Огонь тебе к лицу

Минхо находит его в один из первых дней весны, когда природа в лесу едва начинает просыпаться, а снег пока в редких местах обнажает почву. Молодой мужчина, издалека принятый Минхо за человека, распластан на одной из таких прогалин в луже собственной крови. Если бы он лежал на снегу, то все вокруг было бы орошено красным, но стылая земля уже впитала в себя все, что вытекло из ран, и проросла крохотными паучьими цветками ликориса. Не преминув первым делом оборвать редкие растения, Минхо присаживается на корточки рядом с едва живым телом. Здесь, ближе, он ощущает нечеловеческий дух и понимает, чей вой слышал посреди ночи: от мужчины ощутимо воняет дикой псиной. Минхо деловито переворачивает его с живота на спину, с искренним любопытством изучает рваные раны на животе и укусы на руках и пускает кровь из тех, что еще не успели затянуться живительной корочкой. Ручеек бежит по бледной коже, капает на землю, и через мгновение из почвы пробивается свежий стебель. Бедняжка совсем плох. Минхо поднимается над ним, раздумывая, как поступить. «Дом ведьмы — ее крепость», — учила Минхо его мать, которую так учил ее отец, которого так учила его бабка, и так далее, далее, далее, вплоть до терявшихся в веках предков десятого колена. Вот Минхо и не сунулся в лес, пусть и изученный им до самой незаметной тропинки, когда этой ночью в округе раздалась оглушительная волчья перекличка. Будь это просто волки, они бы не подняли такой вой. Теперь Минхо понимает, что это оборотни преследовали свою добычу. — Что же мне с тобой делать, — бормочет он под нос, отряхивая руки и убирая ликорис в холщовый мешочек. Минхо может оставить мужчину умирать — слабый, неподвижный, он еще долго будет истекать здесь кровью, проклиная волчью живучесть, и оставит после себя заросли цветка смерти. Но остатки того человеческого, которые отшельничество еще не выжгло у Минхо изнутри, не позволяют ему бросить незнакомца на произвол судьбы, поэтому, на всякий случай наложив на тело отводящие взгляд чары, он возвращается к своей хижине за небольшой тележкой. В конце концов, занимаясь добродетелью, Минхо не собирается надрывать спину. Он уже сталкивался с оборотнями в прошлом, которое предпочитает не вспоминать, но все равно каждый раз поражается их зверской тяге к жизни. Минхо уверен, что собратья нарочно оставили этого мужчину мучительно умирать: знали, что волк внутри будет стараться как можно дольше поддерживать в теле человека жизнь, пока смерть будет намного медленнее, чем обычно, принимать его в свои объятия. Заволакивая незнакомца в дом, Минхо сильно рискует и, возможно, подвергает себя опасности. Он не знает, за что пострадал этот несчастный, способен ли, захочет ли он навредить или нет; но дом молчит, позволяя обоим пересечь порог. А раз дом ведьмы — ее крепость, Минхо всецело доверяет своей скромной обители. Оборотень дышит часто и поверхностно; его кожа горячая, адски горячая даже для пса, и Минхо предполагает, что ночь на стылой, не оправившейся от зимы земле не прошла бесследно для ослабленного тела. Без ведьминской силы здесь не обойтись, с сожалением понимает Минхо, когда тщательнее осматривает раны, уже начавшие гноиться — и, разместив непрошеного гостя на скамье у обеденного стола, уходит искать свои запасы в сундуке за печью. Он уже давно не варит ничего нового; разве что изредка собирает травы, как сегодня ликорис, — больше по привычке, чем из нужды. Минхо редко выбирается в деревню, расположенную в получасе ходьбы отсюда, и еще реже использует свои ведьминские умения, на самом деле. Он не хочет повторять прежние ошибки и уже сотню раз успевает пожалеть о своей сострадательности, на самом деле, потому что… оборотни никогда просто так не нападают на своих. Однако его дом — все еще его крепость, напоминает себе Минхо. Никто не смеет причинить вред ведьме в ее владениях, а он достаточно облюбовал этот крохотный домишко, чтобы считать его пропитанным своей силой. Поэтому Минхо неторопливо избавляет незнакомца от рваных остатков одежды, омывает смоченной особым настоем тряпицей каждую рану, будь она глубокой или едва заметной царапиной. Признаться, это основательно скрашивает его пресную жизнь, и Минхо уже не может дождаться, когда же волк очнется от своих явно несладких снов. Этот мужчина кажется молодым: конечно, оборотни стареют медленнее, чем люди, но по сравнению с сотней лет, которую прожил Минхо, незнакомец скорее всего окажется совсем мальчишкой. На ночь он затапливает печь, подтаскивает скамью с раненым поближе и забирается на прогревающуюся жаром лежанку на печи, чтобы наблюдать за всем сверху. Он бы запросто мог не спать целую ночь или даже несколько — такова уж его природа, но, сморенный теплом, Минхо крепко засыпает до самого утра. Его будит шуршание, скрежет неустойчивой лавки и надрывное поскуливание. Вставать не хочется — но Минхо прекрасно помнит, что сделал прошлым днем; еще не открывая глаз, он уже знает, что волк пришел в себя. С подлеченными, но не закрывшимися ранами, теперь беспокоящими его после пробуждения. Минхо соскальзывает с печи практически неслышно — живя один, привыкаешь не шуметь, — но оборотень, конечно, с самого начала чует его присутствие. Наверняка его пугает место, где он оказался; в конце концов, в лесу жизнь редко дает второй шанс тому, кто обрек себя на смерть. Ведьма подходит ближе к скамье. Мужчина, лежащий на жестких досках, дергается и причиняет себе только больше страданий: отсюда видно, что часть ран уже запеклась, но самые глубокие еще кровоточат. Минхо наклоняется над искаженным мукой лицом; яркие голубые глаза, похожие на голубые бриллианты, которые ведьме однажды удалось увидеть при королевском дворе, заволокло мутной пеленой боли. «Совсем еще щенок, — с каким-то странным умилением думает Минхо, вглядываясь в расширенные зрачки и давая изучить себя. — Не ребенок, конечно… Но и от юноши недалеко ушел». Глаза взрослого волка неизменно приобретают желтый цвет, — годам к тридцати, если перевести на человеческие — так что эти два маленьких кристаллика избавляют Минхо от всяких опасений. Напротив, лишь вызывают желание покровительствовать: он действительно считает, что щенки — маленькие неразумные существа, едва начавшие познавать мир; обычно община не позволяет им покидать владения стаи, держа в своеобразном пузыре до пятнадцати человеческих лет. Этот волчонок выглядит младше тридцати, но даже если он стал выходить из волчьего селения несколько лет назад, то вряд ли обрел достаточно жизненной мудрости. В конце концов, когда-то Минхо имел дело с оборотнями, и не только с ними. Он знает, о чем говорит. — Эй, ты понимаешь меня? — спрашивает он негромко, неотрывно смотря невольному гостю в глаза. Минхо не уверен, как именно хотел сказать это, но спросонья выходит грубо — и волчонок сжимается, будто пытаясь уменьшиться. — Да, — шелестит он, едва разжимая сухие губы, и закашливается. — Во… воды, — жалобно просит тут же. Минхо хмыкает и идет за кувшином с водой. Волчонок присасывается к влаге так спешно и жадно, будто ее тотчас же отберут, так что Минхо приходится цыкнуть на него — чтобы не подавился. Оборотень косится на него испуганно, но продолжает глотать, часто моргая. Это забавно. Волчонок выглядит как взрослый, в расцвете сил молодой мужчина — в деревнях такие считаются самыми завидными женихами, в городах и при дворе — самыми сильными и ценными работниками, но, кажется, ничегошеньки не понимает, только часто-часто моргает и дрожит, будто от холода. Хмурясь, Минхо прикладывает ладонь к чужому вспотевшему лбу и недовольно ворчит: он слишком давно не имел дело с псинами, чтобы сходу понять, отчего тело его гостя горит — от природного, естественного жара или от болезни. — Как тебя зовут? — спрашивает он, отходя к полкам со снадобьями и недовольно осматривая скудные запасы. — Ч-чан, — раздается сзади дрожание зубов. Минхо бросает на него косой взгляд. — Почему тебя хотели убить? — продолжает он негромко. После недолгого молчания волк отвечает: — Украл к-кое-что, — вздыхает прерывисто, но продолжает: — Но они вернули. Пальцы Минхо застывают над очередной склянкой. Быстро схватив выбранное, ведьма возвращается к скамье с раненным и присаживается прямо напротив его головы. — Почему они не добили тебя? — В наказание, — голубые глаза часто-часто моргают, не справляясь с чужим пристальным взглядом. Чан пытается отвернуться, чтобы избежать лишних вопросов, но Минхо рывком возвращает его голову на прежнее место. Оборотень скулит, будто провинившийся щенок, но Минхо не уделяет этому достаточного внимания. — Они вернутся за тобой? — он должен убедиться в своей безопасности, поэтому продолжает расспрос. — Нет, — этот ответ звучит удивительно твердо. — А ты за тем, что пытался украсть? Волк поджимает губы и смотрит на него виновато. Минхо раздраженно шипит и встряхивает его за плечо так, что все тело Чана передергивается и он взвизгивает от боли, прострельнувшей раны. — Н-не сейчас, — хнычет оборотень честно. — Они будут охранять… надежно. Минхо отпускает его с разочарованным вздохом. — Ну и что мне с тобой делать? Чан молчит, но смотрит жалобно. В конце концов, остатки сострадания велят Минхо закончить начатое лечение, так что он заставляет гостя выпить разведенное водой снадобье и возвращается к его ранам. Несмотря на то, что волчья живучесть уже начала восстанавливать своего хозяина, Минхо знает, что лучше залатать самые глубокие ранения вручную. Укусы, тем более оставленные мощными волчьими челюстями, будут слишком долго заживать сами по себе, поэтому без ведьминских сил здесь не обойтись. Под пристальным наблюдением Минхо собирает все нужные ему вещи: находит самую обычную льняную нить, прокаливает на огне иглу и об колено проверяет на прочность гладко выструганную деревянную ложку с толстой рукоятью. — Закуси, будет больно, — он всовывает ее меж зубов растерявшегося оборотня. — Можешь кричать, если хочешь, только не дергайся. Нить умело вдевается в ушко иглы, и Минхо глубоко вздыхает. Он мог бы зашить эти раны вечером прошлого дня, но не знал тогда, выдержит ли это и так измученное, пусть и волчье, тело. Сейчас ему становится даже немного жаль Чана: в сознании вытерпеть такое будет тяжело. Но, не давая опомниться ни оборотню, ни себе, Минхо шепчет слова заговора и делает первый стежок. Тело Чана вздрагивает на каждом шажке; на третьем он мычит, на пятом — вцепляется пальцами в лавку. Минхо не успевает удивиться тому, как волк смирен: он слишком занят, наблюдая, как зачарованная нить с трудом проходит сквозь плоть, но соединяет ее воедино. Ему не нравятся эти раны, но одна за одной они оказываются зашиты, а сам Минхо, кажется, глохнет от завываний над головой. К концу, когда он приступает к последнему кровавому разрыву на бедре, слышится треск дерева и клацанье зубов; Минхо становится невыносимо жаль свою единственную ложку. С последним стежком из ведьмы уходят все силы, и он грузно оседает на пол. В глазах немного рябит, и только обнаженная грудь Чана, заляпанная кровью, рвано ходит вверх-вниз. Это тяжело — спустя столько лет вспоминать, как колдовать не для себя, а для кого-то. — Будешь век мне должен, — ворчит Минхо, кряхтя. Он даже не пытается подняться — только прислоняется к скамье, вслушиваясь в остатки чужих всхлипов. Сперва Минхо не вкладывает в свои слова ведьминской силы. Однако потом, поднимаясь на нетвердых ногах и оглядывая стойко перенесшего боль волчонка, он задумывается. В его дурной голове вспыхивает мысль: на щенков ведь чертовски легко повлиять. Что, если Минхо вырастит из Чана ручного оборотня? Это огромное, с трудом убиваемое существо, способное постоять и за себя, и за ведьму? Волчата, едва вышедшие из общины, мягкие и послушные, словно глина; Минхо может вылепить из него такой сосуд, который вместит в себя все его потаенные страхи и защитит от прошлого. Поэтому он повторяет словно невзначай, но в этот раз вливает силу в слова: — Должен мне будешь, Чан, слышишь? — Да-да, хорошо, обещаю, — бормочет тот неразборчиво, но этого хватает, чтобы тонкая связь вспышкой пробежала между ними. — Ты дал мне клятву, — Минхо считает нужным поставить оборотня в известность. — Пока я не решу, что она исполнена, я не отпущу тебя. Чан издает тяжелый, надрывный хрип, пытаясь выдавить из себя что-то длиннее двух слов. — Мне было некуда идти, — сипит он. — Спасибо, что позволил остаться. Волк затихает так быстро, что Минхо начинает беспокоиться, не потерял ли он сознание. Но нет — Чан просто заснул, измотанный мучениями тела. У Минхо тоже исчерпались силы — не хватит, даже чтобы привести все в порядок, и он, едва забравшись к себе на лежанку, засыпает мертвым сном.

