Огонь тебе к лицу

Как и ожидалось, по возвращении они полностью погружаются в домашние дела. На деревьях уже распускаются листья, и Чан долго и упорно объясняет Минхо, что рубить деревья на дом лучше зимой, потому что такие служат дольше, и как нехорошо то, что они задумали переделать крышу только весной. Он весь изводится, пока не находит поваленные зимними ветрами сосны, стволы которых уже успели сами по себе просохнуть и не потеряли нужный вид. С тех пор он днями пропадает в лесу. Минхо представляет Чана старосте, когда они приходят отдавать коня и телегу. Ничего не вызывает подозрений, и они выдыхают; Чан просит помощи, как и хотел, и младший сын старосты Чанбин вдруг сразу же соглашается. Сперва Минхо беспокоится о том, что что-то пойдет не так, но Чан осторожно обходится с рассказами о своей «службе» и причинах приехать к Минхо, так что ведьма успокаивается, хотя и остается начеку. Чанбин оказывается неплохим парнем. Он такой же суеверный, как и все местные, и может быть излишне любопытным, но зато он кажется искренним в желании просто помочь, потому что дом, слегка поколебавшись, все же вполне легко впускает его внутрь. Чанбин осматривает внутреннее убранство — особенно доски, закрывающие земляной потолок и стены, и уверенно заключает, что те прослужат еще с десяток лет. Поэтому их с Чаном работа начнется с выступающей части крыши и на ней же закончится. Минхо с трудом признается себе, что уже привык к шумному оборотню под боком. Одним неожиданно прохладным утром он сворачивается на постели, на которой волк грел его ночью, и понимает, что лучше бы Чан и дальше сидел на завалинке и строгал свои дурацкие чашки и ложки, чем уходил из дома на целый день, чтобы разделать деревья на доски. Минхо кажется, что он впадает в спячку: все, что он делает — это ест и спит, набираясь сил, чтобы вскоре перекопать свой маленький огород, но за этот отдых его усталость накапливается словно еще больше, чем от постоянной работы. Но Чан каждую ночь приходит к нему под бок, урчит ему что-то на своем собачьем, тыкается холодным мокрым носом в шею, и Минхо чувствует себя в безопасности. Это глупо, хотя Чан, как и его волчье обличье, значительно поднимают их шансы на выживание в непредвиденных обстоятельствах. А еще Чан притаскивает ему цветы. Сперва это кажется Минхо глупостью: он плохо представляет, что ему делать с ежедневными подношениями в виде одиноких стебельков с еще не раскрывшимися бутонами, но исправно убирает их в старую стеклянную бутыль с водой. Но когда цветы начинают распускаться, удивляя своей гордой пышностью и радуя взгляд, то и дело цепляющийся за растущий букет, Минхо начинает понимать. Это красиво, а Минхо в свое время настолько погрузился в стылое отчаяние и смиренность с судьбой, что теперь ему приходится заново учиться радоваться мелочам жизни. И Чан, по-ребячески непосредственный и восторгающийся всем вокруг, будто подает ему пример. Поэтому, когда оборотня нет, Минхо воровато закрывает дверь в дом и усаживается за стол напротив букета, пристально изучая переливы цветов на бутонах, мельчайшие узоры на лепестках и то, как листья переходят в стебельки. Это ненадолго скрашивает его серые будни. Потом Чан и Чанбин притаскивают подсохшие после раздела доски к дому. Они долго думают, как подступиться к работе, и едва не начинают снимать крышу в сумерках, но Минхо быстро разгоняет их, потому что не хочет остаться на ночь с дырой в потолке. Так что они начинают только на следующий день. И вот теперь Чанбин немного его раздражает. Он громко горланит песни, сидя на холме над крышей, и еще громче забивает молотком гвозди. Минхо терпит час, два, а потом наказывает Чану не подпускать человека к его ведьминским вещам и сбегает из хижины, прихватив лопату и ведро, чтобы проверить свой маленький огород. Грядки, которые Минхо обустроил и облюбовал несколько лет назад, находятся совсем близко к ручью, чтобы таскать воду к ним было не так тяжко. Земля бурая и мягкая после зимы, уже слегка потрескавшаяся комками под весенним солнцем. Минхо и принимается размеренно ее перекапывать. Он приходит сюда после полудня, поэтому закончить хотя бы с четырьмя грядками рассчитывает к сумеркам. Минхо с силой вонзает лопату в землю, наступает, переворачивает, разбивает большой влажный ком земли на множество маленьких и рыхлых и делает шажок в сторону. Утирает пот со лба и повторяет снова и снова. По руке ползет какая-то мошка, но он не в настроении, так что пристального — и не совсем человеческого — взгляда хватает, чтобы больше на него никто не садился. В этом году грядки у Минхо выходят длинными и широкими, и, кажется, он заступает на нетронутую до сих пор часть почвы, потому что теперь ему надо прокормить не только себя одного. Приготовив две вскопанные полосы длиной примерно в четыре его роста, Минхо наскоро размечает еще пару и решает передохнуть. Присаживаясь на валун возле ручья, Минхо откидывается на свои руки и прикрывает глаза. Тяжелый труд успокоил его тело, но не разум. Он все еще плохо понимает себя — то, о чем он запрещал себе думать в течение многих лет, вырвалось наружу из-за какого-то едва повзрослевшего щенка. Чан искренний. Это лучшее слово, чтобы его описать. Минхо знает, что у волка никогда и мысли не было о том, чтобы причинить боль или предать его. Что все, что у Чана на уме — то у него и на языке, и для этого ему не надо пьянеть. Все, о чем мог бы переживать Минхо сейчас — о том, почему Чан оказался полумертвым на границе человеческого мира. Но это беспокоит его едва ли самую малость. Когда придет время, Чан сам расскажет. Однако то, что волнует Минхо больше всего сейчас — что маленький волк влюбляется в него. Это видно по его блестящим глазам, по дрожащим рукам и бегающему взгляду. По крошечным подаркам и ненавязчивой заботе. По робким и трепетным прикосновениям, по легкому поглаживанию волос, на которое Чан решается, когда уходит утром и думает, что ведьма все еще спит. Минхо знает, как это выглядит, потому что видел со стороны не раз и однажды чувствовал сам. И еще знает, что не имеет права ответить на чужие чувства. Минхо просто надеется, что Чан не разрушит его внутренние стены полностью. Конечно, спустя часы работы Чан приходит к нему, как только они с Чанбином заканчивают. Волку легко выследить его запах в лесу, особенно когда Минхо не видит смысла скрывать себя или путать следы. Чан подходит к нему со спины, давая знать о себе похрустыванием веток под ногами, когда Минхо отдыхает после очередного захода — на его огородике красуются уже шесть грядок. — Эй, можно я тебя обниму? Минхо не удивляется этой просьбе. Он кивает, разрешая, и сильные руки тут же обвиваются вокруг него со спины, но сам не шевелится. Только слегка дергает подбородком, когда Чан пытается пристроить голову у него на плече. — Я сделал что-то не так? Ты выглядел расстроенным. Чан звучит виновато. Минхо набирает воздуха в грудь, чтобы вздохнуть, но выпускает его бесшумно, чтобы не тревожить оборотня еще больше. — С чего ты взял? — лениво тянет он. — Я просто решил не сидеть в доме без дела. Совестно стало, что вы работаете, а я нет. Конечно, здесь Минхо привирает, и Чан знает это. — Да брось, — почти по-собачьи скулит он. — У тебя нет совести, ты сам говорил. Минхо хихикает. — И то верно, — приходится согласиться. Выдержав мгновение, он добавляет чуть мягче: — Ты все сделал правильно, Чани. Я не сержусь на тебя. Я просто устал. Кажется, Чан понимает, о чем он говорит. — Хочешь, пойдем домой, а завтра я тебе все докопаю? Минхо улыбается ему. — Пойдем. А завтра и посмотрим. На подходе к хижине Чан немного мнется. — Мы тут подумали, что столбы, которые поддерживали крышу, уже могли подгнить… Как думаешь, стоит их заменить? Первым порывом Минхо хочет сказать, что пока есть силы и время, Чан может делать все, что хочет. Но потом он представляет, как в дом вернется шумный Чанбин, и вместо этого говорит: — Пока держат — и на том спасибо. Не трать силы зазря. Кто мне там обещал перекопать огород? Чан застенчиво улыбается. — Тогда посмотришь крышу, и добро пожаловать в обновленный дом? Крыша и правда добротная: свежие доски лежат плотно, подбиты друг меж другом мхом, и из-под низа, как прослойка против воды, проглядывает береста. Теперь Минхо понимает, что они так долго делали в лесу: одна подготовка бересты, должно быть, многого стоила. Он треплет Чана по макушке. — Молодец. А теперь давай поедим и ляжем спать пораньше, я омерзительно устал. На следующий день он не просит Чана о помощи в огороде, но оборотень снова приходит сам. Благо не лезет под руку, а просто устраивается недалеко на траве с увесистым чурбаком в руках и принимается что-то строгать, насвистывая что-то под нос. Минхо становится спокойнее. За весь день он расправляется еще с четырьмя грядками и иногда присаживается рядом с Чаном, чтобы перевести дух и краем глаза понаблюдать, как под ловкими сильными пальцами кусок дерева понемногу превращается в большую глубокую миску. — Что ты вообще не можешь сделать, — восклицает Минхо едва ли не обвиняюще, с восторгом рассматривая заготовку, уже походящую на что-то вразумительное. — Построить дом в одиночку и быть примерным сыном, — не задумываясь, отстраненно отвечает Чан. Удивленное молчание со стороны Минхо заставляет его осознать сказанное и шлепнуть себя по губам. — Прости, матушка раньше часто говорила мне такое. Само вырвалось. — Странный способ отругать ребенка, — фыркает ведьма. — Это похвала или оскорбление? — И то, и другое, наверное, — пожимает плечами Чан. — Ничего, что мы об этом говорим? Минхо отмахивается от него. — Я тоже уже рассказал тебе то, что сначала не хотел. Твой черед. Чан поджимает губы. — Ну… на самом деле, я часто не слушался родителей. Плохо следовал традициям, например. Уходил на охоту вместо того, чтобы участвовать в игрищах молодежи. Отец хотел женить меня на дочери своего друга, а мне… не нравятся