И как только он вернулся после шестого курса домой, уговорил моего деда дать разрешение на этот союз. Тогда и всю семейную жизнь они были безмерно счастливы. Ведь это редкость, чтобы брак в такой семье был заключён по любви. — Его глаза смотрели в небо, но он словно видел там своих счастливых родителей. Они сияли, отражая в себе серебряный диск луны. — После её смерти отец всего себя посвятил воспитанию. Но он был таким… почти неживым. — Взгляд поник и голос стал тише. Было видно, что ему тяжело вспоминать это. — Часто разговаривал с портретом матери и никак не мог найти утешение. Пока одним днём не встретил девушку как две капли воды, похожую на маму. Она была маглом. Элоиза была очень молода. Ещё училась в университете. Играла в университетской рок-группе. Он, много позже, мне рассказывал, что сначала она в жесткой форме отшила его. Но он потерял голову с первого взгляда. Отец был очень настойчив и, несмотря на немалую разницу в возрасте, она сдалась. Вся доктрина чистой крови семьи полетела к чертям. Но он все равно не мог ей сказать, что он волшебник, боялся, что она не поймёт. А жениться… Это был бы такой скандал. Вся репутация была бы потеряна. Да она и сама не стремилась к этому. Он купил ей дом в магловской части Лондона и часто бывал у неё… — Он замолчал. Наверное задумался. Спустя минуту, может две, Теодор повернулся к Гермионе и продолжил с воодушевлением и заигравшими, в его двух синих омутах, искрами. — Он познакомил меня с ней, когда мне было шесть. Я был поражён её сходством с мамой. Такие же тёмные витые волосы, синие глаза, черты лица… И в то же время она была другой. Такая молодая… такая живая… Даже дерзкая. Элоиза стала для меня если не мамой, то уж точно старшей сестрой. Отец заставлял меня играть на скрипке. А я хотел играть на гитаре, как она. Но в нашем обществе есть свои правила. И если ты по ним не играешь, то оказываешься на обочине. Поэтому пришлось осваивать скрипку. На гитаре она меня все же научила играть, позже, и хотя отец был против, они вместе выбирали мне в подарок первую электрогитару. Он всегда сдавался под её напором. А я просто наблюдал. Я видел как он ожил рядом с ней, как тень снова стала человеком, таким же живым, как она сама. Но время неумолимо шло и наконец пришло письмо из Хогвартса. Надо было ехать учиться. Элоиза не хотела, чтобы я ехал в «закрытый пансион», так объяснил ей тогда отец. Она долго воевала с ним, и это единственный случай, когда она ему всё-таки уступила. Перед отъездом, он объяснил, что я должен вести себя также как и все остальные дети чистокровных семей. Никому из них не рассказывать про Элоизу ни в коем случае. И я так и делал. Но оскорблять маглорожденных было выше моих принципов. Малфоя и других воспитывали в ненависти к маглам. Ненавидеть тех, кого не знаешь и практически никогда не видел — легко. Но как ненавидеть одного из самых близких людей, который буквально заменил тебе мать? А все знания о маглах у меня ассоциировались только с ней. Я так ждал летних каникул, чтобы снова увидеть её. Чтобы снова побыть собой. Не изображать презрение к той, что подарила мне счастье — быть ребёнком, у которого есть и мама, и папа. Те несколько летних каникул, проведённых в её обществе были самыми счастливыми. А потом вернулся тёмный лорд. Отцу было так горько расставаться с ней. Он организовал её группе мировое турне. Но так как группа не была сильно известна, они поехали по маленьким городам, давая там концерты. Малая известность только сыграла на руку, потому что она смогла уехать очень надолго. А он затолкал свои воспоминания о ней в долгий ящик, в самом дальнем и пыльном углу сознания и вернулся на службу этому сумасшедшему. Из страха, а не из верности. Меня же он отправил жить к семье Забини, предварительно договорившись с его матерью. Было страшно, что Волдеморт узнает об Элоизе. Найдет её, и убьёт на глазах у отца, а потом и его самого. После пятого курса его посадили в азкабан, за нападение на отдел тайн в министерстве. А ещё через год Волдеморт освободил всех своих сторонников и перешёл в наступление. Теперь его нет, а мой отец снова в азкабане. А Элоиза… Сейчас она колесит по Южной Америке. Она ещё пишет мне и не забывает маленького Тео. Пишет отцу, но из заключения нет возможности часто отправлять письма. Да и скоро он не сможет ничего отправлять. — Снова повисла тяжелая пауза. Синеву глаз застилала пелена накатывающих слёз. Дыхание стало отрывистым. — Я… получил вечером письмо из визенгамота. Вчера состоялось последнее заседание суда над ним. Его приговорили к высшей мере — казни.       