***

Ожидаемо, что Чан выздоравливает быстрее обычного человека, так что уже через пару дней его раны затягиваются, чтобы оставить после себя лишь свежие розовые рубцы с выглядывающими из них зачарованными нитками. Минхо ворчит, аккуратно вынимая их после того, как Чан попытался сделать это сам: заговоренные нити не поддадутся никому, кроме ведьмы. Убедившись, что самые глубокие порезы сошлись в краях и не разойдутся при малейшем неверном движении, Минхо наконец дает добро волку ходить дальше, чем до нужника и обратно. В первую очередь Чан, как любопытный пес, обходит свои новые владения. Он обнюхивает каждый угол дома — кроме кладовки, потому что Минхо замахивается веником, стоит волку сунуться к ведьминским запасам. Выбравшись наружу, Чан несколько раз обходит дом вокруг, оценивая его плачевное состояние. — Когда эту хижину построили? Выглядит паршиво, — делится он, когда Минхо в полдень выползает погреться на весеннем солнышке. Поправившись и вернув себе возможность безболезненно болтать, теперь Чан, кажется, не заткнется со своими вопросами. Это уже начинает раздражать. — Побойся, это дом ведьмы! — возмущается Минхо, вспыхивая от негодования. Да, дом не в самом лучшем состоянии: из-за того, что большей частью он «врощен» в холм, мох легко переполз на ту часть крыши, что выступает из земли уже прогнившими досками. На самом деле дом больше похож на землянку, потому что основная часть его пола, стен и потолка окружена землей холма. Однако этот дом — первый за долгое-долгое время, который облюбовала ведьминская сила, и один из немногих, принявший эту силу в ответ. Поэтому Минхо относится к нему особенно ревностно. — Ну и что с того, — бурчит Чан, — не понимаю, как ты вообще здесь живешь. Минхо закатывает глаза. — Это старая сторожка лесничего. Недалеко отсюда есть небольшая деревня, их староста дал мне добро жить здесь столько, сколько захочу. А взамен я слежу за лесом. — И не страшно столько лет жить одному в самой чаще? — И это волк говорит о лесе? — Минхо насмешливо фыркает. — Я не боюсь. Все, что вокруг обитает, вряд ли сможет навредить мне. У меня все… предусмотрено. Он наблюдает, как Чан еще раз обходит дом, как беззвучно шевелятся его губы и сдвигаются к переносице брови. Волк забирается на склон холма над самой крышей и аккуратно, одной ногой испытывает доски на прочность. — Я говорю это, потому что знаю о лесе достаточно, — возражает он, завершив очередное исследование. — Я вижу, что в этом доме такое маленькое окошко, что его очень легко загородить и не увидеть свет издалека. Что ты даже тропу не натоптал к дому — чтобы к тебе нельзя было дорогу найти. Что у тебя никакой животины нет, хотя в хозяйстве без нее тяжело. А дом ведь, — он поджимает губы, — обжитый, сразу видно. Чего ты так боишься? От чего прячешься? Минхо недовольно поджимает губы. — Каким дом был построен, таким и пользуюсь. От меня здесь требуется только зверье от деревни отгонять и летом не давать вспыхнуть пожарам. Я делаю то, что мне поручили, и живу себе спокойно, не трогаю деревенских, а они не трогают меня. Чан осторожно, чтобы не потревожить заживающие раны, спускается с холма с другой стороны. — Почему ты вообще живешь здесь, вдали от людей? — он заглядывает Минхо в лицо, но тот только раздраженно отворачивается, намереваясь вернуться в дом: он никогда не будет говорить об этом на улице. Да и вовсе пока не собирается рассказывать Чану свои тайны. — Ведьмы ведь уважаемы, разве нет? Я слышал, что раньше в больших городах… Это Минхо уже точно не хочет слушать, поэтому обрывает Чана на полуслове. — Давай договоримся: я не спрашиваю, что ты пытался украсть у своих сородичей, а ты не спрашиваешь о причинах моей жизни здесь. Не… просто даже не трать на это время. Лучше придумай, как можешь оплатить свой долг. Он оставляет замолкшего Чана снаружи, надеясь на чужое благоразумие и то, что волк последует за ним внутрь. Минхо знает, что рано или поздно ему придется ответить на вопросы, особенно если он хочет завоевать доверие, но это произойдет далеко не сейчас. Сперва ему самому нужно узнать, что из себя представляет Чан и что выйдет из всей этой задумки. Чана нет минуту, две, пять, десять; Минхо позволяет своей гордости сожрать еще полчаса, прежде чем выглядывает из-за двери, чтобы обнаружить, что оборотень пропал из виду. На стылой земле все еще лежит снег. Чан, за неимением большого выбора одежды в доме, одет только в легкие льняные штаны и рубаху; он остался босиком, настаивая на том, что привык так ходить с раннего детства. Минхо не имеет представления, куда теперь запропастился этот засранец. Чан возвращается, когда Минхо раскладывает на засушку выросший из его предсмертной крови ликорис. Любопытно вьется вокруг стола, принюхиваясь, пока не получает шлепок по носу и не уходит обиженно на лавку. — Где ты шлялся? — Искал хорошее дерево, чтобы перекрыть тебе крышу, — отвечает Чан незамедлительно. — У тебя есть точило для топора? Он слишком затупился. И пила. Без пилы совсем никак. Ради такого Минхо даже отрывается от цветов и оборачивается. — Как, во имя всех богов, ты собрался делать это в одиночку? — недоверчиво спрашивает он. — Ну, я же не сидел без дела все двадцать лет своей жизни! Я и не такое умею, — Чан звучит слишком жизнерадостно для того, кто задумал настолько огромную работу. — И, может, ты разрешишь мне попросить помощи у кого-нибудь из деревенских? Тем более, это похоже на часть выполнения долга, да? Минхо фыркает, но да: если слова волчонка — не пустое бахвальство, то он окажет ему огромную услугу. Только бы придумать, что сказать деревенским вместо того, что он приютил незнакомца, пришедшего из чащи леса: потому что каким бы отшельником не жил Минхо, он все еще ответственен за этот лес, и деревья отсюда не могут вырубать без его ведома. — Если ты оставишь меня без крыши над головой, я заставлю тебя отплатить кровью, — беззлобно ворчит он. — Пошел и обработал свои шрамы, если не хочешь, чтобы они болели всю жизнь, мелочь. Двадцать ему… Чан послушно следует указаниям, забирая из рук ведьмы заживляющую мазь. — А сколько лет тебе, Минхо? Это мне можно спрашивать? В его голосе сквозит легкая обида, и Минхо с трудом удерживается от того, чтобы закатить глаза или сказать «больше, чем ты можешь сосчитать». — В этом году — сто двадцать семь или около того, — отвечает он небрежно. — Сложно запоминать точнее, когда тебе минует уже пятьдесят, если честно. — О, ты ненамного старше моего прадеда! — восклицает Чан. — Ему где-то под сотню. Хорошо, в этот раз Минхо действительно страдальчески закатывает глаза. — Между нами поместится больше, чем вся твоя жизнь. — Я чувствую, — Чан пожимает плечами. — Ты ворчишь больше. Минхо очень сложно сдержаться и не прибить паршивца. Чан приступает к своей задумке не раньше, чем Минхо убеждается, что его тело окончательно выздоровело и вновь способно переносить нечеловеческие нагрузки, а это случается еще через добрую дюжину дней. За это время снег стаивает еще немного, но не настолько, чтобы разгуливать по двору без рубахи — поэтому Минхо заставляет Чана надеть ее обратно, когда застает его, деловито оглядывающего предстоящее место работы. Только поэтому, а не из-за того, что его взгляд постоянно возвращается к перекатывающимся в солнечных лучах мышцам. Все дни до Чан изводит и себя, и Минхо, не находя в доме дела, способного увлечь его надолго. Даже когда Минхо показывает ему все приспособления и утварь, оставшиеся от прошлого лесничего, оборотень затихает лишь на два дня: в первый он разгребает весь хлам, сваленный в угол за печью и в погреб, а во второй устраивается на лавке и упорно натачивает топор. На мгновение в его силуэте, склоненном и освещенном сбоку светом из приоткрытой двери, Минхо чудится совершенно другой человек, но он сбрасывает с себя это ощущение, словно змея сбрасывает старую, истертую кожу. — Как ты выживаешь здесь? — развалившись на лавке, Чан тоскливо поглядывает в сторону крохотного окошка. — Откуда берешь еду, воду? Минхо в это время задумчиво толчет в ступке смесь высохших под потолком трав. — В лесу можно много чего найти летом — дикие