женщины в этом смысле. Минхо слегка подбирается — это становится интереснее. — М-м, да, слышал, что у вас с этим все строго. Чан смотрит на него вопросительно. — С мужеложцами, — невозмутимо подтверждает ведьма. — Я знал одного оборотня, который сбежал из стаи, потому что там его пытались «перевоспитать». — И как он сейчас? — настороженно спрашивает Чан. — Жил счастливо со своим супругом, когда я видел их в последний раз. Видя, что Чан глубоко задумывается над этим, Минхо поднимается и чешет его за ухом. Чужой взгляд не становится от этого более осмысленным, поэтому Минхо оставляет его в покое и возвращается к лопате. Он и сам успевает уйти в себя, когда наконец слышит: — А как… как они стали супругами? Это не совсем то, что Минхо ожидает, и Чан не перестает его удивлять. Тем не менее, ответ на вопрос у ведьмы есть. — Сперва просто называли друг друга так. А потом им помогли магические узы. Мать-природа наделяет ими тех, кто по-настоящему любит друг друга. — И как Мать-природа решает, кто достоин этих уз, а кто нет? — Она дарует узы только тем, кто уважает ее саму и ее детей, то есть нас. Люди обычно не входят в число тех, кто заботится о природе, и они не верят в нее, поэтому венчаются в церквях такими же простыми людьми. Их связь легко разорвать и забыть. А узы Матери-природы нерушимы до тех пор, пока один из супругов не умрет. — И что случается потом? Минхо разводит руками. — Тому, кто остается, приходится доживать очень тяжелую жизнь за двоих. А если умерший из пары жертвует собой, чтобы спасти супруга, то выжившему Мать-природа оставляет шрамы. На память, так сказать. Чан задумчиво надувает губы и отворачивается к своей миске. Минхо думает, что ему нужно будет какое-то время, чтобы смириться с полученными знаниями, так что лопата возвращается в его руки. Ведьма не ожидает, что и в этот раз Чан найдет, чем его удивить. — Мне кажется, что я мог бы любить кого-то настолько сильно, чтобы получить узы, — совершенно обыденно делится оборотень. Минхо с трудом не хватается за сердце. — Учту, — задушено хрипит он. — Даже не буду спрашивать, как ты к этому пришел. — Волки — однолюбы, — поясняет Чан спокойно. — Если я влюблюсь, то навсегда. Тебе не кажется, что это почти одно и то же? Минхо на это ошеломленно качает головой. — Не забегай вперед, пока не знаешь, о чем говоришь, — он старается звучать строго. — А если уже знаю? И они оба понимают, к чему это было сказано, только Минхо упрямо отводит взгляд и оставляет слова Чана без ответа. Но он прекрасно знает, что волки, долго выслеживающие добычу, нападают внезапно и сразу перекусывают ей горло. Чан ходит за ним почти по пятам. Если нужно посеять редьку, свеклу или морковь — он отберет у Минхо семена и первым поскачет в огород. Натаскать воды из ручья — проводит до воды, а потом вырвет ведра из рук, чтобы понести самому. Он никогда не сидит на месте: дрова в поленнице всегда наколоты, полки наполняются новыми тарелками, ложками и деревянными баночками; и когда лето вступает в свою середину, разражаясь знойным, палящим солнцем и духотой, Минхо готов на стены лезть, потому что у него кончаются все возможные дела. — Ты избегаешь меня, — жалуется как-то Чан. — Я извлекаю из тебя выгоду, пока ты не оплатишь долг окончательно, — возражает Минхо, покрываясь мерзким холодным потом, хотя они как раз пережидают полуденную жару, сидя в доме. — Нет, ты заваливаешь меня работой, чтобы не видеть, — плаксиво заявляет оборотень. — А потом говоришь, что все в порядке. Он снова надувает губы, и Минхо догадывается, что Чан уже какое-то время пользуется тем, что ведьма не может им противостоять. — Если ты перетрудился, ты всегда можешь отдохнуть, — ласково объясняет Минхо. — Конечно, если у меня появляются дела для тебя, я говорю о них. Но это не значит, что надо переделать их все сию минуту. — Я просто хочу, чтобы ты был доволен мной, — шепчет Чан, вдруг оказываясь на полу и укладывая голову Минхо на колени. — Эй, — хмурится тот. — Ты же знаешь, что молодец, да? Ты так хорошо помогаешь мне. Видишь, даже сейчас мы можем позволить себе отдохнуть вместо того, чтобы надрываться в огороде. Все потому что мы быстро управились благодаря тебе. Чан прикрывает глаза, и по его лицу расползается блаженная улыбка. Минхо вплетает пальцы в его отросшие милые кудряшки, и Чан шумно выдыхает через нос. Взгляд безотчетно скользит по его лицу: красивому крупному носу, пухлым губам; спускается на широкие плечи, способные многое вынести, и сильные венистые руки. Здесь Минхо уже не может отрицать, что пялится, потому что с тех пор, как в летнюю жару Чан стал ходить в одних подвернутых штанах и без рубахи, последние клочки его моральных устоев полетели к чертям. Он больше не может отрицать, что чувствует притяжение. — Эй, не засыпай, — просит он, но отчего-то шепотом. — Ну же, давай, хотя бы не здесь. Поднимись на постель. Сейчас они обычно готовят на открытом огне на улице, чтобы не заносить жар в дом, поэтому печка с весны хранит мягкую прохладу. — М-м, пойдем со мной, — ноет Чан, едва приоткрывая один глаз. Ох, этот взгляд из-под челки однажды убьет Минхо. — Давай, вставай, пойдем, — тут же соглашается ведьма, чтобы уложить Чана и сразу ускользнуть. Конечно, он недооценивает чужую хитрость. Едва услышав его слова, Чан хватает Минхо поперек пояса и в мгновение ока оказывается на печной лежанке, оплетая его всеми конечностями. Минхо раздраженно стонет и брыкается, но Чан со смехом наваливается поперек него и придавливает всем своим немалым весом. — Ты пообещал, не отвертишься, — напоминает он. — Ладно, маленький волк, — закатывает глаза Минхо. — Вперед, обращайся. Я хочу свою большую мягкую подушку. Чан негодующе морщит нос. — Днем в шкуре жарко, — возражает он. — Давай полежим так? Минхо напрягается. Голубые глаза смотрят на него почти умоляюще. — Только недолго, — с трудом сдается он. Они засыпают до вечера. В сумерках, когда Минхо дергается от того, что сквозняк захлопнул дверь, он раздосадованно тыкает Чана в бок. Тот только смеется, крепче прижимая ведьму к себе. — Тебе вредно здесь жить, — ворчит Минхо, но совсем не всерьез. — Начал использовать против меня мои же приемы. «А я из-за тебя стал мягче», — не добавляет он. Чан утыкается носом ему в шею, и Минхо пробирает мурашками. Когда Чан в обличье волка и когда он человек, ощущения такие разные, словно между ними пропасть. — С кем поведешься, от того и наберешься, — отвечает оборотень. От слов, прошептанных куда-то ему в загривок, Минхо ведет, как от вина. Он не осознает, что выгибается, пытаясь уйти от горячего дыхания, и от этого впечатывается задницей Чану в пах. Оба замирают. Чан издает полузадушенный хрип, и Минхо как ветром сдувает с печи. — Пойду умоюсь, — бормочет он себе под нос. Вода в уличной бочке приятно прохладная. Минхо ополаскивает лицо и руки до локтя, стремясь избавиться от внутреннего жара, но тщетно. Он немигающим взглядом вперивается в свое отражение. Спустя пару минут становится немного легче. В доме Чан ждет его, зажгя свечу и выглядя чуть-чуть виноватым, но Минхо видит настоящее довольство в глубине его глаз. — Раз уж мы проспали весь день и не заснем сейчас, у меня есть предложение, — объявляет ведьма. Чан оживляется. — Какое? — Есть несколько ночных цветов, которые напитываются лунным светом и обретают особые свойства, — объясняет Минхо, начиная искать в своих закромах маленький ножик, который он использует только для ведьминских заготовок. — Сейчас как раз время, чтобы собрать их. А ты составишь мне компанию. — О-о, люблю ночной лес! — воодушевляется оборотень, а потом вскидывается обеспокоенно: — А как ты пойдешь по темноте? — Я ведьма, дорогой, — фыркает Минхо гордо. — Если бы у меня не было все предусмотрено, я бы не вышел из дома ни на шаг. Он встряхивает перед чужим носом маленьким бутыльком с жидкостью непонятного цвета и, откупорив его и зажав пальцами нос, проглатывает содержимое. Чан обеспокоенно склоняется к нему, когда Минхо морщится и трясет головой. — Все хорошо? — Да, конечно, — Минхо снова кривится. — Найди большую корзину, пока я прихожу в себя. Пошуршав чем-то под столом, Чан возвращается с корзиной. Минхо цепляется за его руку, чтобы встать, и Чан подхватывает его под локоть. — Точно все хорошо? — уточняет он недоверчиво. — Из чего этот… эта… — Это зелье, — перебивает его Минхо. — Давно варил, поэтому оно слишком крепкое. Но не волнуйся, оно не испортилось, ничего такого. Оно из тех же цветов, которые мы идем собирать. По лицу Чана видно, как мысли пытаются собраться в его голове. — Мы идем собирать лунные цветы, чтобы ты сварил зелье, которое позволяет тебе видеть в темноте, чтобы снова собирать лунные цветы? — непонимающе спрашивает он. Минхо смеется. — Не совсем так, но общее представление ты уловил. Они выходят из дома, и Минхо запирает дом на маленький крючок, едва различимый в сумерках — чтобы дверь не распахнулась, а незваные гости не поняли, как ее открыть. Чан, наконец накинувший на себя одежду, потому что в лесу ночью холодно, нетерпеливо переминается рядом с ним. — Можно я возьму тебя за руку? — спрашивает он заискивающе. — Это еще зачем? — недоумевает Минхо. — Чтобы не потеряться в лесу, конечно, — серьезно отвечает Чан, но в глазах у него чертята. Минхо хихикает, и сам берет его ладонь в свою. Ему кажется, что спустя столько лет он может побыть немного слабым. Он идет чуть впереди, утягивая Чана за собой, и что-то изнутри согревает его грудную клетку. Лес как будто сам прокладывает тропу под их ногами, и Минхо улыбается, зная, что местная природа приняла его. Он почти чувствует себя счастливым, но это такое старое, забытое ощущение, что Минхо не уверен, оно ли это на самом деле. Но когда Чан то и дело сжимает его руку, Минхо хочется верить, что это оно. Поляна, на которую их приводит лес, будто едва-едва тускло подсвечена. Чан ахает от восторга, когда Минхо срывает один из бледно-белых, а