Последние слова были произнесены так тихо, что Гермиона даже не сразу разобрала слова. Но когда в голове всё сложилось, ее рот открылся в изумлении от сказанного. Теодор старался не моргать, не показывать слабостей другим, как учил его отец. Он правда пытался, но сейчас не смог. По щекам побежали крупные слёзы.       — Его, и многих других. Он будет казнён в воскресенье. На рассвете. Я знаю, ты думаешь, что он пожиратель, он заслужил это. Но он мой отец. Я люблю его любым, и тем более знаю, что он хороший человек. Да, он делал ошибки, роковые ошибки, поступал плохо, но кто идеален? А самое обидное, что отец Малфоя сейчас у себя в мэноре, живёт себе спокойно. Полностью оправданный, потому что сдал всех с потрохами. Трус! Он кричал. Громко. Это был крик души о потере самого близкого для него человека. Гермиона вспоминала, что почти также кричал Гарри, осознавая, что Сириуса не стало. А тут была боль предстоящей, неизбежной потери. И что из этого еще больнее — испытывать горечь уже произошедшей утраты или той, которая лишь предстоит? Наверное всё-таки второе. Ведь когда ты знаешь, что это обязательно случится, а помешать этому не можешь — чувствуешь себя совершенно беспомощным и бесполезным, и ко всему этому примешивается, обжигающая душу, боль потери. Они с Роном чувствовали себя также, когда Гарри второго мая уходил в запретный лес без надежды на возвращение. У них словно оторвали кусок души, а место раны прижигали заклинанием адского пламени. А тем временем Теодор продолжал.       — Я всю ночь не сплю и все думаю, что тогда и Люциус должен получить соразмерное наказание, и даже большее. Потому что его презрение к маглам неизмеримо. Но он сейчас спокойно спит, и я уверен, даже совесть его не гложет. А я в субботу должен увидеть своего отца, зная, что это будет последний раз. Где тут справедливость? — Теодор заканчивал свою исповедь, содрогаясь, когда уже забрезжил рассвет. В его глазах, было столько боли, что Гермиона не смогла его не обнять. Они просидели так — молча и в обнимку, пока солнце полностью не выкатилось из-за горизонта на небосвод. К этому времени он уже успокоился и просто молча обнимал её.       — Спасибо, Грейнджер. — нарушил молчание Нотт, тяжело вздохнув. — Мне это было необходимо. — вместе со словами благодарности, срывавшимися с губ, постепенно уходила боль, которая так терзала душу.       Гермиона лишь молча кивала головой, обнимая его. Война не обошла стороной никого. Коснулась каждого, обожгла тела и души людей. Детей. Да, раны затянутся, через время затянутся. Но останутся шрамы, такие глубокие, что невозможно измерить. Они будут регулярно напоминать о себе ноющей болью, такой же, какую испытывают даже спустя много лет, после переломов костей, перед сменой погоды… И сегодня, сейчас, они обнажили друг перед другом свои раны, сочащиеся кровью вперемешку с гноем, в надежде облегчить свою боль. А может быть их даже обработают антисептиками и наложат заживляющие повязки.       Они бы, возможно просидели так до обеда или дольше, но желудок Гермионы, привыкший к режиму, громко затребовал утреннюю порцию еды. Теодор, услышав утробные дифирамбы Гермионы, тактично отстранился.       — Кажется, пора позавтракать.       — Да, пожалуй, ты прав. — смущённо улыбнулась Гермиона. — Завтрак самый важный приём пищи. Пойдём, Теодор. — она встала с дивана и неспеша пошла в сторону своей сумки.       — Знаешь, для своих я просто Тео. А после сегодняшних обоюдных откровений ты теперь для меня даже ближе чем просто «своя». — поднимаясь с дивана, сказал он.       — Хорошо. Тео. — широко улыбаясь, кивнула ему Гермиона.