яблоки, грибы, ягоды, орехи, и еще здесь недалеко течет хороший чистый ручей. Течение быстрое, поэтому вода не замерзает даже зимой. Рядом с ним я разбиваю грядки с овощами, — он пожимает плечами. — Иногда немного молока и яиц мне дают за работу деревенские. А каждую весну и осень я выбираюсь в город, купить мяса, зерна, муки и всякой мелочи по дому. Он далековато, чтобы ходить туда слишком часто, да и я не хочу примелькаться местным, но мне хватает. — И сколько это всего ты берешь, чтобы унести все на себе? — недоверчиво тянет Чан. — Ты не выглядишь силачом. Не думаю, что ты в силах вообще поднять мешок зерна! Возмущенный, Минхо незамедлительно разворачивается и грозит ему кулаком. — Зато я в силах надрать одну шерстяную задницу!.. Я беру в деревне лошадь, чтобы довезти все сюда, а потом возвращаю ее обратно. Это еще и дорого, но, пожалуй, стоит того. — Дорого? — а Чан умеет цепляться за слова. — Откуда ты берешь деньги? — Продаю разные травяные настойки на ярмарках, — Минхо вздыхает и встряхивает ступкой в руке. — Я даже не заговариваю их, но люди с каждым разом все равно берут все больше и больше. — Ты обманываешь их? Как они еще не догадались? Минхо смеривает его снисходительным взглядом. — Настойки действуют, — он пожимает плечами. — Это обычные лекарства, если так посмотреть. Конечно, они не помогут при неурожае и не вылечат скот, но я и не обещаю такого. — Ты поэтому последние дни весь в делах? Потому что скоро время ехать в город и нужно приготовить как можно больше? — догадывается Чан. — Давай я помогу тебе! Ну же, мне так скучно! Минхо доверяет ему не больше, чем по очереди растолочь травы и вымыть посуду в уличной кадке с растаявшим снегом, но Чану хватает, чтобы до самой ночи ходить с довольной улыбкой. Несмотря на то, что все следующие дни они проводят так же, работая бок о бок над отварами и снадобьями, а Чан больше мешается под ногами, чем помогает, Минхо чувствует странное умиротворение. Прежде он не задумывался, что настолько скучает по человеческому общению (даже если ни один из них не человек). Это странно — снова заботиться о ком-то и думать не за одного себя, а за двоих. Учиться засыпать под тихое шуршание, потому что Чан ворочается на неудобной узкой лавке, а на земле спать все еще холодно, чтобы разлечься там вдоволь. Умнее расходовать еду, ведь у Чана аппетиты волчьих размеров, отчего приходится готовить большие порции. Ходить стирать чаще, потому что скудной одежды едва ли хватает на двоих, а задыхаться от запахов пота и мускуса в небольшой комнатушке совсем не хочется. Минхо привыкает к коротким разговорам за работой и долгим по вечерам, и совсем не удивляется, когда Чан смелеет и задает все больше вопросов. — Если ты так не любишь людей, то почему привязал к себе меня? — спрашивает он, морщась от того, как ледяная вода противно стекает от ладоней к локтям. Они возле ручья — в который раз, и пока Минхо упорно пытается смыть пятна земли со штанов, Чан выжимает уже постиранные вещи. — Извлекаю из тебя выгоду, конечно, — ворчливо отзывается ведьма. — Хотя, честное слово, пока от тебя больше расходов, чем пользы. — Это ты запрещаешь мне начать работать, — возражает Чан, встряхивая рубашку. — За все дни безделья я мог бы сделать уже половину! Ты даже не разрешаешь мне перекинуться. Кажется, мой волк скоро просто вылезет из своей шкуры! — Если ты не хочешь разойтись по швам и опять лежать плашмя в доме, потерпишь. В конце концов, у Минхо нет другого выбора кроме как позволить Чану заняться делом. Пока что оборотень обещает только присмотреться к деревьям и походить по лесу, чтобы изучить его, и Минхо остается надеяться, что он не попадется на глаза деревенским детям, любящим играть на опушке. Они договорились, что сперва съездят в город, а потом, вернувшись, скажут, что Чан — бывший сослуживец Минхо, и они хотят наладить хозяйство, пока Чан приехал навестить друга. Поэтому, стоит только шрамам зарубцеваться, оборотень срывается в лес. — Я буду готовить обед как обычно, когда солнце выйдет из пика, — лениво напоминает Минхо, услышав, как рано поднявшийся Чан копошится на пороге. В утренних сумерках, просачивающихся через маленькое окошко, едва видно комнату; только смутный силуэт то и дело закрывает единственный источник света. — О, хорошо, — Чан звучит слегка удивленно, будто его застигли врасплох; его хриплый голос пробирается по телу мурашками. Разморенный остатком сна, Минхо выгибается на своей лежанке, чтобы всмотреться в фигуру волка, застывшую возле двери. — Не перетрудись, я не хочу лечить тебя снова, — капризно требует он. Чан, позабавленный такой заботой, только хмыкает и тихо прощается. — Возвращайся до темноты! — прикрикивает Минхо вдогонку, но остается в неведении — достигли его слова Чана или нет. Он дремлет большую часть утра, клубочком пригревшись на печи и укрывшись одеялом с головой. В доме холодно везде, кроме этого уголка, поэтому вставать совсем не хочется; Минхо поднимается только для того, чтобы сварить несколько картошек и достать из погреба кусок вяленого мяса для Чана, и ложится обратно. Он ожидает, что шум пришедшего на обед оборотня разбудит его, но нет — спустя какое-то время Минхо просыпается сам и замечает на полке вымытую посуду, а на столе — несколько тонких стеблей едва распустившегося подснежника. Он недоверчиво хмыкает и берет один в руки, пытаясь припомнить, когда и кто в последний раз вообще дарил ему цветы. На ум приходит лишь одно имя, которое Минхо тут же спешит затолкнуть подальше в воспоминания. Однако каким-то образом он находит себя набирающим снега в небольшую склянку — все весенние цветы любят стоять в холоде. Подснежники, успевшие немного подвять, опускаются на край стола. Минхо не может перестать бросать на них косые взгляды и улыбаться, пока остаток дня прибирается по дому и продолжает готовить настойки. Чан, возвращаясь, звучит уставшим. Минхо слышит, как он споласкивается на улице талой водой, фыркая и тявкая, словно настоящая собака. Сквозь маленькое окошко видно, как огненно-алое солнце неумолимо катится к горизонту; еще чуть-чуть, и лес поглотит его последние лучи. Минхо оборачивается на звук открывающейся двери и замирает: Чан заходит в дом, обнаженный по пояс, со струящимися по взбугренным от напряжения мышцам ручейками воды. — Ты в порядке? — его голос доносится до Минхо как будто издалека. — Я не стал будить тебя, когда возвращался. Все хорошо? Проморгавшись, Минхо давит из себя кривую улыбку. — Заработался, — он отстраненно постукивает ногой по полу, под которым в погребе дожидаются своего часа уже сваренные отвары. — Раз в этом году нас двое, нужно приготовить больше, продать больше, купить больше… Может быть, мне придется поколдовать кое над чем, чтобы выручить достаточно денег. — Я могу помочь тебе чем-нибудь? — Чан подходит ближе, чтобы участливо заглянуть ему в лицо, и Минхо собирает все силы, чтобы не отшатнуться и не опустить глаза ниже чужих. — Тебе еще тащить все это добро до города, мало ли, вдруг лошадь все не увезет, — он шутливо качает головой. — Да и лучше своими делами пока занимайся. Что там сегодня у тебя? Чан оживляется. Он уползает к себе на лавку, наученный, что нельзя лезть под руку работающей ведьме, и растекается по ней измученным, однако довольным комком. — Нашел то, что искал. К северу отсюда начинается хороший сосновый бор, а совсем недалеко отсюда недавно повалило несколько громадных берез. Из сосны сделаем крышу, а берестой покроем ее снаружи и изнутри, чтобы доски не отсырели и не сгнили снова. Тем более, я же не целый дом перекрываю, а только кусочек. — Славно, — довольно напевает себе под нос Минхо. — И еще нашел хороший молодой дуб, — продолжает Чан увлеченно. — Я бы тебе из него настрогал тарелок… и ложку! Взамен той, которую, ну, раскусил. А если смогу удачно снять с бревен бересту, то смастерю тебе туесок, чтобы всякое хранилось дольше. Минхо косится на него одним глазом, пока продолжает работать. Такой Чан нравится ему куда больше, чем приунывший от безделья — этот весь светится, горит своими задумками ярче, чем солнце в полдень. — Расскажи мне, чем ты вообще занимался