в лунном освещении голубоватых цветов и подносит на ладони ближе: лепестки на мгновение ярко, но не ослепляюще вспыхивают, а потом затухают, превращаясь в обычный бутон. — Я зову их просто лунными цветами, хотя люди используют другие имена, — негромко говорит Минхо. — Конечно, они никогда не открываются людям так, как нам. Тебе тоже они бы вряд ли показались, если бы ты наткнулся на них один, но, возможно, ты бы все равно почувствовал их силу. — Я чувствую их сейчас, — соглашается Чан, снова оказываясь совсем близко к нему. — Если бы ты не сказал, может, я бы и не заметил. Минхо кивает. — Так они прячутся. Все хотят жить, особенно если знают, что их смерть будет напрасна. — Но лес дарит их тебе, потому что знает, что ты сможешь сделать из них что-то особенное? — догадывается Чан. — Верно, — улыбается Минхо. — Ты стал таким сообразительным за эти месяцы, подумать только. Чан застенчиво смеется. — Скоро будет почти полгода, правда? — удивленно шепчет он. — Чуть меньше, чем полгода, — поправляет его Минхо. — Я нашел тебя в начале весны, почти зимой. Сейчас середина лета. — Как много времени прошло. Минхо улыбается ему и присаживается на колени, чтобы приняться за цветы. Чан осторожно умещается рядом. Ведьма думает о том, что даже для него самого времени прошло много. Для него, который привык, что каждый год пролетает так быстро, будто Минхо моргает, а четырех сезонов как не бывало. — И правда, — рассеянно подтверждает он. Корзина наполняется медленно. Все потому, что Чан засматривается на каждый сорванный цветок, а Минхо не может отвести взгляд от Чана, завороженного чудом природы. Черт возьми, как же сильно он хочет сдаться. Он не чувствовал подобного с того самого человека. Конечно, Чан замечает, что он пялится. Конечно, он не упустит шанса подколоть этим Минхо. — Эй, у меня что-то на лице? — добродушно усмехается он. — М-м, уродство, — отбивает ведьма от неожиданности. — А у тебя красота, — невозмутимо отвечает Чан, но продолжает тише. — Любовался бы тобой вечно. Если его сердце выпрыгнет из груди, Минхо не выдержит такого предательства. — Просто был бы с тобой вечно, — Чан совсем переходит на шепот. Если бы чувства Минхо не были обострены до предела, он бы не услышал. Зато он слышит, как что-то внутри трескается. Наверное, это его дурацкие стены. Он глубоко вдыхает и выдыхает. — Поцелуй меня, — требует Минхо безнадежно. Чан хороший мальчик. Ему повторять не нужно. Выслеживая добычу, волки нападают внезапно. Он наклоняется к Минхо так жаждуще, что роняет корзинку лунных цветов, стоящую между ними. Сначала соединяются их губы, и только потом Чан обхватывает своими большими ладонями щеки Минхо, чтобы притянуть его ближе и не дать отстраниться. Ведьма коротко стонет, стоит Чану прикусить его губу, а потом широко, по-волчьи зализать. Минхо чувствует, как их общая слюна начинает стекать к подбородку, но он не променяет это чувство — то, что он будто снова жив спустя годы ожидания — на любое другое. Чан отрывается первым, но все еще крепко держится за него и неровно дышит. Минхо, напротив, и не начинал задыхаться, однако это не мешает его сердцу сводить его с ума. — Ты же не играешь со мной, правда? — скулит Чан жалобно. В его глазах — миллионы звезд. — Умоляю, скажи, что нет. Я не выдержу. Минхо кладет ладонь на его щеку в ответ. — Я не играю, клянусь, — обещает он искренне. — Я бы не стал играть с тобой. Слово ведьмы. Веришь? Чан смотрит на него долго, изучая будто в первый раз. А потом своей звериной, нечеловечьей силой прижимает его к себе. — Ты мой, — рычит он яростно. — Мой волк выбрал тебя. Я выбрал тебя. Минхо сдавленно смеется. — Твой, — смиренно повторяет он. Странно произносить это и, более того, верить в это. — Я тоже выбрал тебя, маленький волк. На дне Чановых зрачков зажигается волчье безумие. Он крепче вжимает Минхо в себя, будто стараясь слиться с ним в одно целое, и вдруг совершенно оглушительно воет. И Минхо так очарован, что ему плевать на все остальное. Он только смеется приглушенно, путается руками в чужих волосах и целует, целует, целует. Им все же удается собрать лунные цветы и вернуться домой даже не под утро. Если не считать голодного взгляда Чана и распухших губ, то все проходит так, как Минхо и задумывал. Он успевает разложить цветы на просушку на столе, прежде чем терпение Чана лопается и он утаскивает Минхо на постель. И вот теперь вся их жизнь превращается в игру. Минхо назвал бы ее игрой в «кошки-мышки», но увы, сам он совсем не похож на мышь, а Чан на кота — тем более. Минхо просто знает, что Чан его хочет, и это заставляет бурлить кровь в его жилах. И если Минхо — тот, кто годами привык сдерживать свое желание, то Чан — это необузданный огонь, желающий сожрать все вокруг. Ведьме нравится его дразнить. Может, он давно не обжигался; может, он еще не знает, как горячо Чан может гореть, но пока ему интересно, до какой точки он может довести оборотня, чтобы тот взорвался. Чан легко поддается на все, что Минхо ему предлагает, и ведьма приходит в восторг. Дорвавшийся до добычи, Чан теперь везде. Он обнимает Минхо со спины, когда тот готовит. Подгребает под себя ночью, крепко держась за бок или бедро. Целует в шею или в горло, и Минхо подозревает, что у оборотней это своеобразный знак доверия или покорности, потому что стоит ему сделать то же самое, как Чан обмякает, становясь податливой глиной в его руках. Чан никогда не упустит возможность прикоснуться к нему, а затем сказать что-то такое, отчего уши Минхо наливаются румянцем. Но чаще всего ведьма слышит тихое, но четкое «мой», разливающееся жаром у него под кожей. — И все же ты играешь со мной, — заявляет Чан спустя неделю или две, насупившись. Минхо не сдерживает смешок. — Ничего не могу с собой поделать, — говорит он, ничуть не чувствуя себя виноватым. — Ты так хорошо ведешься. — Жестокий, — хмыкает Чан. Минхо, однако, подозревает, что ему это тоже доставляет большое удовольствие. Он знает, что если бы Чан захотел, он сделал бы уже многое — например, припер его к стенке и раздвинул ноги. Или наклонил над их обеденным столом. Или, может, взял его возле ручья, когда Минхо раздевался до белья, чтобы ополоснуться от пота… У Чана было много шансов, и Минхо не был против ни одного из них. Но что-то заставляет их обоих покорно ждать. И все же они не теряют времени. Теперь, когда границы между ними стираются еще больше, они узнают друг о друге то, чего не замечали до сих пор. После того, как Минхо начинает вести себя свободнее, Чан узнает о его шрамах. И пусть сперва объяснение Минхо ограничивается грустным «это от тяжелой жизни», Чан дознается, что однажды ведьму пытались по-настоящему сжечь на костре — от этого у него уродливые ожоги на ногах. Тем вечером Чан опускается перед Минхо на колени, целуя обгоревшие голени, — пока тот не взвизгивает смущенно и не отпихивает его от себя. Особое внимание Чан уделяет огромному уродливому шраму на его животе — тот старый, но иногда все еще воспаляется, если Минхо перетрудится или заболеет. В то же время сам Минхо выясняет, что Чан охоч на похвалу не только за выполненные дела. Иногда Минхо дразнится, называя Чана, словно сторожевого пса, «хорошим мальчиком», — и если первое время тот шуточно оскорблялся, то сейчас в его глазах ярко вспыхивает возбуждение — так что ведьма пользуется этим, хваля его в самые неподходящие моменты. Но остальное, что удивительно, не меняется. Минхо не чувствует себя обязанным делать что-то, что ему не нравится, и Чан тоже не ведет себя так, словно вмиг ощутил вседозволенность. Он все еще предпочитает заботу и чуткость грубой страсти, в которую мог бы сорваться, и Минхо нежится в лучах его внимания. Однажды Чан приходит, заговорщически пряча руки за спиной. — Закрой глаза и открой рот, — велит он. Минхо смотрит на него с подозрением, но выполняет просьбу. Он неловко хихикает, когда слышит, как Чан подходит ближе. Сперва Минхо чует яркий летний запах земляники, и через мгновение на его язык опускается кисло-сладкая сочная ягодка. Он довольно принимает подношение и благосклонно отвечает на последующий за ним поцелуй. — Земляника наконец поспела, — радостно сообщает Чан. Его улыбающееся лицо — первое, что Минхо видит, открывая глаза. — Вот у нас и появились дела на сегодня, — мурлыкает ведьма. — Нужно взять корзины и поскорее пойти, пока птицы все не склевали. Чан согласно мычит. В лесу жарко, и Минхо потеет сразу же, стоит им только ступить на узкую тропу. Здесь смешанный лес потихоньку уступает соснам, но лиственные деревья все еще встречаются довольно часто. Именно в таких местах земляника особенно вкусная. Чем ближе они подходят к поляне, на которую наткнулся Чан, тем отчетливее можно различить душистый запах. — Хорошая полянка, — одобрительно бормочет Минхо, оглядывая маленькое зеленое море с красными пятнами. — Мы здесь надолго. Он усаживается на корточки. Корзина, доставшаяся ему, не такая большая — может, тридцать полных горстей или вроде того. Но сбор земляники — дело долгое и кропотливое: нужно найти ягодку, сорвать, переложить к остальным и переползти к другому кусту… Уже к трети корзины у Минхо начинают болеть ноги. От жары по лбу катятся капли пота, и к нему прилепляются крошечные листики и веточки, слетевшие с деревьев. Вставая, чтобы размяться, он вляпывается в паутину и с раздраженным шипением тут же опускается обратно. В такие моменты Минхо чувствует себя слегка ущербной ведьмой, но потом убеждает себя, что погода ему неподвластна. И, в конце концов, он давно приноровился к неприятной работе, так что не жалуется — да и земляника правда уродилась чудесной в этом году. У Чана дела идут получше: приученный к лесам с детства и привыкший к мелкому ручному труду, он едва ли выглядит уставшим. Его корзина раза в три больше, чем та, что у Минхо, и в ней уж точно намного больше ягод. Он только поглядывает на Минхо, напевая что-то себе под нос, и улыбается. — Как