***

      В большом зале было крайне малолюдно. За каждым из факультетских столов можно было наблюдать не более трёх-четырёх человек. Обычно студенты в это время только вставали с кроватей и умывались.       Гермиона и Тео, войдя, кивнули друг другу и разошлись в разные стороны. Гермиона села на своё привычное место и перед ней тут же появилась тарелка с овсяной кашей, свежая клубника и какао. Положив клубнику прямо в кашу и перемешав, она, с наслаждением, съела её в считанные минуты. Как только грязная тарелка перед ней исчезла, на это самое место упал большой увесистый конверт. Самый обычный, магловский. Явно от мамы. Она поспешила открыть его. Внутри лежала стопка самой простой белой офисной бумаги, Небольшая записка от мамы и еще один конверт, но уже меньшего размера.       «Гермиона, дорогая, ты говорила, чтобы я пересылала тебе письма, которые будет слать для тебя Алан. Я вижу, ты настроена очень серьезно и знаю, что ты всегда добиваешься поставленных целей своим умом и упорством. Хотя меня немного беспокоит, что ты выбрала довольно травмоопасное хобби. Я твоя мама, и несмотря на то, что ты уже взрослая и вполне можешь о себе позаботиться, что ты нам в прошлом году доказала, я всё равно буду беспокоиться о тебе. По мне, лучше бы ты выбрала продолжить обучение на фортепиано, которое было прервано поступлением в Хогвартс, но я принимаю твой выбор и хочу помочь тебе в твоих начинаниях. На ближайших каникулах мы приобретем всё необходимое для твоего восхождения. Положила тебе немного листов обычной бумаги, как ты просила, для ответов на письма. Люблю тебя, мой пушистый ангел! Твоя мама.»       Грейнджер отложила записку от мамы и открыла письмо от Алана. В конверте лежало два листа. Первый — письмо, второй — список необходимых вещей для восхождения.       «Гермиона, доброго времени суток. Я обещал прислать тебе список необходимого снаряжения и одежды. Радует, что наши ряды альпинистов не только редеют в попытках восхождений, но и пополняются новыми игроками. Почему игроками? Потому что в каком-то смысле это самая настоящая лотерея. Ты можешь десять раз успешно подняться на одну и ту же гору и спуститься с неё, а в одиннадцатый уже не вернуться. Нет, я не пытаюсь отговорить тебя, я лишь напоминаю серьёзность выбранного тобою пути. Запомни навсегда — важно не дойти, важно вернуться. И вернуться живым! Можно играть с малым риском на кону и понемногу выигрывать, а можно пойти ва-банк и проиграть всё. Идя на высоты ты априори рискуешь, но в наших силах свести этот риск к минимуму. А теперь к делу. В первую очередь необходима обувь. Альпинистские ботинки должны быть сделаны из натуральных материалов с утеплением внутри. Они тяжелые, да, но зато тёплые. Выбирай ботинки с пяточным и носочным рантами и под них же кошки. Обувь не должна быть впритык. Уверен, ты еще в лагере заметила, как многие мучались на спуске с такой обувью. Пальцы сбиты, ноги уставшие, всё болит… Так что обувь первоочередное и самое удобное, что должно быть среди твоего снаряжения. Кошки бери с горизонтальными передними зубами. С вертикальными берут для отвесных ледовых стен. На Монблане их нет. Обязательно возьми каску, не пренебрегай. Мы будем проходить камнепад, не хочу, чтобы твою умную голову пробило глупым камнем. Также одна из самых главных вещей это ледоруб. Это твоя самая главная страховка на случай, если ты сорвёшься и полетишь вниз со склона. Зарубаться на склоне ты должна уметь также как дышать. Это первое, чему учат в базовых лагерях, прежде чем выдвинуться штурмовать снежные вершины. Дальше очень важно подобрать под себя рюкзак, обязательна жесткая спинка и поясной ремень. Всё это помогает правильно распределить вес груза, который ты в него затолкаешь. Да, именно затолкаешь, потому что пространство в нем не резиновое, к большому сожалению. Не забудь взять термос, на один литр будет достаточно. Горячий чай на морозе творит чудеса. Возьми солнцезащитные очки или лыжную маску, солнечный свет отражается от снега и сильно слепит глаза. А еще очень нужная вещь — солнцезащитный