раньше? Откуда знаешь столько всего? — вдруг спрашивает ведьма. — Мой отец плотник, — просто отвечает Чан. — Я лет с шести ему помогал: сначала принеси-подай, потом научился строгать всего по мелочи, вырезать ложки, чашки, тарелки. Когда работа заканчивалась, а отцу хотелось чем-то меня занять, он давал мне кусок дерева и говорил — давай, режь. Я делал игрушки для братьев и сестер, всякие причудливые фигурки. Так и научился. Минхо впечатленно мычит. Он отставляет в сторону горшок, содержимое которого только что пристально осматривал, чтобы уделить все свое внимание оборотню. — Да ты на все руки мастер, — роняет он и замечает, как от похвалы уши Чана мгновенно наливаются розовым. — У всех должно быть свое ремесло, иначе селение не выживет, — бормочет оборотень негромко. — Обычно дети перенимают то, чем занимаются их родители, и у меня не было причин выбирать что-то другое. — Ну вот сделаешь все, что уже успел наобещать, и посмотрим, что ты там умеешь, — беззлобно подначивает Минхо. Чан смущается. — Это не пустые слова, возьму и сделаю, — бурчит он, ворочаясь в тщетной попытке улечься поудобнее. — И лавку новую сделаю, широкую, а то на эту ни сесть, ни лечь. Минхо хохочет, покачивая головой. — Давай-ка спать, мастер. Ночью лес дышит, словно огромное живое существо. Лежа на боку на остывающей печи, Минхо долго не может заснуть и вслушивается в каждый звук, в каждый шорох, раздающийся на улице. Вершины сосен скрипят от малейшего дуновения ветра. Где-то совсем рядом с домом бежит ручеек талой воды. Минхо вздрагивает каждый раз, когда слышит, как где-то вдалеке хрустят ветки под ногами диких зверей или как птица шумно опускается на крышу хижины. Он знает, что те люди здесь его не найдут. Они не преследуют его уже много десятков лет, с тех пор, как их охотничьи отряды были преобразованы в патрульные, и бывшие охотники померли от старости. Тем не менее, Минхо все равно боится, что однажды потеряет бдительность и дождется их, а не того, кого ждет уже почти целое столетие. — Эй, ты в порядке? — вдруг раздается громкий шепот. Минхо снова подпрыгивает и сжимается в крошечный комок, про себя проклиная дурацкого оборотня. — Чего тебе?! — шипит он растревоженно. — Я просто слышу, что ты дышишь испуганно и дрожишь, — Чан звучит виновато. Слышен шорох, с которым он садится, и скрип старой лавки. — Тебе приснился кошмар? Минхо считает про себя до десяти. — Да, кошмар, — он решает, что согласиться будет проще всего. — А еще я замерз. — Хочешь, я помогу? Я теплый, — от этого предложения Минхо пробирает на смешок. — Не дорос еще, чтобы я пустил тебя в свою постель, — хмыкает он. — Ну хочешь, я обернусь волком? — не унимается Чан. — Так будет еще теплее. Горько вздохнув, Минхо ненадолго замирает, думая о том, как помягче отказать настырному волчонку. Тот наверняка соскучился по своей животной форме — Минхо все еще запрещает ему обращаться, потому что его беспокоит один особенно большой незарубцевавшийся шрам на бедре, и ведьма боится, что он разойдется, как только тело Чана начнет преобразовываться в волчье. Но потом где-то прямо над домом громко ухает на лету сова, и Минхо сдается, приподняв одеяло. — Черт, ну иди сюда, только скорее. Если бы Чан уже был волком, он бы счастливо затявкал и радостно оббил своим хвостом все, до чего бы смог дотянуться. Минхо уже слышит, как счастливое поскуливание рвется из его глотки. Шурша, Чан спешно снимает с себя одежду. Спустя мгновение в хижине раздается пробирающий до мурашек треск костей, а потом — тяжелое звериное дыхание и цокот когтей по деревянному полу. По-собачьи ворча, Чан с трудом взбирается на лежанку: его передние лапы не могут зацепиться за что-то на постели, а задние соскальзывают со скамьи-ступеньки. Минхо приходится подтянуть его к себе, обняв за огромную грудную клетку. Чан плюхается рядом и утыкается холодным мокрым носом ему в шею. Взвизгнув от неожиданности, Минхо слабо пихает его в бок. — Не дыши на меня, у тебя из пасти воняет, — жалуется он. — Да и когда ты сам мылся в последний раз, а?! Волк снова недовольно ворчит, и этот мощный утробный звук почти переходит в рычание. Минхо замирает, когда сильная когтистая лапа упирается ему в грудь. Но Чан только противно облизывает ему шею, придвинувшись ближе, и наваливается на захныкавшего от отвращения Минхо. Ведьме приходится признать, что, успокоившись и уткнувшись в теплый пушистый мех, он засыпает быстрее и спокойнее, чем в любую из ночей в одиночестве. Это превращается в зависимость. Сперва Минхо говорит себе, что это был единичный случай — он позволил себе побыть слабым один раз и хватит, но следующие несколько ночей он мучается от бессонницы, и не помогает ни дневная усталость, ни заваренный на травах чай. Чан будто бы этого не замечает: получивший свободу своему волку и загоревшийся желанием выстругать Минхо новую посуду, он то целыми днями пропадает в лесу, то сидит на завалинке с деревяшками в руках. Умаявшись от работы, он мигом отрубается на своей жесткой лавке — даже не жалуется как обычно. Минхо думает, что в конце концов просто рухнет на ходу от недосыпа, пока Чан сам не приходит к нему однажды. Приходит волком; уже вечереет, и Минхо, ловя последние солнечные лучи, сидит на пороге дома, стараясь успеть залатать большую дыру на коленке Чановых штанов до темноты. Волк кладет морду ведьме на колени и коротко жалобно скулит, прижав уши к голове. — Погоди, не то завтра без штанов останешься. Чан шумно выпускает воздух через влажный нос и нетерпеливо скребет передней лапой по земле. — Сидеть, кому говорю! Сам порвал, не жалуйся тут мне. Волк прикрывает глаза. Минхо косится на него с легким беспокойством и на мгновение все-таки отвлекается, чтобы примирительно почесать его холку. Чан тыкается носом глубже к его животу, глубоко вдыхает и наконец успокаивается, замирая. Минхо рассеянно продолжает штопать. Он делает последний прочный стежок ко времени, когда на лес опускаются сумерки. Будит задремавшего волчару и отправляет умываться; и себя приводит в порядок, обтираясь настоянной на душистых травах водой. Чан, вернувшийся в облик человека, блестит на него своими голубыми глазами из угла возле печи. Минхо чувствует взгляд на своей спине, когда снимает рубаху, чтобы обтереться по пояс. — Ну что с тобой стряслось, волче? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Еще ни разу не видел тебя таким хмурым. Чан откликается не сразу, и Минхо пугается, когда спустя минуты тишины горячие руки обвивают его за пояс. Ведьминская сила всплескивается в нем, но тут же успокаивается, будто признав, что опасности нет. Сам же он напрягается, выпрямляя спину. — Сделаешь так еще раз — сломаю пальцы, — сообщает нарочито спокойно. — Прости, — руки, крепко сжав в последний раз, исчезают. Когда Минхо надевает рубаху и поворачивается, Чан уже сидит на прежнем месте, пристыженно отведя взгляд. При виде чужой вины Минхо смягчается — он ведь никогда ничего ему не объяснял. — И что это такое, маленький волк? Что с тобой? Чан заискивающе поднимает голову; в его глазах отражается пламя свечи, которую Минхо теперь ненадолго зажигает по вечерам вместо того, чтобы сразу топить печь. — Я скучаю по человеческому теплу, — шепчет Чан, ссутулившись и теребя нитку на штанах. — В стае мы все были очень близки, и я привык, что объятиями мы выражали благодарность и привязанность. Извини, я больше не буду, если тебе не нравится. В последний раз взглянув на ведьму исподлобья, Чан уходит к себе на лавку. Минхо долго смотрит на него, думая, что не стоит упускать хороший шанс заслужить эту самую привязанность, и, усмирив недовольство в голосе, наконец говорит: — Хорошо, ты можешь обнимать меня иногда, — он неслышно усмехается, потому что Чановы плечи приподнимаются от радости. — Но предупреждай, если опять захочешь выкинуть такое. И, решив, что это может быть решением его проблемы, добавляет: — И можешь спать со мной, как в прошлый раз. Ты все-таки теплый. Спустя четверть часа Чан, довольно размахивающий хвостом, снова оказывается в его постели. Минхо надеется, что его зачерствевшее сердце не застучит чаще из-за этого волчонка.