думаешь, на первый раз нам хватит? — предполагает Чан, когда видит, что чужое терпение вот-вот закончится. — Пожалуй, — мгновенно соглашается Минхо. Он встает, на этот раз сперва посмотрев наверх, и потягивается. Чан ловит его в объятия, когда Минхо нарочно теряет равновесие. Ведьма получает шаловливый укус в нос и довольно жмурится. Они подбирают корзины и направляются обратно к дому. — Что будем делать с ними? — Часть засушим на зиму, часть просто так съедим, — решает Минхо. Боковым зрением он замечает пристальный взгляд. — Почему ты на меня так смотришь? Чан щурится. — Просто. Ты мне нравишься. Минхо не находится с ответом, поэтому молча пихает Чана в бок. Он знает, что его уши красные. — Что бы ты делал, если бы выжил, но не встретил меня? — вдруг неуверенно спрашивает Минхо. Чан открывает и закрывает рот, озадаченный вопросом. — Не представляю, — признается он. — Я отчего-то знал, что выживу и, ну, найду, куда приткнуться. Наверное, я бы какое-то время жил в лесу, охотился и бегал волком. Так проще пережить и холода, и голод, и отпугнуть людей или других животных. А потом вернулся бы за тем, что мне нужно. Минхо качает головой. — Отчего ты мог такое знать, — с сомнением тянет он. Чан пожимает плечами. — Просто предчувствие. Они выходят на прогалину, откуда уже виднеется новенькая крыша их дома. — Почему ты об этом заговорил? — Чан осторожно поглаживает Минхо по руке. — Подумал, что мне было бы грустно без тебя сейчас, но тогда я бы об этом даже не догадывался, — мягко произносит ведьма. Чан остается довольным и растроганным таким ответом. В домашних делах проходит остаток дня. Умывшись от лесной грязи, Минхо перебирает землянику, очищая ее от листиков и промывая в большой чаше с водой, пока Чан прибивает отошедшую от земляной стены доску обратно. Минхо нравится, что они умеют молчать вместе: он знает, что в какой-то момент не вынес бы пустой болтовни. Иногда Чану нравится подкрадываться к нему бесшумно, и это особенно хорошо срабатывает, когда ведьма застревает в своих мыслях. Как сейчас: Минхо вздрагивает, когда на его бедра опускаются теплые ладони, а на плечо, щекоча щеку, вихрастая голова. — Можно так постою? — мычит Чан, потираясь носом о его шею. — Стой, только под руку не лезь, — разрешает Минхо миролюбиво. Чан долго наблюдает, как приловчившиеся пальцы зачерпывают из корзины горсть ягод, перекатывают их на ладони и опускают в воду. Изредка он подворовывает землянику, чтобы положить в рот, и Минхо делает вид, что не замечает этого. Конечно, Чану надоедает стоять просто так, поэтому очередная стащенная ягода оказывается у Минхо под носом. — Ешь, — предлагает Чан низким шепотом. — Но… — Минхо растерянно обводит взглядом землянику перед собой. — У тебя руки заняты, — отрезает оборотень. Прыская, Минхо послушно приоткрывает рот. Пальцы Чана проталкивают спелую ягоду ему на язык. — Вкусно? — сияет он счастливо. — Сам попробуй, — фыркает ведьма. Чан пробует, осторожно поворачивая его голову и сладко целуя. — Мне нужно закончить, — слабо возражает Минхо. — Я и не мешаю. Он мешает. Раз ягоды в корзине никак не кончаются, Чан, видно, намеревается прикончить их другим способом: скормить Минхо все до единой. Чем чаще Чан подносит ему угощения, тем чаще оказывается укушенным или прожженным укоризненным взглядом. Минхо улавливает его настрой. Оценив объем оставшейся работы, он решает, что за ночь с земляникой ничего не случится. Поэтому, когда Чан в очередной раз подносит ягоду к его рту, Минхо сжимает его пальцы зубами не с силой, а слегка прикусывает и языком слизывает стекающий с них сладкий сок. Хватка Чана на его бедре тут же становится крепче. Провернув такое еще раз, Минхо ощущает, как чужое дыхание учащается. На третий он опирается о стол, оставляет липкие пальцы во рту и плавно, но настойчиво качается задницей назад. — Минх-хо, — хрипят ему на ухо. — Да, маленький волк? — как можно более томно тянет он и трется еще раз. — Я сейчас тебя сожру, — на выдохе предупреждает Чан. О, Минхо может представить его голодный, искушенный взгляд. — Разве я тебя останавливаю? В этих сильных руках Минхо чувствует себя перышком. Чан рывком разворачивает его к себе, но прижимает бережно. Если бы не остатки рассудка и земляника, рассыпанная на столе, Минхо знает — он оказался бы там. Вместо этого Чан, утробно рыча, закидывает его себе на плечо и утаскивает на постель. Минхо нравится смотреть снизу вверх в эти звериные глаза, скрытые растрепанной челкой. Он за щеки притягивает Чана к себе, целуя так, чтобы видеть каждый оттенок чувств, проскальзывающий в голубых кристалликах. О, Чан от него тоже в полном восторге. Его руки везде: то под рубахой, оглаживают его мягкий живот и ребра, то пробираются под завязку штанов, чтобы погладить сквозь исподнее. Минхо не остается в долгу, ощупывая широкие плечи и лаская затвердевшие соски. Он пересчитывает каждый шрам, который сам не так давно зашивал. Чан от этого стонет в его губы и наваливается сверху, прижимаясь всем своим нечеловечески горячим телом. — Тише, тише, куда ты так торопишься, — ласково шепчет Минхо, ловя ладонями мечущуюся кудрявую голову. — Я ведь никуда не убегу. — Мне иногда кажется, что я моргну, и тебя уже не будет, — приглушенно возражает Чан. — Ты же такой… такой. — Какой? — оживляется Минхо. Чан смотрит на него недовольно. — Своенравный, — выдает наконец, и даже если Минхо понимает, что это не то, что Чан сперва хотел сказать, это все равно его веселит. — Ах вот как, — прищуривается он. — А если сделаю так?.. Чан не успевает моргнуть, как оказывается обхваченным сильными бедрами Минхо и перевернутым на спину. Из его груди вырывается крошечный сдавленный писк, а глаза расширяются от удивления. — Полежишь здесь смирно, пока я принесу кое-что? — воркует Минхо, склоняясь над ним, чтобы укусить за нос — привычка, перенятая у Чана, — и тут же подняться обратно. — У меня нет выбора, — ворчит тот, звонко шлепнув Минхо по бедру и лишь потом отпуская. Когда Минхо возвращается с бутылью оливкового масла, зажатого в руке, глаза Чана словно другие: более пронзительные и изучающие. Ведьму пробирает дрожь предвкушения, стоит ему усесться обратно на чужие бедра и почувствовать большие горячие ладони, сжимающие его ягодицы и мягко вдавливающие его в Чаново возбуждение. Ахнув, спустя мгновение Минхо слегка приподнимается и сам проезжается по члену под собой. Чан стонет и сильнее впивается в него пальцами. — Что это? — хрипит оборотень, кивая на бутылку. — Масло, — на выдохе объясняет Минхо. — Ты же знаешь, зачем оно нам, да? Ты же умный, сообразительный волк? Вместо ответа тот толкается еще раз, и Минхо над ним содрогается с тонким стоном. — Давай снимем одежду, и я тебе покажу, — жарко обещает Чан. Он облизывается, и блеск слюны на пересохших губах заставляет Минхо припасть к ним в поцелуе. Чан прижимает его к себе, поглаживая поясницу и ненавязчиво задирая рубаху наверх. Минхо послушно вытягивает руки, и одежка тут же ненужной тряпкой летит на пол. — И откуда у тебя такие познания? — с кривой ухмылкой спрашивает ведьма, отстраняясь, чтобы развязать пояс. Ему приходится отсесть, чтобы стянуть штаны. Чан склоняет голову набок, не сводя с него глаз, и лениво тоже принимается за свои завязки. — Кое-кто рассказал мне, — он не вдается в подробности. Вместо этого Чан садится на постели, и член Минхо, привставшего на колени, чтобы вернуться на прежнее место, упирается ему в подбородок. Чан не упускает возможности широко его облизать, и Минхо за это слабо бьет его по плечу. — Не дразни меня! — скулит он, когда Чан делает так еще раз, и его колени подгибаются. — Это тебе за все разы, когда ты дразнил меня. Они избавляются от одежды окончательно, и Минхо снова теряется в Чане. В его пальцах, ловко управляющихся с маслом, и его губах, оставляющих бесконечные поцелуи, и в его пристальном завораживающем взгляде. Все время, пока Чан подготавливает его, долго растягивая и шепча на ухо всякие глупости, Минхо не может ни о чем думать. Даже ощущение, что все, что происходит сейчас — ненастоящее, перестает его преследовать, потому что Чан, сам того не зная, очень убедительно доказывает обратное. — Ну сколько можно!.. — задыхаясь, Минхо вцепляется в широкие плечи. Он чувствует, что вот-вот развалится, и в этом будет совершенно не его вина. — Нетерпеливый, — посмеивается Чан, ловя каждый его капризный всхлип. Теперь Минхо еще больше сомневается, что ему просто «кое-кто рассказал». Чан не должен быть настолько хорош. Это несправедливо. — Пожалуйста, Чани, — хныкает он, почти умоляя и забыв о собственном достоинстве. Довольное клокотание в горле оборотня передается Минхо крупной дрожью. — Ох, если ты так просишь, — усмехается Чан, — тогда приподнимись. Бедра Минхо дрожат уже сейчас, и он не хочет представлять, что станет потом. С громким прерывистым стоном он наконец опускается на член, и это забытое чувство заставляет его глаза закатиться. — Такой податливый, — бормочет ласково Чан, оставляя поцелуи на его вытянутой в наслаждении шее. — Такой послушный. Мой. Черт возьми, Минхо соглашается со всем. С трудом собравшись, он напрягает бедра, чтобы подняться и опуститься обратно. Чан, придерживая его, тихо шепчет слова одобрения. Перед взглядом все плывет, и Минхо не понимает, стоит зажмуриться или нет, но Чан двигается ему навстречу, проходясь по точке удовольствия, и все ничтожные вопросы тут же забываются. В этом состоянии он больше не отдает себе отчет. Чан опрокидывает его на спину, едва успев придержать голову. Минхо только бессознательно притягивает его ближе к себе. — Не оставляй меня снова, — шепчет он в полузабытьи, а потом срывается на стон. Если бы он посмотрел Чану в глаза, то увидел бы промелькнувшее в них сожаление. Минхо чувствует, что если прикоснется к своему члену — взорвется. Он не понимает, сколько осталось Чану, пока тот не начинает тихо, но отчетливо рычать, и толчки не