крем. В горах солнце более активное, в силу слабой атмосферы, и кожа загорает быстрее. Так что если у тебя нет в планах получить загар носа и щёк очень советую взять его с собой. Куртки есть на синтетическом утеплителе, есть на пуху. Пуховка весит меньше, уминается в рюкзак в меньшем объеме, но вот при стирке пух сваливается и куртку приходится долго сушить, а потом еще и расправлять этот самый пух. Такое себе. Я больше предпочитаю синтетику, но тут уж решать тебе. Да и в принципе по одежде тебе придется решить самой, потому что переносимость холода у всех индивидуальная. Рассчитывай на 15-20 градусные морозы. Единственное условие, что верхняя одежда должна быть ветрозащитной. В центре Лондона есть несколько магазинов с хорошим снаряжением и одеждой. С наилучшими пожеланиями. Алан Хинкс.» Гермиона взяла в руки второй лист — с перечнем снаряжения. Список выглядел внушительно. Особенно, если всё это затолкать в один рюкзак, не пользуясь заклятием незримого расширения. Что ж, маглы же как-то без него обходятся. Жаль, что она не знает волшебников-альпинистов. А такие вообще существуют? Может быть Гермиона Грейнджер станет первой ведьмой-альпинисткой? Звучит здорово.       «Одежда:       Утеплённая куртка, синтетическая или пуховая       Мембранная куртка       Термобельё (верх и низ)       Флисовая куртка       Мембранные брюки       Брюки софт-шелл (флис + мембрана)       Тёплые перчатки и верхонки       Шапка, кепка, бафф (шарф), балаклава       Обувь:       Однослойные (полуторные) альпинистские ботинки       Кроссовки для трекинга (желательно, с мембраной)       Гамаши       Носки (2-3 пары обычных + термоноски для восхождения)       Снаряжение:       Рюкзак на восхождение (45-60 л)       Термос (литровый, для чая на выход)       Телескопические трекинговые палки       Солнцезащитные очки или лыжная маска (обязательно!)       Налобный фонарь + запасные батарейки       Солнцезащитный крем и бальзам для губ 50 SPF       Ледоруб       Кошки       Каска       Страховочная система       Самостраховка       3 карабина с муфтами       Связочная верёвка (25-30 метров, единичка, самая тонкая)»       Гермиона представила всю эту груду вещей из списка и походный рюкзак. И вот как ей всё это уместить в рюкзаке на 60 литров без заклинания незримого расширения? Разве что чудом.       Теодор, неспеша поедая свой завтрак, наблюдал за тем, как Грейнджер округляла глаза вчитываясь в кучу магловских бумаг. И зачем ей только понадобилось столько бумаги? Делать оригами? Судя по её удивленному взгляду у нее в руках должна быть инструкция к самому сложному оригами на свете. Он вспомнил как Элоиза учила его делать журавликов, говоря, что они приносят счастье. А если сделать тысячу журавликов и загадать желание, то оно обязательно исполнится. Сколько тогда ему было? Девять? Он сделал целых восемьдесят семь штук и очень устал. Хотел пожелать себе друга, которому можно доверить любые тайны, который пойдёт за ним хоть на край света и всегда будет ему рад. Только отец сказал, что все эти журавлики лишь выдумка маглов, сказки. А друзей приобретают идя по жизни. И то, если очень повезёт. И нельзя сокрушаться, когда эта дружба сойдёт на нет, когда вы впоследствии разойдётесь каждый своей дорогой. В этом мире ничто не вечно, всё когда-то было тленом и тленом станет. Тео так и не доделал тысячу журавликов, решил последовать совету Нотта старшего и найти друзей идя по жизни, но пока что удача на этом поприще ему мало улыбалась. Единственным человеком, кого он мог назвать другом — Забини. И то с натяжкой. Он всё еще не мог рассказать ему многого о себе и своей семье в полной мере. Зато без капли стеснения поделился об этом всём с человеком, с которым до этого говорил «ни о чём» пару раз в жизни. Но ведь Макгонагалл сказала, что надо доверять своему компаньону, иначе не выйдет ни совместного проекта, ни тем более общих трансфигураций. Значит всё было не зря. Тем более этот разговор был необходим ему, и возможно он положит начало настоящей дружбы? Той самой, о которой Тео мечтал так давно…