***

Он нервничает каждый раз, когда приходит к старосте одолжить лошадь, но сегодня особенно: ему предстоит «привезти» Чана из города и представить его так, чтобы никто ничего не заподозрил. Деревенские крайне не любят чужаков, да и к самому Минхо до сих пор относятся с осторожностью — даже несмотря на то, что за восемь лет работы лесничим он ни разу не подвел их и не дал повода в себе сомневаться. Когда-то давно, познакомившись со старостой в городе, Минхо представился ему бывшим военным; конечно, едва ли Минхо на самом деле был похож на военного, но пара уродливых ожогов на его ногах, свежий шрам на животе и бумажка, подделанная второпях, достаточно убедили деревенского мужика в том, чего никогда не было. Староста согласился дать ему работу и кров, и Минхо, уставший прятаться в городах, был более чем доволен уехать в глушь. Он рассказывает все это Чану, пока подготавливает и пакует склянки с отварами и настойками в огромные холщовые сумки, чтобы завтра сразу сгрузить их в телегу. — Мы скажем им, что ты мой сослуживец. Мы встретились, когда оба приехали за воинской выплатой, разговорились, бла-бла-бла, ты предложил помочь с хозяйством. Больше им ничего не надо знать, а ты сойдешь за вояку, особенно если будешь молчать. — Они из тех людей, кто не любит иных существ, ведь так? — нерешительно спрашивает Чан. — Мало кто вообще любит нас, — напевает Минхо обыденным тоном. — Они не знают, кто я, и уж точно не должны узнать, кто ты. Мне нравится это место. Я не хочу его терять… Подай мне вон тот горшок. Чан поднимается, чтобы исполнить просьбу, и его пальцы ненадолго застывают на месте, так что Минхо приходится с ворчанием выдернуть горшок из его рук. — Прости, — запоздало извиняется оборотень. Минхо косится на него одним глазом, продолжая укладывать товар. Чан выглядит так, будто не решается что-то сказать, но Минхо не знает, как его подтолкнуть — он не слишком силен в разговорах с людьми. — Ты же знаешь, почему нас не любят, да? — спрашивает он с сомнением. Чан виновато вздыхает. — Нет, если честно. Я еще не был в большом мире… Нам ведь это не особо нужно. У нашей стаи налажена торговля с одной небольшой деревней, и нам хватает. — И как ты только дожил до своих лет… — закатывая глаза, Минхо складывает руки на груди. Он пристально оглядывает оборотня. — И это больше не твоя стая. Теперь ты сам по себе, помнишь же об этом? Чан хмурится, признавая оговорку, но возражает: — Я не сам по себе. Теперь ты — моя стая, Минхо. Ведьма проглатывает свои возражения. — Иди сюда, маленький волк, — он вздыхает, кивком головы указывая на лавку. — Я расскажу тебе одну злую сказку, и, быть может, ты кое-что поймешь. Когда Минхо усаживается на лавку, опершись спиной на стену, Чан подходит и устраивается на полу у него в ногах. Иногда он ведет себя, как настоящий дикарь, и Минхо все еще не может привыкнуть к этому. — Сказку? — переспрашивает Чан. — Сказку, — соглашается Минхо. — Чтобы ты не сразу разочаровался в жизни. Подумав, он зажигает свечу. По стенам тут же начинают скользить причудливые тени. — Жил-был добрый король. Он был не самым мудрым правителем: бывало, тратил деньги налево и направо, все пытался сделать идеальный мир — безуспешно, конечно, но правда пытался. Он никогда не развязывал войн, в голод раздавал бедным припасы из своих погребов и амбаров, да и просто был добряком. И он признавал всех иных существ. При его дворе всегда были ведьмы, чародеи, оборотни, феи… самые разные твари, в общем. Они купались в деньгах и внимании короля. Кто-то и правда верно служил короне, кто-то искал лишь выгоду. В общем, все были разными. Как и обычные люди. Минхо переводит дух, вперив отстраненный взгляд в дальнюю стену. Чан бесшумно подползает ближе и кладет голову на его колени; Минхо задумчиво чешет его по голове, как обычно делает это с волчьим обличием. — И однажды кое-что случилось. Оказалось, что король приютил у себя ушлого, мерзкого подо… чародея. А чародеи ведь чертовски сильны, ты знаешь? Они могут наколдовать чуму и умертвить целый народ. А могут послать на земли благодать, и урожай на этих землях будет богатым десятилетиями. Если чародея убить, однажды он может возродиться в новом теле. Вернуться за своим убийцей или начать совершенно новую жизнь. За это они отдают особую плату, но… ладно, это не так важно. Так вот, этот добрый король все-таки оступился и взял под крыло очень, очень злого чародея, который захотел захватить власть в этом королевстве. Если бы не другие существа, живущие в замке, разразилась бы война. Но там был еще один чародей. А если чародея, то есть того, который плохой, — убьет хороший чародей, то плохой не сможет вернуться в жизни ни в одном обличии. Так и случилось. Только вот добрый король погиб во время этой схватки, и к власти пришел новый король — к несчастью, еще злее, чем убитый чародей. И злой король приказал убить всех иных существ в замке — и хорошего чародея, и ведьм, и фей… Кто-то спасся, кто-то нет. Злой король ненавидел иных существ и приказал истребить нас… их всех до единого. Прерывисто вздохнув, Минхо пытается горько улыбнуться. Ему приходилось рассказывать эту историю лишь пару раз, и каждый заканчивался плачевно, потому что он рассказывал ее обычным людям, которых когда-то ложно посчитал хорошими. — А как же добрый чародей? — спрашивает Чан глубоким голосом; Минхо вздрагивает всем телом от неожиданности. — Его сожгли на костре, словно это должно было причинить ему еще больше страданий, — грустно отвечает Минхо. Его уголки губ дрожат. — А тем, кто смог спастись, пришлось выручать остальных собратьев и скрываться в лесах, горах и болотах. — А этот чародей смог возродиться? — Кто же знает? Такого в сказке не было. Значит, пока не смог. Пока не вернулся… Чан продолжает засыпать его вопросами. — Когда это было? Минхо усмехается над его нахмурившимся лицом и мягко тычет в складку, появившуюся между бровей. — Это было в сказке, маленький волк. Прекращай так много думать, твоя голова не выдержит и взорвется. — Неправда, — Чан даже убирает голову с его колен, чтобы со всей серьезностью посмотреть ведьме в глаза. — Ты бы не стал рассказывать мне настоящую сказку. Это же случилось с тобой, да? И ты знал доброго чародея? В это мгновение Минхо начинает жалеть о том, что вообще решил просветить маленького глупого оборотня. Он встает с лавки, чтобы выйти из дома и умыться в бочке с талой и дождевой водой. — Ты не задаешь никаких таких вопросов обо мне, а я о тебе, помнишь? — холодно напоминает он, возвращаясь. — Нам стоит пойти спать. Завтра рано вставать, так что закрывай дверь, если готов ложиться, и забирайся на постель. Это будут долгие дни. В эту ночь Чан фырчит больше обычного, клацая когтями по скамье, когда забирается на печь. Он поворачивается к Минхо спиной, и ведьма закатывает глаза на такое ребячество — подумаешь, ему так даже удобнее обнимать свою огромную грелку. Он обхватывает волка одной рукой, мимолетно чешет ему пузо в знак примирения и утыкается лбом в шерсть. Чан шумно и совсем по-собачьи выдыхает воздух и дергает задней лапой, но не брыкается, и Минхо быстро проваливается в сон. Он встает еще до рассвета. До деревни идти недалеко, если знать верные тропы. Посевные работы еще не начались, так что староста отдает коня без уговоров и даже помогает запрячь его в телегу. Минхо ведет его по плохо просохшей проселочной дороге и как раз вовремя прибывает к месту на опушке, куда по уговору Чан вынес весь их товар. — Что за недоконя тебе дали, — ворчит оборотень, загружая сумки в телегу и все принюхиваясь к серому мерину, медленно переступающему с ноги на ногу. Минхо фыркает. — Зато он спокойный и с жеребцами не дерется, — он похлопывает животное по холке. — Может, мне и тебя надо охолостить — станешь смирнее, меньше проблем от тебя будет. Чан скалит зубы в ответ, но молчит; проверяет упряжь и, забравшись в телегу, передает вожжи Минхо. — Нам долго ехать? — спрашивает, когда они трогаются. — Часа четыре, — прищурившись, отвечает Минхо. — К полудню, может, доедем. Чан то засыпает, то вскакивает с телеги, чтобы размять лапы; ему приходится оставаться далеко позади и бежать за ними лесом, чтобы не волновать мерина волчьим запахом. Путь занимает чуть больше времени, чем раньше, но Минхо списывает это на плохие дороги и удвоившийся груз. Они прибывают в город часа за два до наступления сумерек. Идти на рынок уже бесполезно: пусть горожане ложатся спать куда позже деревенских, торговые ряды к вечеру все равно пустеют. Минхо решает отложить продажу на завтра и, взяв мерина под уздцы, ведет его сквозь пыльные улицы. — Куда мы? — обеспокоенно спрашивает Чан. — К моим старым друзьям. Минхо приводит их на небольшой постоялый двор. Длинный трехэтажный домик мигает узкими окнами; во многих комнатах уже горят свечи, а из-за входной двери отчетливо слышен пьяный хохот. Чан поеживается. — Постой здесь, я найду хозяев, — бросает ему Минхо и уверенно скрывается в помещении. Чан не успевает даже пискнуть, как остается один. Он крепче хватается за уздцы, встряхивает ступнями — Минхо заставил его надеть обувь. Стоять одному в незнакомом месте чертовски неуютно, а для него, впервые выбравшегося к людям, — еще и страшно. Он оглядывается на каждый громкий звук и вздрагивает, когда дверь в дом распахивается, изнутри освещая три силуэта. — Удивительно, что в этот раз ты приехал не один, — низкий, глубокий голос прорезает уличную тишину. Чан поражается тому, что он исходит от маленького хрупкого… по запаху — явно не человека с необычайно светлыми волосами. Когда молодой мужчина подходит ближе, Чан может разглядеть на его лице россыпь веснушек. От удивления он не сразу обращает внимание на Минхо. — Феликс — Чан, Чан — Феликс, — произносит он самым скучающим тоном, на который способен. Третьим человеком оказывается слуга, который по велению Феликса отводит коня с телегой в стойло. — Пойдемте, скоро станет холодно, — с мягкой улыбкой предлагает волшебное существо, и Чан следует за ним в дом, а затем — сразу вверх по лестнице, минуя зал с пьяницами. Феликс приводит их в комнаты прямо под крышей. Это даже не третий этаж — скорее уполовиненный четвертый, со скошенным потолком и крошечными окнами у самого пола. Однако здесь уютно и тепло, пахнет выпечкой, и маленькая комната, которую показывают Чану, кажется обжитой. — Не испугаешься, если я оставлю тебя здесь до утра, маленький волк? — игриво обращается к нему Минхо. Чан тут же косится в сторону Феликса и замечает, как уголки его губ дергаются в улыбке. — Не волнуйся, не испугаюсь, — упрямо отвечает оборотень. — Сюда не поднимаются