ускоряются. Минхо находит силы обхватить его ногами и сжать в себе. Этого хватает Чану, чтобы одной рукой впиться Минхо в бедро до синяков, а другой, наконец, уделить внимание его члену; от подаренного ему блаженства Минхо на мгновение отключается, а когда приходит в себя — видит только деревянный потолок и чувствует разбрызганную по животу липкость. Дышать тяжело, и двигаться не хочется. Откуда-то извне доносится плеск воды и поспешные шаги. — Боги, как хорошо, что ты очнулся, — раздается облегченное сбоку. — Я думал, что убил тебя. Минхо вяло смеется и поворачивает голову, чтобы посмотреть на взволнованного Чана, взбирающегося на постель. Он принимает нежный поцелуй сперва в лоб, потом в губы, и позволяет обтереть себя намоченным полотенцем. — Ты слишком высокого мнения о себе, — мурлычет он довольно. По телу растекается нега. — Слишком много вещей не смогли меня убить, а ты думаешь, что справишься за один раз? Чан лишь фыркает. Он даже не отзывается на подколки, как делает обычно, и Минхо мысленно умиляется этому. — Как ты себя чувствуешь? — вместо этого спрашивает оборотень обеспокоенно. — Как будто меня только что превосходно отымели. Чан обреченно стонет. — Ты невозможный, — он осторожно укладывается рядом, и Минхо не упускает возможности устроиться у него на груди. — Какой есть. Они уютно молчат, почти погружаясь в дрему. Даже незакрытая дверь в кои-то веки не беспокоит Минхо — он просто наслаждается легким ветерком, просачивающимся снаружи. Чан играется с его волосами, явно о чем-то размышляя, и снова что-то напевает, как вдруг останавливается. — Мне кажется, я правда люблю тебя, — шепотом признается он. Это сгоняет с Минхо всю сонливость. Он берет себя в руки, чтобы перевернуться и нависнуть над Чаном, и старается вложить в голос искренность. — Мой хороший маленький волк, — воркует он. — И я тебя. Чан расплывается в широкой улыбке, и Минхо с хихиканьем тыкает в его ямочки на щеках. — Спасибо, что позволил мне выжить, — благодарит оборотень. — И узнать тебя. Минхо смущенно пожимает плечами. Он мог бы поблагодарить Чана в ответ за то, что тот вернул его к нормальной жизни — что было бы правдой, — но он и так достаточно разболтался сегодня. Поэтому ведьма просто обнимает его, и они, утомленные, наконец засыпают. Земляники в лесу становится все больше и больше; Минхо также навещает те места, где в прошлые годы росли малина и черника, и заодно натыкается на недозревшую бруснику, у которой он собирает листочки на чай. В другой раз он возвращается с россыпью белых грибов в подоле рубахи. Наступает сезон даров природы и урожая, и дел становится невпроворот. Даже Чан с его волчьей выносливостью мгновенно вырубается, стоит его голове вечером коснуться подушки. Зато теперь их еда перестает быть столь скудно состоящей лишь из каш, картофельных похлебок, редкой выпечки, замешенной на воде, и сухого мяса. На их огороде поспевают огурцы, горох и фасоль, первая морковь и репа, и это позволяет Минхо прилично разнообразить их трапезы. Чан не так сильно рад разнообразию овощей, но послушно ест и их, пока это ему не надоедает и он не отправляется на охоту. Он не возвращается целый день, зато довольно приносит к вечеру двух зайцев, и так на их стол попадает и свежее мясо. Осень наступает внезапно, и Минхо понимает, что это не удручает его так же сильно, как в прошлые годы. Раньше после окончания работ в огороде у него иссякали ежедневные занятия, и дни превращались в унылое однообразие. Теперь он знает, что Чан не даст ему заскучать. Первые недели осени Минхо неуемно заготавливает банки с засоленными огурцами, большой чан квашеной капусты, маринует странные сочетания овощей с необычными приправами, от которых Чану хочется чихать. Все светлые дни проходят в готовке. Освободившись к ночи, они занимаются совсем другими вещами. — Вот ты у меня и полгода, — задумчиво выдает Минхо, вытягиваясь на постели — Чан снова выбил из него весь дух и способность ходить на оставшийся день. Оборотень согласно мычит. — Надо будет снова съездить в город, — продолжает размышлять Минхо. — Можно будет поехать по первому снегу, когда всю эту слякоть подморозит, но дороги еще не завалит, — он имеет в виду затяжные дожди, обрушившиеся на округу в последнюю неделю и запершие их в доме. — У нас будет предостаточно времени, чтобы подготовиться. — Хорошо. — Нужно будет снова приготовить много товара… К тому времени мясо точно закончится, и картошка совсем сгниет. Нужно будет купить еще больше. — Ага. Понял. — Еще стоит придумать объяснение, почему ты остался на зиму здесь, если приезжал только помочь с хозяйством, но я не думаю, что у деревенских на самом деле будет много вопросов. — М-м. — У меня предчувствие, что зима будет затяжная. Поэтому, когда мы приедем в город, я выйду на главную площадь и прокричу, что я ведьма, и что мне нужны подношения и кровавые жертвы, чтобы я призвал весну поскорее. — Да… Погоди, что?! Минхо насмешливо приподнимает бровь, когда Чан испуганно таращит на него глаза. — Надо же, ты все-таки меня слушаешь, — наигранно удивляется ведьма. Но спесь слетает с него, стоит Чану виновато свести брови к переносице и с силой потереть глаза. — О чем задумался, маленький волк? Тебя что-то тревожит? Чан вздыхает и сгребает его в охапку, но молчит — видимо, размышляет, как ответить. Минхо хмурится, но вдруг понимает его без слов. — Тебе нужно вернуться за тем, что ты хотел украсть? — напряженно предполагает он. Чан кивает куда-то ему в плечо. — Прости. Да, я думал об этом, но нет, я не пойду за… этим в ближайшее время. Просто пытаюсь понять кое-что. Сейчас я не так уверен, что эта вещь мне необходима, но я не могу оставить все, не доведенным до конца… — Из упрямости? Из гордости? — предполагает Минхо. — Да. Ведьма качает головой. — Я не буду переубеждать тебя, если ты уже все решил. Да и может со временем ты передумаешь… Но иногда мне кажется, что если бы я вовремя затыкал свою гордость, много плохих вещей бы не произошло. Чан сперва обдумывает это, а потом издает грустный смешок. — Мне не нравится, что между нами есть эти тайны, — говорит он, но добавляет, прежде чем Минхо успевает вставить хоть слово: — но, наверное, им лучше пока не раскрываться. Минхо, уже приготовившись отстаивать свое мнение, расслабляется. — Я рад, что ты это понимаешь, — так же невесело произносит он. Их жизнь возвращается к тому, с чего они начали: Минхо каждый день занимается своими настойками, а Чан выполняет всякие мелкие поручения и путается у него под ногами. Меняется лишь то, что теперь они постоянно целуются и зажимаются по углам, но то, как рутина забросила их в самое начало — забавно. Минхо боится, что после разговора между ними повиснет недосказанность, но этого, благо, не случается. Чан внезапно загорается идеей починить в доме все, что только возможно, заткнуть мхом любую продуваемую щель и выскрести из углов каждую пылинку. Доходит до того, что он чистит дымоход, после чего Минхо выгоняет его, всего заляпанного сажей, мыться на улицу. Ведьма подозревает, что Чан так убивает время, когда Минхо слишком занят, чтобы обратить на него внимание, но зато это приносит огромную пользу. Может, это лишь ощущение, но ему кажется, что после уборки дышать в доме стало легче. Когда и это дело заканчивается, Чан принимается за запасы дров на зиму, и скоро поленница в сенях заполняется до потолка. В середине осени к деревне приходят волки. Это одна из обязанностей Минхо, на которую он соглашался, беря на себя должность лесника — отгонять хищников от пастбищ для скота. Поэтому, когда однажды ночью они просыпаются от леденящего душу воя, Минхо настораживается; к этому также прибавляется страх, что это могли прийти за Чаном. Но оборотень, перекинувшись в звериный облик, заверяет его, что это обычные оголодавшие волки, пришедшие с севера в поисках еды. Это не избавляет их от проблемы, но немного успокаивает. В такие моменты Минхо приходится вспоминать, что он знает и умеет намного больше, чем обычный человеческий знахарь. Он не ложится обратно в ту ночь, проведя ее с зажженной свечой и книгой, вынутой из тайника в земляной стене. Чан сперва порывается выяснить, что это за книга, но получает в свою сторону темный серьезный взгляд и больше не суется. Днем Минхо беспокойно дремлет, а следующей ночью снова пьет то зелье, позволяющее ему видеть в темноте, и просит Чана сопроводить его до пастбища. — Я очень сильно рискую, — нервно говорит он, собирая в узел какие-то травы, острый нож и огниво. — Если меня увидят из деревни, то от обвинений в колдовстве не отделаешься. Но по-другому мы не отгоним волков. Нужно очень осторожно действовать. — Я мог бы попробовать прогнать их? — неуверенно предлагает Чан. — Чтобы теперь они тебя разорвали? — огрызается Минхо. — Нет уж, хватит. Я потом по кусочкам тебя не соберу, их же слишком много. Чан опускает голову. Минхо вздыхает, прекращая метаться, и берет его руки в свои. — Я очень ценю, что ты мне хочешь помочь, и ты поможешь, — говорит он мягко. — Но я не хочу, чтобы ты ненароком умер, поэтому мы справимся вместе, да? Ты будешь прикрывать мне спину, а я немного поколдую, — он невесело хихикает. — И если нас поймают, то вместе, а? Слава богам, все проходит удачно. Минхо окуривает пастбище дымом от трав и в четырех концах роняет по капле крови на землю. Чан недовольно ворчит, заматывая тряпкой порез на его руке, и они как можно быстрее уходят. Через неделю или около того выпадает снег, и Минхо решает выдвигаться в город. Когда он приходит к старосте за все тем же конем и телегой, тот выглядит неожиданно довольным. — Мы слыхали волков дней десять назад, — начинает он, пока выводит мерина из стойла; Минхо невольно покрывается холодным потом. — Уже перепугались, что скотину пожрут, ан нет, пропали. Твоих рук дело? Минхо заставляет себя рассмеяться. — Верно, я отпугнул их, — он отмахивается, будто это было плевое дело. — Это ж моя