постояльцы, так что ты можешь ни о чем не переживать, — дружелюбно добавляет Феликс. — Только нужник на улице, во внутреннем дворе. Дверь туда прямо под лестницей. Если будет что-нибудь нужно — мы с Минхо в соседней комнате. Чану не нравится, что он ничего не понимает, но он не подает виду. Только вежливо улыбается в ответ, ловит на себе непонятный — как всегда — взгляд Минхо и снова остается один. Больше всего на свете Чан ненавидит сидеть без дела, и в этой крошечной комнатке, в которой есть только кровать, стол и окно, он чувствует себя запертым в клетке. Наверное, целый час он проводит, скучающе смотря на город. Потом долго ворочается на кровати, потому что сон никак не идет к нему. В конце концов, Чан решает спуститься в нужник, посмотреть двор и проверить их пожитки. Он выходит в узкий, плохо освещенный коридор и замирает, вслушиваясь в незнакомый смех. Из соседней комнаты тянется тонкая ниточка света. — Тебя так развезло, Минхо, — слышится низкое из-за двери. — Поверить не могу. Ты стал мягче, чем в последние годы. Чан понимает, что это говорит Феликс. Он вслушивается внимательнее и старается дышать тише. Минхо отвечает не сразу. — Ты думаешь, я это зря? — спрашивает он тихо. — Нет, Лино-я, — Феликс смягчается. — Я просто хорошо знаю тебя. И вижу, что Чан понравился тебе. Ты надеешься, что это он. За дверью Чан задерживает дыхание и сжимает кулаки, впиваясь ногтями себе в ладони. Кто — он? — Я не знаю, — в голос Минхо просачивается нотка отчаяния. — Ты ничего не чувствуешь в нем? Мы ведь всегда верили твоей чуйке. Умоляю, скажи хоть что-нибудь. — Я тоже не знаю, дорогой, — теперь Феликс звучит едва ли не плаксиво. — Но мне кажется, что это не… не совсем он? Я не понимаю, прости. Ты же знаешь, что я не могу врать, правда? Тишина, повисшая за вопросом, напрягает Чана еще больше. — Конечно, малыш, конечно, — наконец вздыхает Минхо. — Я просто ненавижу это. Ненавижу цену, которую пришлось заплатить в этот раз. Ненавижу, что она выпала мне. Подсознательно Чан сразу понимает, что цена, о которой говорит ведьма, высока не деньгами, а чем-то другим. Он стискивает зубы и делает шаг в сторону лестницы. — Я бы умер вместо него, ты же знаешь, — договаривает Минхо, и Чан срывается с места, не желая больше слушать то, что не предназначено для его ушей. Холодный ночной воздух тут же отрезвляет его. Чан ежится, оглядываясь; принюхивается и за запахом лошадей следует до стойл. В конюшне значительно теплее, хоть и не дотягивает до дома, и лошади приветствуют его нестройным взволнованным фырчанием. Не обращая на них внимания, Чан находит серого мерина, похлопывает его по морде и забирается в телегу, стоящую рядом. Здесь он чувствует себя спокойнее. Чан не знает, сколько времени проводит среди запахов сена и животного пота, но когда он возвращается в свою комнату, в соседней уже тихо. Утром Минхо будит его, одетый словно другим человеком. Его волосы неровно разделены, и меньшая часть зачесана назад, открывая часть лба — даже спросонья Чан догадывается, что над этим постарался Феликс. На Минхо невычурные, но явно дорогие темные брюки, какие Чан видел вчера на хозяине постоялого двора; белая рубаха, больше напоминающая женскую блузу, и расшитый диковинной вышивкой изумрудный жилет. Чан не уверен, что когда-нибудь в жизни видел настолько ярко окрашенную ткань. — Время зарабатывать деньги, маленький волк, — весело усмехается Минхо. Он сует оборотню в руки сверток с одеждой. Она новая, и Минхо все равно обещал купить ему пару штанов взамен изношенных, но Чана смущает, что по красоте его одежда далеко-далеко от той, что носит ведьма. — В каждой уважаемой лавке должен быть слуга, уж извиняй, — Минхо пожимает плечами, когда Чан спрашивает его об этом. — Теперь, когда у меня есть ты, торги заиграют новыми красками. Вздохнув, Чан смиряется и с этим. На рынке, куда они выходят, стоит только солнцу подняться над горизонтом, уже гудят люди. Чану не составляет труда провести коня с телегой к их лавке, чтобы выгрузиться, но на обратной дороге уже приходится протискиваться сквозь толпу. Когда он возвращается, Минхо уже заканчивает расставлять склянки и мешочки на прилавке. — Меньше, чем за три серебряных, ничего не продавай, — распоряжается ведьма. — Да и вообще, посмотри сначала, что я делаю; все равно народ пойдет только к полудню. Сперва к ним подходит стайка детей. Они смеются высокими звонкими голосами, клянчат «красивые бутылочки», но Минхо быстро их прогоняет, шлепнув одну из загребущих ручек. Несколько женщин в изодранных платках проходят мимо, но то и дело оглядываются. Один мужик, тоже плохо одетый, сплевывает прямо перед лавкой. — Что это с ними? — шепчет Чан, провожая мужичка взглядом. Минхо пожимает плечами. — Думают, что я ведьма. — А разве это не так? — Конечно так, — Минхо пренебрежительно хмыкает. — Но для местных я лекарь, по доброте приехавший в глушь из столицы, чтобы помочь несчастным горожанам. Люди такие наивные. — Сколько же жизней ты живешь, — бормочет Чан, усаживаясь на скамью за прилавком. — Уже и не сосчитаю, — отзывается Минхо. Скоро подтягиваются хорошие покупатели. Кто-то просит мазь от боли в пояснице, кто-то хочет вылечить зуб, у кого-то болит в груди, под сердцем, меж ребрами… Минхо находит средство для каждого. Изредка он соглашается сбить цену на одну или две монеты, но в основном не поддается на уговоры; Чан не совсем понимает, от чего это зависит, и решает подождать новых указаний. Так проходит пара часов, пока из другого конца города до рынка не доносится колокольный звон. — Полдень, — Минхо кряхтит, наклоняясь над прилавком, чтобы заполнить пустые места, оставшиеся от распроданных снадобий. — Скоро придет толпа. Местные неплохо знают меня, поэтому народу будет много. Следи, чтобы никто ничего не стащил. Если у меня будет не хватать рук, можешь продавать что-то сам, что уже запомнил, но осторожно. Сначала возьми и пересчитай монеты, а потом уже отдавай товар, ясно? — Ясно, — Чан хмуро кивает. Он думал, что на рынке уже было много людей, но поток, хлынувший сквозь узкие ряды после звона колокола, его поражает. Он никогда не видел столько человек в одном месте, и всевозможные запахи и звуки этого места приводят волка Чана в ужас. — Эй, дай-ка мне настойку от похмелья! — слышит он с одной стороны. — А мне от боли в коленях, да подешевле! — кричат с другой. — Какой работник нерасторопный, тьфу! Чану кажется, что он сойдет с ума, когда пальцы насчитывают четыре монеты на его ладони, а глаза видят аж восемь. Он упрямо моргает еще и еще, пока не видит все-таки только четыре серебряных. — С вас еще две, — строго говорит он, перевешиваясь через прилавок. — Я тебе дал столько, сколько нужно! — орет в ответ мужик в засаленной рубахе. — Еще две, или идите отсюда! — Чан чувствует, как в его глотке начинает клокотать рычание. — Ах ты наглец, — запальчиво начинает мужик, и его толстые щеки краснеют, раздуваясь. В попытке удержать себя от неразумных решений Чан сжимает пальцы на деревянной стойке так, что та хрустит под его рукой. Он чувствует, как в ушах начинает звенеть от нескончаемого шума вокруг и как волк мечется внутри него, желая выплеснуть звериную ярость наружу. Но все вдруг стихает, стоит лишь услышать на ухо мягкое: — Тише, Чани, — и почувствовать теплую руку Минхо на пояснице. Он выдыхает. — Не хочешь брать за шесть — придется брать за десять, жмот, — громко шипит Минхо, и его нежные поглаживания Чановой спины никак не вяжутся с пренебрежительным тоном. Помявшись, мужик проваливает, бросая им вслед проклятия. Минхо это не беспокоит: чтобы проклясть ведьму, нужно побольше сил, чем у простого горожанина. — Правильно сделал, не надо давать им спуску, — обращается он к Чану назидательно, но добавляет: — Только рычать не смей. Не завелись еще люди, умеющие рычать. Таких наглецов приходит еще не один и не два, но каждый раз Чан упорно сжимает зубы, чтобы через мгновение их разжать и снова вступить в словесную схватку. Будь она настоящей, Чан бы точно победил — но слова не его сильная сторона, и, сколько он не старается, это чертовски выматывает. К сумеркам они сворачиваются. Товар, выставленный на продажу сегодня, расходится почти весь, и остатки они вполне способны унести на своих двоих. Минхо выглядит довольным, и это все, чего Чану надо. — Завтра будет так же? — устало спрашивает оборотень, пока они шагают по дороге к постоялому двору. — М-м, да, — Минхо кивает. — Мы приехали как раз на праздник Весны, поэтому людей так много. Он будет через три дня, поэтому вся округа потихоньку стекается сюда на ярмарку и празднества. Продажи хорошо идут только в это время, в обычные дни сюда и приезжать не стоит. — А если нас увидят здесь деревенские? — Тогда нам не поздоровится, — губы Минхо растягиваются в кривой улыбке. — Но если кто и приедет, то только на сам праздник. Им нечего делать здесь заранее. А к тому времени мы уже все распродадим, и нас не поймают, не волнуйся. Чан понятливо мычит и смолкает на всю оставшуюся дорогу. Только в самом конце, когда длинный двухэтажный дом появляется за поворотом, спрашивает: — Сегодня ты тоже будешь спать у Феликса? Минхо хмыкает. — А что, боишься спать один или ревнуешь? — подначивает игриво. — Да, у него. Мы редко видимся, так что потерпи немного. — Я не ревную! — неистово краснея, врет Чан, но Минхо со смехом уже открывает дверь в таверну на первом этаже. Здесь душно и шумно, особенно сейчас, вечером; чувствительный волчий нос улавливает слишком много запахов, которые Чан не хотел бы различать вовсе. Пьяницы, рассевшиеся за замызганными столами, вызывают у него только отвращение, но он послушно следует за Минхо, который пробивается к стойке в самом конце зала. За ней сидит очаровательный щекастый парень, бойко рассказывающий какую-то историю своим пятерым уже подвыпившим слушателям, то и дело разражающимся хохотом. — Эй, Джисон! — машет Минхо пареньку, стараясь перекричать разбушевавшихся гостей. Он ждет, пока тот раскланяется перед посетителями и подойдет ближе. — Подай-ка нам жареных ребрышек с печеной картошкой, да побольше. — И медовухи? — знающим тоном добавляет Джисон. — И медовухи, — довольно соглашается Минхо. Чан морщится. — Ты собираешься пить? — Совсем немного, — Минхо отмахивается от него. — Завтра все равно снова на рынок, я не собираюсь напиваться, — подумав, он добавляет: — сегодня. Чан только укоризненно качает головой. Следующий день кажется ему бесконечным. Снова привезти и разложить товар, снова выискивать и бить по проворным рукам воров — и то Минхо, придирчиво осмотрев прилавок, говорит, что несколько склянок все-таки стащили. Снова спорить до хрипоты с покупателями, потому что кто-то пытается сбить цену хоть на несчастный медяк, а потом долго отогревать горло горячим чаем с мятой, сидя в таверне под постоялым двором. И смотреть на Минхо. Чану кажется, что у него это истинно ведьминское — властно возвышаться над прилавком, зорко оглядывая поток людей, и одним только взглядом вынуждать их соглашаться на высокие цены. Чан ведь знает, что как бы не корпел Минхо ночами над своими отварами, стеклянная бутылка будет на самом деле стоить дороже, чем ее содержимое — особенно когда все, что в ней находится, собрано в лесу. Минхо сам говорил ему такое, когда Чан пытался заранее разобраться в ценности людских денег. Но еще Минхо обещал купить ему набор для обработки дерева, если выручка будет хорошая, и Чан подбадривает себя этим воспоминанием, чтобы перетерпеть тяжелый день. Вечером они оглядывают остатки запасов. — Если повезет, то завтра все распродадим, — оценивает, наконец Минхо. — Если нет — то послезавтра утром придется еще постоять, но осталось не так много. — Слава всем богам, — бормочет Чан под нос. — Благодари не богов, а себя за труд, — ведьма закатывает глаза. — И меня мог бы не забывать. Чан косится на него с упреком. — Забудешь тут тебя. Народу на улицах становится все больше и больше. На главной площади, через которую они проходят по дороге на рынок, появляются яркие украшения из тряпок и живых цветов. Чан не может унять свое любопытство, разглядывая все вокруг и вслушиваясь в незнакомые песенные мотивы. — Мы можем посмотреть на главное празднество, если тебе хочется, — предлагает Минхо как-то, замечая его любопытство. Эти дни он ходит довольный и добрый, позвякивая мешочком с деньгами на своем поясе, но Чан все равно удивляется его благодушию. — Да, мне бы хотелось, — осторожно отвечает он, — посмотреть, на что это все похоже. Минхо кивает. — Мы как раз успеем на два самых шумных дня. Нужно будет походить по ярмарке, чтобы успеть найти пару вещей, пока их не раскупили, а потом можно заглянуть на главную площадь. Чан заметно воодушевляется. — Спасибо, — негромко шепчет он, и Минхо, посмеиваясь, треплет его по голове. Они снова просиживают в таверне до самой ночи: Чан решает, что все лучше, чем одинокая тишина в его крошечной комнате; к тому же, ему хочется понаблюдать за людьми. Кроме сотни новых запахов здесь есть еще и тысяча крошечных, едва уловимых человеческим ухом звуков. Вот щелкает полено в очаге, и на пол выскакивает несколько шипящих угольков. Тут же подбегает, шаркая старой обувью, расторопная служанка и забрасывает их обратно в огонь. Каждый раз, когда скрипит входная дверь, по полу дует сквозняк, заставляя посетителей подбирать ноги. Кто-то через два стола от них с Минхо азартно рубится в карты, и Чан пристально следит за игрой, потому что его захватывает мельтешение цветных картинок. Джисон приносит им изумительно пахнущее блюдо из тушеной говядины с грушами и имбирем. Он тоже не человек, запоздало осознает Чан, но сейчас это занимает его гораздо меньше, чем еда на столе: он свыкается с тем, что все окружение Минхо не люди. Наверное, Минхо им просто не доверяет. — Ты давно знаешь Феликса? — решается спросить Чан. Этим он застает Минхо врасплох. — М-м, да, прилично, — отнимая ложку ото рта, бормочет ведьма. — Намного дольше, чем ты ходишь по этой земле. К чему такие вопросы? Чан пожимает плечами, уже не обращая внимания на ставшие привычными подколки. — Просто любопытно. Это единственный из твоих знакомых, кого я теперь знаю. Минхо фыркает. Ненадолго он делает вид, что увлечен едой, но Чан уже понимает его достаточно, чтобы сказать, что ведьма просто о чем-то размышляет. — Не единственный, — наконец выдает он. — С Джисоном я знаком примерно столько же, если тебе так хочется знать. Чан светлеет в лице. — Я подозревал! — он довольно улыбается и придвигается ближе, переходя на шепот. — А кто они, а? Я чую, — для убедительности он прикладывает палец к кончику носа, — что они не люди. Но я не встречал никого с похожим запахом. — Они оба фэйри, — Минхо не шепчет, но говорит ниже и тише, чем обычно. — Но разные. Феликс — сильф, дитя воздуха. Джисон — человек, у которого в предках когда-то был лепрекон. — Я думал, что фэйри не любят людей? — Чан смешно сводит брови к переносице. — Что же они делают здесь? — Прячутся, — коротко отвечает Минхо и смолкает. За соседний столик заваливается шумная толпа. Звуки начинают раздражать Чана, поэтому он благодарит хозяев таверны и скрывается наверху. На третий день торгов не происходит ничего, к чему бы Чан не привык за предыдущие два. Разве что мелькает несколько смутно знакомых лиц; видно, кто-то уже успел испробовать свои покупки и теперь пришел за большими запасами. Они продают достаточно, чтобы не возвращаться в лавку снова, и остатки Минхо решает отдать Джисону, чтобы тот потом толкнул их кому-нибудь из посетителей таверны. В этот вечер к ним присоединяется Феликс. Они с Минхо сходу принимаются за эль и громко спорят о том, будет ли в этом году хороший урожай, потом Феликс переходит на жалобы о повышении налогов, и стоит Чану только отвернуться, перед ними оказывается ликер, терпко пахнущий вишней. Джисон опускает на стол поднос с огромным, хорошо прожаренным бараньим окороком. Чан знает, что Минхо балует его мясом, потому что в лесничьем домике у них не будет столько запасов или возможности достаточно часто ходить на охоту, даже если оборотень и готов взять все на себя. Так что Чану только и остается, что быть благодарным и уплетать за обе щеки. Косясь в сторону напившихся Минхо и Феликса, Джисон кривится. — Идите-ка наверх, — вмешивается он в очередное бурное обсуждение. — А то вы сейчас долакаетесь до того, что Ликс выпустит крылья. Он застает друзей врасплох; однако, хихикая и спотыкаясь, те все же уходят в сторону лестницы. — И такое каждый раз, — то ли осуждая, то ли смирившись вздыхает Джисон и переводит внимательный взгляд на Чана. — Ну, как у тебя дела? Ты передал привет Итану, как обещал? Чан непонимающе хмурится и даже перестает жевать. — Кому? — переспрашивает он. — Я не знаю ни одного Итана. Выражение лица Джисона совсем не меняется, и он только примирительно машет рукой. — А, значит, я ошибся. Не обращай внимания. Они заводят совершенно бессмысленный, но живой разговор, и Чан почти забывает об этом странном вопросе. Джисон оказывается занятным собеседником, так что Чан не жалуется, что его в который раз оставили одного. Лишь ближе к полночи, когда слуги начинают разгонять пьяниц по комнатам или выдворять их на улицу, он, вежливо откланявшись, поднимается к себе. Но на середине этажа Чан замирает. В этот раз дверь, за которой скрываются Минхо и Феликс, открыта нараспашку. У него перехватывает дыхание. Минхо пьяный: у него румянец на щеках и нетвердость в ногах. Чан никогда еще не слышал, чтобы он смеялся так громко, как сейчас, когда игриво уворачивается от Феликса, пытающегося водрузить на его голову венок из сухих пожелтевших цветов. На ведьме надеты тонкая фиолетовая блуза и длинная, тяжело опускающаяся до самого пола юбка. Подол почти не колышется, когда Минхо шатко переступает на месте, но вдруг завораживающе подлетает колоколом, стоит Минхо вновь засмеяться и радостно закружиться в одному ему понятном танце. Чан бесшумно ныряет в свою комнату и прислоняется к двери, безуспешно пытаясь унять заколотившееся сердце. Вид такого Минхо, раскрепощенного и живого, встает перед его глазами. В груди свербит глупая обида, что с ним Минхо никогда не был таким, но в животе горячей волной бесстыдно поднимается возбуждение. Он не может уснуть до рассвета, скуля в подушку и безуспешно запрещая себе снова и снова вспоминать приклеившийся к векам образ. В полдень Чан долго не может заставить себя подняться с кровати, но, в конце концов, он спускается вниз, чтобы умыться из ручника возле конюшен. В доме есть отдельная ванная комната, куда можно за особую плату заказать бочку горячей воды или просто ополоснуть лицо из маленького таза, но Чану все равно больше нравится выходить на улицу, подальше от людей и ненужного внимания. По дороге он встречает Джисона, весело подмигивающего ему, и едва выдавливает улыбку в ответ. — Лино ждет тебя внизу, — передает Джисон заговорщически. — Боюсь, у него похмелье, и он оправдается этим, чтобы послать тебя на рынок одного. — К-кто? — Чан не сразу сопоставляет прозвище с его обладателем. — А, понял. Минхо лежит головой на стойке, за которой обычно Джисон развлекает толпу. Его лицо изображает страдание. — Я к вечеру отойду, и мы сходим на гуляния, — сообщает он, стоит Чану усесться рядом, и вороватым движением отдает ему увесистый мешочек с деньгами. — Можешь пока пройтись по рынку и купить чего-нибудь, что там тебе было нужно. Здесь много, поэтому не трать все сразу, но вообще это все твое. Молодец, заработал. — Спасибо, — удивленно крякает Чан и взвешивает мешочек на своей ладони. — Вот прям все мое? — Все твое, — закатывает глаза Минхо. — Только не смей потерять деньги или дать себя обворовать, понял? Чан задумчиво мычит. — Понял, не дурак, — отзывается он. — Ну, тогда я пошел. — Не позавтракаешь? — приподнимает бровь Минхо. — Куплю что-нибудь по дороге, — воодушевленно делится Чан. — Я видел, что так дети делают. Тоже хочу. — Ребенок, — качает головой Минхо. На улицах собирается все больше и больше людей. Чем ближе к центральной площади, тем чаще на дверях и окнах появляются яркие ленточки и замысловатые цветочные венки. Воздух полнится запахами еды, и Чан улавливает жареные потроха, тушеную капусту и выпечку. Он сворачивает по переулку на ту улицу, откуда пахнет свежим хлебом. Огромный сладкий крендель, посыпанный маком, восхитительно хрустит на зубах. Тесто, свежее и мягкое, едва ли не тает во рту. Чан слизывает с губ последние крошки, жалея, что не взял чего-нибудь еще. Он добирается до рынка, свернув еще несколько раз. Находиться в толпе, а не за прилавком, ощущается совсем иначе; Чан на мгновение теряется в людском потоке, уносящем его в ряды с домашней утварью, и едва выбирается оттуда к лавкам со всякими побрякушками. Здесь поменьше народу, зато цены кусаются: это Чан узнает, спросив о стоимости приглянувшегося ему колечка. Ряды с украшениями очаровывают его, но надо двигаться дальше. Чан с трудом находит место, где продаются плотницкие приблуды (как сказал Минхо), но зато там разбегаются глаза. Ожесточенно споря с продавцом, Чан, однако, покупает себе несколько затейливых вещей: рубанок, пару стамесок, скобель, хорошее долото и небольшой бурав. Сумка с ними приятно оттягивает