работа, как-никак. — Молодец, молодец, — мужчина довольно покряхтывает. — Спасибо. Когда вернешься, ты это, загляни к нам, Чанбин тебе яичек потом даст. Минхо рассыпается в благодарностях и уже на лесной дороге переводит дух. Он пересказывает это Чану, и тот только радуется — яиц у них не водилось никогда, и хотя бы на несколько дней разнообразить пищу звучит для него приятно. — Не нравится мне это, — все же омрачает его радость Минхо. — Раньше они никогда меня так не «благодарили», если я только сам не просил еды вместо оплаты. Не показываюсь им на глаза — и ладно. Старшее поколение у них совсем черствое, я был очень удивлен, когда Чанбин вообще согласился нам тогда помочь. Чан понимающе притихает и только жмурится, когда Минхо, будто извиняясь, треплет его по голове. Мерин хорошо идет по подмороженному первому снегу. Феликс и Джисон встречают их с широкими улыбками на лицах. Чану приятно снова находиться в их компании: в отличии от Минхо, он, изначально привыкший много общаться со своими сородичами, теперь будто отдыхает в кругу знакомых не-людей. Он даже со спокойствием относится к тому, что Минхо уходит ночевать к Феликсу, говоря, что «теперь ему не о чем переживать», потому что Минхо — все равно его. — Не могу поверить, что ты уже тогда ревновал меня к Ликси и вообще ревновал меня к Ликси, — смеется ведьма. — Вы выглядели такими счастливыми вместе, — смущенно бурчит Чан в ответ. Минхо закатывает глаза. — А еще более счастливым Феликс выглядит с Джисоном, — намекает он непрозрачно, оставляя Чана в недоумении. Они опять задерживаются на постоялом дворе на несколько дней. Торговля идет гладко, и они продают даже больше товара за первый день, чем в прошлый раз; в конце концов, осень — пора болезней, и это сказывается на количестве лекарств, которые люди вынуждены покупать. Еда в таверне все так же изумительна, а покупатели на рынке — все такие же наглецы. Ничего не изменилось. Только Минхо по вечерам ненадолго заглядывает в его комнату. Они закрывают ставни, зажигают свечи и проводят время, просто целуясь и обсуждая день. Вне комнаты они не позволяют себе этого. Может, пару прикосновений и долгих взглядов — но в городе делать это как будто еще опаснее, чем быть ведьмой. Даже Джисон дразнит их влюбленными голубками лишь шепотом, наклонившись через стол или стойку так, чтобы ни одна человеческая душа его не услышала. И Феликс все равно каждый раз обеспокоенно его одергивает. Теперь Чан понимает, почему ни за что не догадался бы о них, если бы не слова Минхо. Это удручает, но мысль о том, что они скоро вернутся в свой маленький домик на отшибе, успокаивает его. Там они могут быть настоящими. Там можно ни от кого не прятаться. С наступлением зимы, особенно когда ляжет снег, можно будет не переживать о деревенских — мало кто сунется в лес по сугробам. А пока Чан коротает время, болтая с Джисоном за стойкой или помогая Феликсу с мелкими поручениями, потому что по вечерам ему становится скучно лежать на кровати и пялиться в потолок. Хозяева не возражают такому вмешательству в их привычные дела и, кажется, даже радуются разнообразию и его присутствию — а не только Минхо — на постоялом дворе. Однажды, когда из-за наплыва посетителей в таверне перестает хватать рук, а на кухне — дрожжей для теста, Джисон просит его дойти до ближайшей пекарни и одолжить там немного у знакомой ему хозяйки. Чан оказывается приятно удивлен, потому что это то самое место, где он купил в прошлый раз вкуснейший крендель; он не может удержаться, видя такой же на прилавке, и уже скоро идет обратно, довольно жуя сладкое тесто. — Тебе здесь нравится? — спрашивает Минхо спустя часы, лежа на его плече и позволяя прочесывать свои отросшие волосы. — Здесь неплохо, — честно отвечает Чан. — Но меня пугает, что я не знаю, как живет город. Лес мне намного роднее. Минхо остается удовлетворенным таким ответом. — Надо снова подстричься, — утомленно шепчет он, когда Чан мягко распутывает небольшой колтун на его голове. — Снова? — М-м. В последний раз меня стриг Феликс весной. — Я не заметил, — смущенно признается Чан. Минхо, повернувшись, глядит на него нечитаемо. Через мгновение он приподнимается и усаживается ему на грудь, чтобы запустить ладони в Чановы кудряшки и вытянуть их на всю длину. Он остается впечатленным, вытягивая прядь ото лба до подбородка. — Тебе бы тоже не помешало подкоротить. Скоро совсем в глаза полезут. Чан ловит его руки и оставляет на каждой по сухому поцелую. — Пострижешь меня сам? — Только если хочешь, чтобы на следующий день они выросли до плеч, — ведьма хохочет. — От моих рук и не такое будет. Впечатленно ахнув, Чан уже по-другому смотрит на мягкие ладони, заключенные в своих, мозолистых. — Каждая частичка тебя такая волшебная, — благоговейно бормочет он. — Дурак!.. — смущенно стонет Минхо. Им недолго остается миловаться наедине. Вежливо постучав, в комнату нервно влетает Феликс. Влетает в самом настоящем смысле — за его спиной раскрыты тонкие полупрозрачные крылья. Минхо тут же вскакивает ему навстречу. — Какого черта? Ликс, ты с ума сошел? — Это не я, — закрывая за собой дверь, Феликс боязливо касается пола ногами. — Охотники объявились опять. Они распыляли тот странный порошок с аконитом и синим зверобоем. — С-сука, — шипит Минхо, сжимая кулаки. Это первый раз, когда Чан видит его таким злым и слышит, как он ругается. — Я надеялся, что они давно потеряли этот рецепт. Ведьма наклоняется к чужой одежде, почти утыкаясь в нее носом, и втягивает в себя запах. Его передергивает. — Чан, не подходи пока близко к Феликсу. Вдохнешь слишком глубоко — окажешься на четырех лапах. — Хорошо, — поджимая губы, оборотень кивает. — А что это за порошок? — Обнажает истинное лицо не-людей. Феликс, сходи осторожно сними свою одежду и сразу все сожги. Чан, идем со мной. Нужна твоя помощь. Это не первый раз, когда Чан видит, как Минхо колдует, но — первый, когда ведьма собирается на его глазах варить зелье. Они уходят в соседнюю комнату, где Минхо обычно ночует; Феликс скрывается в следующей. В этой комнате царит полумрак, пока по щелчку пальцев не загораются свечи; под потолком развешаны пучки самых разных трав и соцветий; в углу огромный камин, в котором на крючке покачивается котелок. Минхо велит Чану вылить туда воду из кувшина на столе, а сам принимается ходить по кругу и выщипывать из засушенных букетов веточки и цветы, бросая их в закипающий котелок в одному ему известном порядке. — Помочь тебе как-нибудь? — Чан неловко топчется рядом. — Спасибо, не нужно, здесь только я справлюсь. Но можешь посидеть… спеть что-нибудь, не знаю. Меня успокаивает твой голос. Чан растроганно улыбается и исполняет просьбу, пока Минхо мерно то кромсает что-то в котел, то сосредоточенно помешивает варево из стороны в сторону. Ко времени, когда в комнату проскальзывает Феликс, по ней разливается не самый приятный запах — Чан не уверен, какая из трав его издает, но фэйри и носом не ведет. Феликс усаживается рядом с Чаном на низкую софу, и его крылья, трепеща, несколько раз задевают чужое плечо. — Готово, — оповещает Минхо, ловко снимая котел с огня и умещая его на стоящий рядом чурбан. Феликс ежится, но принимает зелье, когда Минхо зачерпывает его небольшим деревянным ковшом. Он долго дует на снадобье и куксится, когда Минхо грозно встает рядом и требует: — Выпил быстро, залпом! Чан будто видит, как напиток проходит по Феликсу — так того передергивает. Зато спустя несколько затянувшееся молчание крылья, ярко сверкнув, растворяются в воздухе. — Отправь сюда Джисона, — устало руководит Минхо. Когда Феликс, поспешно поблагодарив его, выскальзывает из комнаты, ведьма падает Чану на колени. — Тяжело? — оборотень сочувственно гладит его по спине. — Тяжело, — соглашается Минхо без утайки. — Пришлось вложить больше сил, чем обычно, чтобы все сварилось как можно быстрее. У нас было не так много времени. — А сколько нужно обычно? — Дней пять, — и пока Минхо утомленно зевает, Чан, ужаснувшись, крепче прижимает его к себе. Джисон принимает зелье безропотно, но тоже кисло морщится. Он оставляет рядом с ними поднос с дымящейся пшенной кашей, из которой большими кусочками проглядывает мясо, и, пожелав Минхо поскорее набраться сил, оставляет их наедине. — Выпей тоже, пожалуйста, — просит ведьма, когда дверь закрывается. Его глаза слипаются, и, кажется, удержать их открытыми стоит Минхо многого. — И принеси потом мне. — Конечно, — Чан бережно ссаживает его на софу, чтобы зачерпнуть зелье из котла. Жидкость огнем проходит по его пищеводу, но ничего страшнее не случается, даже когда он мысленно досчитывает до двадцати. Наполненный в очередной раз ковш прижимается к губам Минхо. Тот пьет мелкими глотками, будто неспособный осилить все за раз. — Меня сейчас вырубит, — предупреждает он, едва закончив. — Нужно будет уехать завтра как можно скорее. Сходи на рынок и купи все, о чем сможешь подумать. Я могу не проснуться к тому времени, когда ты закончишь, не пытайся меня разбудить, не выйдет. Если не очнусь, даже когда доедем до дома, не волнуйся, такое бывает, просто… — Ш-ш, я позабочусь о тебе, — мягко обещает Чан, стараясь звучать безмятежно, когда внутри него поднимается встревоженный ураган. — Не волнуйся ни о чем и спи. Минхо слабо улыбается, отключаясь в его руках. — Молодец, маленький волк… И это последнее, что Чан слышит от него на всю следующую неделю. Он послушно отправляется на рынок, стоит рассвету только затянуться и первым торговцам выползти на рыночные ряды. Чан проходится по тому же списку, что и весной, разве что покупает всего в большем количестве и размере. Долго — насколько ему на самом деле позволяет время — раздумывая, он все же решает купить бочку, чтобы зимой не нужно было так часто ходить за водой; Минхо рассказывал ему, что обычно зимой впадает в своеобразную «спячку» и лишь изредка поднимается с постели, но теперь, когда они есть друг у друга, зима должна пройти не так уныло. А это значит, что им нужно много, много запасов. У него остается прилично денег. Зная, что часть нужно оставить, Чан тратит еще немного на кроличьи шкурки и несколько длинных, в несколько локтей, кожаных шнурков. Минхо, позволив ему сохранить в тайне предыдущие покупки, так и не прознал о них, так что Чан собирается как-нибудь да суметь сделать ему подарок. К его приходу в таверну Минхо не просыпается. Наскоро пообедав, Чан с помощью Джисона запрягает лошадь и укладывает в телегу безвольное тело Минхо. Феликс заботливо укрывает его огромной пушистой медвежьей шкурой, и на благодарность Чана только отмахивается — мол, если захотите, то вернете весной, но можете и себе оставить. Они прощаются скомкано и тревожно. И на подходе к деревне ведьма не приходит в себя. Чану приходится искать путь, чтобы провести коня и телегу к их дому. С грехом пополам выгрузив все припасы, затопив печь и уложив на нее Минхо, он возвращает мерина в деревню. На вопрос старосты, отчего он пришел один, Чан отвечает полуправдой: — Минхо приболел, так что я останусь последить за ним. — Пускай выздоравливает, нечего работой попирать, — недовольно кряхтит староста. — Ну ладно, ступай. А, да, возьми у Чанбина яиц, раз уж мы обещались. Чан раскланивается перед ним; вынужденно задерживается, чтобы поболтать ни о чем с Чанбином, и лишь потом возвращается в лес. Он срывается на бег, когда знает, что оказывается вне поля зрения деревенских, но напрасно: Минхо не шелохнулся ни на мизинец. Чан опускает мешки в погреб, убирает свои собственные покупки в угол под лавкой, подкладывает дров в печь и закрывает входную дверь на тяжелый засов. Он бережно переодевает Минхо в домашнюю одежду, борясь с разрастающейся внутри тревогой: руки ведьмы безвольные, словно кукольные, а лицо бледнеет с каждым часом — но, быть может, это лишь игра его переполошенного воображения. Чан готов завыть, лишь бы Минхо очнулся, назвал его зря переживающим дураком и покровительственно поцеловал в лоб. Но Минхо не просыпается. Даже когда Чан обтирает его теплой тряпицей, даже когда подносит другую, смоченную питьевой водой, к его губам, даже когда Чан, перевоплотившись, подлезает к нему под шкуру, чтобы согреть со всех сторон. Минхо не пробуждается. На второй день в доме Чан все еще ходит вокруг него, едва не забывая поесть и поспать самому. На третий весь день дремлет рядом, то и дело подрываясь на ноги, когда ему во сне чудится родной голос. На четвертый он сдается и вынимает из-под лавки свой мешок. Оттуда на стол вываливаются с дюжину кроличьих шкурок, шнурки, ремень из телячьей кожи, о котором Чан успел забыть, отрез ткани, свистулька и кольцо. Посомневавшись, Чан все же отрезает небольшой кусок шнурка, продевает его сквозь кольцо и завязывает себе на шее — чтобы не потерять. Однако потом, подумав, решает спрятать его — и привязывает на перекладину под лавкой, где Минхо точно его случайно не найдет. Потом он достает из вещей Минхо, к которым ему можно свободно притрагиваться, нитки, ножницы и иголку и принимается шить. Из соединенных шкурок у него получается хороший, широкий кусок для будущей накидки — такой можно будет закрыть плечи и спину чуть ниже лопаток. Потом он подшивает ткань, чтобы создать согревающую прослойку и закрыть неприглядную изнанку. Чан не может сказать, что силен в шитье, но его умений хватает, чтобы сделать все чисто и добросовестно: стежки он делает ровные, не торопится, лишнего ничего нигде не отрезает и размеренно продвигается к концу. На это у него с непривычки уходит еще три дня. А потом Минхо, наконец, просыпается. Чан, задремавший на лавке, подскакивает, когда слышит на печке тихую возню. С дрожью облегчения и предвкушения он взлетает по приступку. — Боги, ты живой, — выдыхает он, глядя, как Минхо заторможено выбирается из-под медвежьей шкуры. — От меня не так легко избавиться, — хрипло повторяет ведьма сказанные когда-то давно слова. — Что с твоим лицом? Кто успел помереть? — Ты не приходил в себя неделю, — с болью отзывается Чан, подползая к нему. Глаза Минхо тут же наполняются сожалением вперемешку со смятением. — Ох, — только и может сказать он. — Давай, иди сюда и обними меня, глупыш. Ты ведь извелся весь, наверное, да?.. Чан влетает в его объятия, всхлипывая. Минхо еще раз охает, только теперь от того, как сильно Чан сдавливает его грудь. Он трепетно гладит кудряшки, щекочущие его шею, все-таки подстриженные. — Все хорошо, теперь все хорошо, — бормочет Минхо успокаивающе. — Со мной ничего страшного не произошло. — Не пугай меня так больше, — беспомощно просит Чан — даже зная, что так, может, все равно не случится, он обязан это сказать. — Все уже позади, — пытается Минхо еще раз. — Дай мне сходить в нужник и поесть, и я буду весь твой. — Ты и так весь мой, — вредно ворчит Чан, но, конечно, отпускает. Он отваривает Минхо несколько оставшихся яиц, пока тот приводит себя в порядок. Чан с трудом заставляет себя отвести от него взгляд, чтобы сосредоточиться на других делах. Минхо, определенно замечая это, не возражает. — Странно, что это заняло неделю, — размышляет ведьма, заедая слегка остуженные яйца куском вяленого мяса. — Видимо, я слишком давно не колдовал, вот сила и высосала из меня все соки. Что ты делал, пока я… пока меня не было? — Переживал, — все еще недовольно отвечает Чан, но быстро передумывает дуться. — Но вообще, я правда делал… кое-что. Минхо провожает его озадаченным взглядом. Он даже отрывается от еды, чтобы повернуться за ним вслед. — Не смотри! — тут же просит Чан, и Минхо, фыркая, отворачивается обратно. Он неосознанно выпрямляется, стоит Чану подойти к нему со спины, и удивленно вздрагивает, когда на его плечи опускается что-то мягкое. Минхо пораженно разглядывает мех, обволакивающий его теплом, и закидывает голову, чтобы посмотреть на застенчиво улыбающегося Чана. — Эй, это что такое? — растроганно шепчет ведьма. — Подарок, — Чан смущенно чешет нос. — Посмотри как следует. Минхо взволнованно стягивает накидку с плеч. Мех скользит по рукам мягкими волнами, когда он вертит его, чтобы рассмотреть со всех сторон. Чан довольно наблюдает, как выражение лица Минхо становится все слезливей. В конце концов, Минхо, стиснув накидку одной рукой, другой требовательно тянется к Чану. — Спасибо, дорогой, — невнятно лепечет он, прижавшись к оборотню всем телом. — Ты же говорил, что зима будет холодная, вот я и решил… Минхо не дает ему договорить. Отстранившись, он расстроенно бормочет: — Но у меня нет ничего для тебя в ответ. — У меня есть ты, — возражает Чан, и от его слащавости Минхо не может удержаться и закатывает глаза. Когда ведьма через несколько дней более или менее приходит в себя, они отправляются в лес, чтобы совершить последний обход перед зимой. Снега нападало уже чуть выше щиколоток, и скоро пробираться в отдаленные места станет затруднительно, а пока можно наслаждаться загадочностью застывшего в холоде леса и тихим хрустом свежего наста. Они уже возвращаются к дому, когда Минхо вскрикивает от прилетевшего ему в спину снежка. Он возмущенно оборачивается к Чану, с трудом сдерживающему смех и прячущему руки за спину. — Нет, ты не… — грозно начинает Минхо, но взвизгивает снова, уворачиваясь, когда Чан запускает еще один мокрый комок прямо ему в лицо. — Ах ты мелкий! В него мчится еще один снежок, и еще, и еще. Минхо успевает только уклоняться и отчаянно браниться, пока не забегает за широкий древесный ствол. Там он переводит дух и медленно опускается на корточки. — Ну держись, — щурится он опасно. Чан хохочет громче и громче, когда снег прилетает ему в живот, за шиворот, сталкивается с плечом. Сам он едва успевает приседать, чтобы слепить снежки себе. Он почти не сопротивляется, когда разъяренный Минхо, сбив его с ног метким выстрелом в голову, окончательно валит его в снег и придавливает к земле своим телом. — Паршивец, — ведьма выдыхает в воздух облачко пара. — Я тебе этого с рук не спущу. Однако он намеренно не обращает внимания на то, как Чан смело обхватывает его бедра. Минхо нависает над ним, наклоняясь все ниже и ниже, пока не отвешивает звонкий болезненный щелбан. Чан, взвыв, дергается от неожиданности. — Так-то, — довольно заключает Минхо, с кряхтением поднимаясь на ноги. Сжалившись над обиженным лицом оборотня, он протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. Конечно, это становится ошибкой. Чан дергает его на себя, заставляя упасть на землю обратно. Минхо успевает только выставить руки вперед, чтобы не столкнуться с ним лбами, а потом Чан играючи перекатывает его на спину. — Тебе же нравится, — дразнит он раскрасневшегося Минхо. Тот, уже было собравшись спорить, вдруг передумывает. — Нравится, — побежденно соглашается он, пытаясь отдышаться. Чан прижимается к нему с мокрым поцелуем. — Но ты все равно дурак. — Как скажешь, — Чан смеется. Добравшись до дома, они сбрасывают одежду на лавку и подтягивают ту к печи, чтобы просохло быстрее. Минхо ежится, пританцовывая от холода, когда подрагивающими пальцами пытается достать им из сундука чистую и сухую одежду. Чан, что неудивительно, приходит, чтобы его отвлечь. Он прижимается со спины, горячий даже несмотря на то, что только что несколько часов провел на улице. Минхо подается к нему, чтобы уловить частичку тепла, и натыкается на не-такую-уж-и неожиданность в чужом исподнем. Он не может упустить шанс извести Чана, поэтому делает вид, что ничего не заметил, и вместо этого снова наклоняется к сундуку, изгибаясь как можно соблазнительнее. Чан сердито рычит и цепляет бедра Минхо пальцами, возвращая его к своему паху. Минхо, радуясь, что его шалость удалась, хихикает. — Какой же ты все-таки!.. — Чан разгибает его, пыхтя, и Минхо с наслаждением откидывает голову ему на плечо. — Ну давай, я хочу послушать, — лениво предлагает ведьма, описывая ягодицами полукруг и выбивая из Чана последние клочки самообладания. — Дикий, — крепко перехватив его вокруг