руку, особенно когда в довесок туда отправляется новый точильный камень. Чан долго размышляет, нужны ли ему хорошие брусья и стоит ли везти их отсюда в дом, но в конце концов сдается и берет несколько огрызков древесины разной породы — тем более, что их все равно отдают за полцены. В этой же лавке Чан берет масло, которым будет натирать посуду для защиты от воды и в целом долгой сохранности. После он просто гуляет по рынку. Здесь можно много чего найти, и даже прикладывать усилий не нужно: будто бы все, о чем ты и не мог подумать, само идет к тебе в руки. Чан обнаруживает, что его мешочек с деньгами заметно сбавил в весе, когда покупает прочный ремень из телячьей кожи. В его сумке уже валяется детская свистулька, уж больно похоже изображающая птичьи трели, чтобы Чан прошел мимо; несколько заячьих шкурок, из которых можно было бы сшить теплую зимнюю накидку — и не важно, что сейчас весна; отрез какой-то ткани, продававшейся по дешевке; и большой кулек засахаренных фруктов, попробовав которые, Чан не смог оторваться. И все равно его мысли все возвращаются и возвращаются к тому колечку. Оно не вычурное: просто две тонкие серебряные полоски, переплетающиеся друг с другом, даже без камня. Но Чан продолжает о нем думать. И когда какая-то непонятная внутренняя сила убеждает его вернуться и разориться на это кольцо, Чан не сопротивляется. На обратном пути он покупает у уличной торговки пирожок с мясом, но он и на четверть не оказывается таким же вкусным, как утренняя булка. — Чего накупил, маленький транжира? — смеется над ним Минхо, когда Чан, вернувшись на постоялый двор, отказывается показывать ему свои приобретения. — Чего хотел, того и накупил, — бубнит оборотень, запихивая сумку под свою кровать. — Чего пристал? Протрезвел наконец? Минхо нарочито небрежно машет рукой. — Должен же я знать, на что ты потратил наши последние деньги. На лице Чана тут же проступает такой неописуемый ужас, что Минхо, не в состоянии остаться серьезным, тут же взрывается хохотом. — Шучу, шучу! — сквозь смех выдавливает он. — Видел бы ты себя!.. Не удержав равновесия, Минхо падает на чужую кровать. Чан не может оторвать глаз от него, растерявшего где-то всю свою зажатость и остатки стыда. Он не уверен в том, знает ли Минхо, что делает с ним. — Почему тебе можно в мою кровать, а мне в твою нельзя? — фыркает Чан, легко пиная раскрасневшуюся ведьму коленом. Минхо едва заметно вздрагивает и тут же поднимается, слегка напряженный. — Потому что я так решил, — он мимолетно встряхивает плечами. — Готов? — К чему? — Идти на гуляния, конечно. На улицах красиво: в фонарях уже зажжены свечи, а на главной площади огромным языком горит костер. Минхо приводит его сюда сквозь реку народа, столпившегося вокруг уличных музыкантов, фокусников, жонглеров, факиров… Тут и там сбились стайки молодых людей, и Чан ловит на себе заигрывающие взгляды девушек и ревнивые — парней, когда проходит мимо. Около костра собирается пока нестройный хоровод. — Ты голодный? — вдруг спрашивает его на ухо Минхо — здесь так шумно, что по-другому никак. — Немного, — признается Чан. — Я отойду ненадолго, иди потанцуй! Чан остается стоять в растерянности, но ненадолго — одна смелая юная особа хватает его за рукав, задорно подмигивает и утягивает в хоровод. — Меня зовут Рюджин, — кричит она радостно. — Ты не местный, да? Приехал на ярмарку впервые? Не стесняйся, мы всем рады! Половину слов Чан едва разбирает по губам, но заразительное веселье понемногу передается и ему. — Я Чан! — представляется он в ответ. Рюджин одобрительно кивает, цепляясь за его руку и притягивая ниже к себе. — Ты очень понравился моей подруге Юне, — горячо шепчет она. — Пригласи ее хотя бы на один танец. — Извини, я здесь не один… — начинает отнекиваться Чан, но Рюджин цыкает на него. — Я придумаю, чем тебя отблагодарить, просто дай девочке побыть счастливой, пока ее не выдали замуж за старого толстого купца, — шипит она умоляюще. У Чана слишком доброе сердце, поэтому спустя мгновение он уже кружит в танце милую девушку лет шестнадцати, которую ему в руки отдала Рюджин. Юна пытается сказать ему что-то, но ее тихий застенчивый голос не может перебить гомон толпы. Чан только замирает от удивления, когда на его щеке оставляют поцелуй и тут же сбегают. — Я вижу, ты времени не теряешь, — звучит поддразнивание из-за спины, и Чан подпрыгивает, с жалобным стоном поворачиваясь к Минхо. — Я правда ничего такого не хотел, — он страдальчески сводит брови к переносице. Минхо примиряюще кивает сначала ему, а потом подбородком указывает на свои руки. — Я купил нам еды, — заговорщически улыбается и протягивает три тонкие деревянные шпажки с насаженным на них жареным мясом. — Наслаждайся. — Спасибо, — Чан растроганно принимает угощение. Вдруг он замечает, как Минхо опасливо поглядывает ему за спину. — Давай немного отойдем? Встав в стороне, они принимаются за еду. Чан ловит на себе задумчивый взгляд. — Какой же ты все-таки иногда бываешь внимательный, — тянет Минхо. — Ты заметил, да? — Что тебе не нравится у открытого огня? — уточняет Чан. — Ага. Ты же сам как-то говорил мне, что ведьм любили… или до сих пор любят… сжигать на кострах. — Спасибо. Хоть иногда эта твоя наблюдательность и пугает меня. Чан неловко улыбается, не зная, что ответить, но Минхо тут же грубо меняет тему: — Нужно будет завтра хорошо отоспаться, сходить на рынок и попрощаться с ребятами. И послезавтра на рассвете мы двинемся в обратный путь. — А, да… пока я ходил там сегодня, то примерно запомнил, в каком ряде что продают. Ну, чтобы быстрее было. Минхо смотрит на него со странной нежностью в глубоких ведьмовских глазах, отчего Чан краснеет — чувствует, как уши наливаются кровью. — Молодец, маленький волк, — воркующим голосом говорит Минхо, и под его хихиканье Чан прячет лицо в ладонях. На следующий день он только и делает, что таскает мешки с зерном, мукой, картофелем за полцены — потому что уже весна и он пророс; вяленым, копченым и сушеным мясом, сахаром и солью. Чан все волнуется, что они оставили телегу и мерина без присмотра — с ними не пробиться сквозь торговые ряды, заполненные людьми. Но Минхо уверяет его, что все в порядке и ничего не будет украдено, — и в это время он выглядит не как тот, кто верит в честность и правильность людей, а как ведьма, тщательно поколдовавшая над своими вещами. К съедобным запасам добавляются несъедобные: большой запас свечей и мыла, отрезы ткани на, как Минхо объясняет, полотенца и постельное белье. Он также заставляет Чана примерить и купить зимние сапоги и длинную теплую накидку, отороченную мехом — Минхо недовольно шипит, что одна волчья шкура не спасет его в суровую зиму, и Чан соглашается. С огромной осторожностью в телегу отправляется мешок, наполненный пустыми стеклянными бутылочками для осенней торговли ведьминскими товарами. — Думаю, это все, — наконец говорит Минхо, придирчиво осматривая содержимое телеги. — Можно возвращаться и отдохнуть напоследок. — Говоришь так, будто дома нас ждет сплошная работа и уныние, — подмечает Чан. — Дома? — удивляется Минхо. — А-а, дома… ну что же, вот тебя ждет работа — ты мне столько всего наобещал! Чан и глазом не ведет. — Я помню, — подтверждает он. — Я все выполню. А вот ты можешь лежать на печи целыми днями и просто… не знаю, смотреть на меня. Минхо фыркает и треплет его по голове. — Скоро начнется огород, — вздыхает он, и пока они идут, размышляет вслух. — Нужно будет посадить побольше овощей. У меня остались семена, но, может, докупить?.. Давай-ка ты иди на постоялый двор, а я все-таки куплю еще. Добравшись до таверны, Чан присоединяется к Феликсу и Джисону в их раннем ужине. Они успевают прикончить жирную утку, запеченную с яблоками, и обсудить, что первый день гуляний на удивление произошел без происшествий, когда Минхо присоединяется к ним, весь какой-то сам не свой. — Мне кажется, я видел охотников на «нечисть», — едва слышно шепчет он, наклоняясь над столом. На лицах хозяев таверны тут же проступает тревога. — Где именно? — спрашивает Джисон. — На рынке. Ходили, вынюхивали что-то. — Хорошо, что вы уже завтра уезжаете, — поджимает губы Феликс. — Они вряд ли успеют добраться до сюда сегодня… Но вы лучше поднимитесь наверх. Я принесу тебе ужин туда, Минхо. Чан в замешательстве следует за ведьмой на лестницу. Он видит, как подрагивают чужие пальцы, и не понимает, отчего: от страха или от гнева. И вместо того, чтобы уйти в их с Феликсом комнату, Минхо заворачивает к Чану. — Ты же догадываешься, кто они? — тут же спрашивает ведьма. Чан заставляет свою голову судорожно соображать. — Убийцы таких, как мы? — В яблочко, — Минхо скалится. Он на мгновение замолкает, чтобы поджечь свечу и затворить ставни на окнах. — У меня с ними свои счеты. Не именно с этими, конечно… Те давно уже сдохли. Но с их, — он морщится, — занятием. Чан долго мнется, но все-таки решается спросить: — Это они убили того хорошего чародея, да? Минхо не отвечает, но по его взгляду все становится понятно. Он небрежно скидывает с себя сапоги и заваливается на кровать, тут же отворачиваясь к стене. Чан робко присаживается на постель у него в ногах и замирает, не зная, что дальше делать. Через какое-то время на пороге появляется Феликс, заставляющий Минхо встать и поесть. Тот делает все с неохотой, но все равно понемногу оттаивает, и когда они снова остаются одни, протягивает Чану какой-то кулек из своей поясной сумки. — Что это? — любопытствует оборотень. — Открой и посмотри. В кульке оказываются засахаренные орехи. Чан широко улыбается, подпрыгивает от восторга и тут же кладет один в рот. Другой он берет и протягивает под нос Минхо. — Попробуй тоже, — предлагает он. Минхо косится на него настороженно, но потом, усмехнувшись, губами забирает орех из чужих пальцев. Чан тут же смущенно отдергивает руку, будто ошпарившись. Ближе к ночи приходит Феликс, чтобы на последнюю ночь забрать Минхо к себе. Они снова встают с рассветом. Накормленный с вечера мерин с цокотом выходит из конюшни на мостовую. Джисон проверяет упряжь, пока Чан на всякий случай пересчитывает мешки. — Береги его, хорошо? — Джисон как-то совсем неожиданно подходит к нему сзади, и Чан пугается. — Нашего Лино. Он зачерствел снаружи, но внутри, я уверен, он все такой же мягкий, как и когда мы только встретились. — Хорошо, — тронутый заботой, обещает Чан. Телега слегка проседает, когда Минхо забирается внутрь. Чан по очереди оказывается заключенным в объятия сначала Феликса, а потом и Джисона, и присоединяется к Минхо. — Будьте осторожны в дороге, — напутствует им Феликс. Чан натягивает уздцы, и они отправляются в путь.