груди, Чан с силой толкается навстречу. — Своевольный, — он делает еще один толчок, и Минхо подначивающе стонет. — Непокорный, — в этот раз к толчку прибавляется шлепок, и Минхо пробирает приятной дрожью. — Но все равно мой. — Чей, говоришь? — облизываясь, переспрашивает Минхо. Он может представить, как на лице Чана проступают желваки, и коротко взвизгивает, когда его болюче щипают за сосок. — Мой, — раздается утробное на ухо. — Не слышу, — упорно заявляет Минхо. Он знает, что напрашивается, но сегодня ему отчего-то хочется почувствовать на себе чужую силу. — Мой, — обманчиво спокойно повторяет Чан, но его рука, ползущая к горлу Минхо, говорит об обратном. — А ты удержишь? — Зар-раза, — если бы стены их дома не были деревянными, Чан прижал бы Минхо к одной из них и показал, как он действительно может его удержать. Но последнее, чего он хочет — чтобы Минхо стесал себе спину или ладони, поэтому он стремительно переносит ведьму через всю комнату и бросает на укрытую мокрой одеждой лавку. Минхо недовольно извивается, возясь лопатками по складкам под собой. У него перехватывает дыхание, когда Чан, неотрывно смотря ему в глаза, снимает с себя белье. У Чана красивое, здоровое молодое тело, и даже множественные мелкие шрамы ничуть его не портят. Он чертовски сильный, и не только потому, что оборотень, но и потому что привык выполнять тяжелую работу. Минхо любит быть у него в руках, Минхо любит чувствовать себя в безопасности и тепле. Но иногда ему хочется проверить, на что еще способны эти руки. Может быть, сегодня ему хочется, чтобы на его заднице не осталось живого места. — Разденься тоже. Прикусив губу, Минхо выполняет приказ. Он не успевает лечь обратно, потому что Чан за волосы притаскивает его к своему паху, и ведьма послушно открывает рот, понимая все без слов. Чан не дает ему привыкнуть, толкаясь сразу, едва Минхо принимает в себя головку, заставляя давиться и кашлять. Снисходительно поглаживая его по щеке, Чан проталкивается еще глубже. Минхо чувствует себя разрушенным, когда спустя вечность ему разрешают отстраниться и тщательно вздохнуть. По члену Чана перед его глазами сочится смазка и его собственная слюна, и Минхо устало прислоняется к бедру рядом. Но ему не дают передохнуть, ставя на лавку на четвереньки и отвешивая очередной шлепок, и Минхо не уверен, что его содрогнувшиеся колени выстоят так до самого конца. — Знаешь, как меня наказывали в детстве за непослушание? — обращается к нему Чан, и его голос звучит слегка приглушенно. — Ремнем. У Минхо пересыхает в горле, и ему даже становится жаль, что в их доме нет ни одного. Он даже принимается недовольно скулить, пока не затыкается от удивления, когда Чан сует ему под нос сложенный вдвое хороший широкий ремень. — Откуда?.. — хрипит он ошеломленно. Чан сыто поглаживает его бедро. — Купил в городе, просто потому что захотелось, — объясняет он невинно. — Но не думал, что он может пригодиться по-другому. Минхо со стыдом ощущает, как его член дергается под пристальным наблюдением Чана. — Хорошо, что купил, — выдает он, нетерпеливо ерзая. — Ну если ты так считаешь… С коротким свистом ремень опускается на его ягодицы. Минхо ойкает, но супится, потому что Чан вообще не замахнулся, и удар больше кажется поглаживанием. Будто примеряясь, Чан едва задевает его кожу, а потом бьет по совершенно другому месту и уже сильнее. Колени Минхо слегка проезжаются вперед, но его тут же подтягивают обратно. Эти два раза становятся для Чана разогревом: больше он не церемонится, и после дюжины шлепков Минхо, распластавшись по лавке, чувствует себя совершенно разбитым. В блаженном полузабытьи он не осознает, в какой момент хлесткие удары сменяются пальцами, проникшими в его задницу. Чан наклоняется к нему, что-то спрашивая, но Минхо только хныкает от ощущения пустоты. Ему удается прояснить сознание настолько, чтобы потребовать: — Верни в меня свой член! — и высоко застонать, когда Чан исполняет его просьбу. Он слышит, как лавка под ними поскрипывает, а где-то сбоку трещат поленья в печи. Как Чан гортанно стонет сам, стоит Минхо от переизбытка чувств сжать его крепче. Откуда-то со стороны до него доносится собственный жалкий скулеж, переходящий в бессмысленные мольбы, и от этого становится еще жарче, еще стыднее. Он почти рыдает, когда Чан пережимает его член у основания вместо того, чтобы помочь излиться. — Ты мой, Минхо. Мой! — клокочет оборотень сверху. В его голосе грохочет непривычная властность — не та заносчивая юношеская, с которой он разговаривает обычно, а будто какая-то более взрослая, матерая. Минхо кажется, что от этого он распадется на мельчайшие частички. — Твой, — всхлипывает он. — Я т-твой. Чан выплескивает свое семя ему на спину. Какая-то дурацкая неразумная часть Минхо хочет, чтобы он сделал это внутрь, но эта мысль теряется в накатывающем наслаждении, когда Чан все-таки сжаливается над ним. Он медленно приходит в себя, пока Чан целует его подрагивающие плечи. — И кто из нас еще дикий, — посмеивается Минхо лениво. — Ты этого и добивался, — Чан смущенно тычется носом в его шею. — Конечно, — не отрицает Минхо. Зима вступает в свои права стремительно. Казалось бы, только что у дома еще была прогалина с пожухлой осенней травой, но на следующий день она исчезает, будто бы и не было. Одним утром они и вовсе просыпаются и, открывая дверь, впускают в сени поток снега. — Да что это такое, — бормочет Минхо раздраженно, отпрыгивая назад. Чан ободряюще целует его в висок. — Я сейчас все уберу, — обещает он. Приходится поработать лопатой около часа, чтобы проложить временную дорожку до склона, ведущего к незамерзающему ручью. — Давай натаскаем полную бочку, пока все совсем не замело, — предлагает Чан, вздохнув. Вооружившись тремя ведрами — потому что больше нет, — они с передышками до самых сумерек ходят от дома до ручья и обратно. — Вот поэтому я предпочитаю зимой впадать в спячку, — ворчит Минхо, когда они, закончив, греются вечером под медвежьей шкурой. — Извини, я так не умею, — хмыкает Чан. — А как это делаешь ты? Минхо смотрит на него многозначительно. — Зелья, конечно, — он пожимает плечами. — Поэтому для меня было не так удивительно, когда ты сказал, что я заснул на неделю. Мое тело привыкло к этому. — И поэтому решило заснуть на семь дней, ага, — хмуро кивает Чан. — Нет уж, я такого больше не выдержу. — Я постараюсь больше так не делать, — примирительно дает слово Минхо. Зима привносит в их будни немного уныния. Делать особо нечего; даже Чан, поначалу бравшийся за деревянные поделки и изумлявший Минхо изящными фигурками животных и растений, к середине снежной поры теряет желание ими заниматься. Чем выше вырастают сугробы за окном, тем становится скучнее. В конце концов Чан принимается ходить на охоту, чтобы хотя бы в пище у них было разнообразие, но от этого в тоску все сильнее впадает Минхо. Вот поэтому он выбирал не помнить каждую зиму. Ему было нечем себя занять, в голову лезли гадкие мысли, и вместо этого он предпочитал насильственно погружаться в сон. Это работало намного лучше, чем в отсутствии Чана убеждать себя в том, что он не играет с чувствами их обоих, а просто хочет снова иметь право на счастье. К тому же, Чан в последнее время ходит хмурым и задумчивым. С Минхо он такой же, как и всегда: самоотверженный и заботливый волчонок, готовый сорвать для него луну с неба. Но в те короткие моменты, когда Чан, занимаясь домашними делами, отстраненно заглядывается через окно на заснеженный лес, Минхо наблюдает за ним с тревогой. У него есть смутные подозрения о том, что это значит, но он не хочет их подтверждать. Ни за что на свете. Но от судьбы не убежишь. — О чем ты в последнее время так много думаешь? — спрашивает он тяжело, когда Чан снова замирает, уставившись в размытую точку. Тот неопределенно пожимает плечами. — Скоро будет год, как я здесь. Это так много. В этот раз Минхо не хочет с ним соглашаться. — С возрастом тебе начнет казаться, что это совсем чуть-чуть, — он печально улыбается. — Что-то случилось, да? Чан поджимает губы. — Ты ведь уже догадался? — понимает он. — Что я… что мне нужно уйти. Минхо кривится, но не отпирается. — Значит, ты все-таки решил, что тебе это необходимо, — вполголоса подытоживает он. — Прости. — Когда ты уйдешь? — качает головой Минхо. — Пока не знаю, — Чан хмурится. — Я хотел бы побольше побыть с тобой. Минхо подходит к нему ближе, обхватывая ладонями за лицо и большими пальцами расправляя складки на лбу. — Глупенький, — мягко ругает он. — Чем быстрее ты уйдешь, тем быстрее вернешься. А чем дольше ты будешь оставаться здесь, тем сильнее будешь отстраняться от меня, потому что будешь думать только о своем. — Ты прав, — вздыхает Чан, прикрывая глаза. — Я просто не хочу оставлять тебя одного. Мне придется поплутать и запутать следы, чтобы не привести никого к тебе. Я не знаю, сколько это займет. — Ничего страшного, — наигранно весело отмахивается Минхо, но тут же сдувается под жалобным взглядом. — Я жил отшельником столько лет, уж смогу пожить еще немного. — Мне так жаль. Чан решает уходить через два дня. Все время до этого они существуют, будто приклеенные друг к другу; конечно, этого времени оказывается ничтожно мало. Минхо суетится, уговаривая Чана взять с собой хоть немного еды, но тот раз за разом упорно отказывается: мол, все равно пойдет волком, а тому ни каши, ни соленые овощи не нужны. — Ты дождешься меня? — с болью просит Чан, стоя на пороге, уже готовый перевоплотиться. Минхо мучительно вздрагивает. — Конечно, — обреченно отзывается он. Чан долго целует его, невесомо поглаживая по щеке, прежде чем отступить в снег, обрасти шерстью и встать на четыре лапы. Он убегает и, в последний раз обернувшись, пропадает среди деревьев. Едва он пропадает из виду, Минхо с силой захлопывает дверь и, заходясь в рыданиях, сползает на пол. Если бы Чан только знал, что Минхо слышит это не впервые. Если бы Чан вообще хоть что-нибудь знал.