Огонь тебе к лицу

      В свете закатного солнца голая спина Чана выглядит так, будто феи присыпали ее волшебной пыльцой.              Минхо, устроившись в изголовье кровати, возится со своим старым сборником зелий. Книга пострадала от пожара в старом доме, но время переписать ее появилось только сейчас, спустя почти три года после тех страшных событий. Минхо лениво шуршит страницами, отмечая те рецепты, которые он успел усовершенствовать, и те, которые ему еще не довелось попробовать снова.              Чан мило дует губы, когда спит.              Чем больше комнату заливает золотисто-розовым светом, тем сильнее Минхо отвлекается. Он то и дело поглядывает на своего мужа, решившего вздремнуть перед ужином, и стойко борется с желанием укусить его за лопатку. С приобретением волчьих черт Чан начал кусаться в постели, и Минхо, поддавшись его влиянию, тоже нашел прелесть в пятнании друг друга следами зубов.              Луч солнца падает на подушку, и Чан жмурится, постепенно просыпаясь. С едва слышным вздохом отложив книгу на пол, Минхо подкатывается к нему под бок и тут же оказывается в плену горячих рук.              — Не хочу вставать, — бормочет Чан куда-то в наволочку.              Минхо улыбается ему в грудь. Он прекрасно знает привычки своего мужа и не собирается дать ему выспаться сейчас, чтобы потом всю ночь слушать, как тот ворочается.              — Если будешь спать дальше, то не сомкнешь глаз ночью и будешь страдать, — говорит Минхо наставительно. — Давай, нам еще нужно до ужина полить грядки. Солнце как раз почти зашло.              Чан приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на мужа с осуждением, но в конце концов сдается и потягивается, громко кряхтя.              — Ладно, ты прав, — фыркает он.              — Я всегда прав, — соглашается Минхо и, похлопав Чана по плечу, соскальзывает с кровати. — Жду тебя внизу.              Конечно, Чан не встает с первого раза. Минхо успевает похлопотать по кухне: достать из печи сочное дымящееся рагу из оленины, придирчиво пробует квас — но тот еще недостаточно забродил, выбирает из маленькой глиняной вазы засохшие стебельки — Чан не прекращает таскать ему полевые цветы, поэтому они практически никогда не исчезают с их обеденного стола.              Солнце скрывается за верхушками сосен, когда Минхо вновь поднимается наверх. Его муж ожидаемо сопит, укрывшись одеялом с головой; торчит только нос и рот, из которого на подушку тянется тонкая нить слюны. В этот раз Минхо не поддается желанию лечь рядом и, наклонившись над кроватью, трясет Чана за бок.              — Любовь моя, — говорит он недовольно.              Одного его тона хватает, чтобы Чан приоткрыл один глаз и сморщил нос. Минхо коротко хихикает над его недовольным видом, но продолжает попытки добудиться мужа.              — Я встаю, — бормочет тот вскоре и действительно садится.              С разливающимся в груди теплом Минхо наблюдает, как Чан безуспешно шарит руками по простыням в поисках рубашки. Конечно, он ничего не находит, потому что перед сном закинул ее куда-то за кровать, и Минхо ничуть не помогает с поисками: в конце концов, ему нравится смотреть на своего мужа, а еще больше — на своего полуголого мужа.              Спустившись вниз, какое-то время Чан проводит, прильнув к боку Минхо и мешая ему ужинать. Сам он почти не шевелится и только сонно моргает, изредка открывая рот, когда Минхо подносит к его губам кусок мяса.              — Мне кое-что снилось, — наконец произносит Чан, проснувшись достаточно, чтобы выдать членораздельную речь.              На несколько мгновений Минхо замирает. Это необычно — как чародеи, так и ведьмы очень редко видят сны. Если им что-то и снится, то чаще всего вещее. Вот когда самому Минхо в последний раз что-то снилось, это привело к ужасному пожару и месяцам скитаний в поисках нового дома, поэтому ведьма ежится и мысленно готовится к плохим новостям.              — Ничего страшного, — успокаивает его Чан. — Просто… я видел, что в скором времени нас навестит гость, вот и все. Нам не грозит опасность, милый, не переживай.              — Ты видел, кто это будет? И когда он придет? — уточняет Минхо, отмирая и продолжая кормить себя и мужа.              Он дует на ложку и отправляет в рот крупный кусок моркови.              — Нет, лицо было размыто, — с сомнением в голосе отвечает Чан. — Только то, что когда наступит новолуние, в сумерках к нашему дому выйдет человек.              Минхо выглядывает в окно, где тонкий месяц на небе почти полностью скрыт облаками. Луна убывающая; значит, до прихода незваного гостя оставалось всего несколько дней.              Гости — достаточно редкое явление в их доме, пусть они и всегда рады приездам друзей. Но Джисон и Феликс заглядывали к ним зимой. Сынмин и Чонин приходили лишь один раз, когда супруги только достроили дом, и обычно они предпочитают посылать своего сына или встречаться в селении. Джуен, их сын, сейчас должен быть на торгах в городе, а остальные иные существа никогда не заходят к ним домой — то ли опасаясь, то ли просто не желая заводить с ними тесной дружбы. Поэтому ждать в гости Минхо и Чану решительно некого.              — Надеюсь, этот гость не принесет с собой беды, — Минхо не удерживается от ворчливого замечания и сует следующую ложку Чану в рот.              Ведьма не особо любит принимать у себя гостей; особенно — незнакомцев. Он никогда не любил, когда кто-то нарушал тщательно выстроенный ими с Чаном покой, и предпочитал видеться с друзьями или знакомыми где-то еще, но не у них дома. Здесь он хочет находиться с мужем лишь вдвоем.              В конце концов, дом ведьмы — ее крепость. Минхо не любит пускать в свою крепость посторонних.              — Давай я помою посуду, — предлагает Чан, заметив, что один горшочек с рагу опустел.              Ко второму они так и не притронулись; ничего, съедят завтра.              Пока Чан тихо плещет водой на улице, Минхо прикрывает глаза. Он не хочет признавать, что новость о госте подпортила ему настроение, но знает, что Чан прочитает все если не по его лицу, то точно по поведению. Так и происходит: чародей появляется у Минхо за спиной, мягко укладывая руки на его плечи и начиная разминать затекшие за день мышцы.              — Не думай об этом, — горячо шепчет Чан ему на ухо. — Если это будет кто-то, кому мы не обрадуемся, он или она даже не переступит порог дома. Я тебе обещаю.              Минхо шумно вздыхает и откидывается спиной мужу на грудь. Он ничего не отвечает, и Чан, приняв молчание за хороший знак, обнимает Минхо за пояс, чтобы прижать к себе сильнее и оставить еще несколько влажных поцелуев за ухом и на линии скулы. С каждым новым прикосновением Минхо все больше расслабляется, в конце концов тая в горячих шаловливых руках.              Сумерки укрывают дом и близлежащий лес плотной пеленой, и стоны Минхо растворяются в темноте так же, как и очертания всего вокруг.              Несмотря на приятное окончание вечера, до самого утра ведьма не может заснуть. К середине ночи, убедившись, что Чан крепко спит, Минхо откатывается от него на другой край кровати и тихо вздыхает. Он так и долеживает до рассвета в полудреме, не уверенный, что сомкнул глаза хотя бы на час. Поэтому, когда Чан поднимается, стоит солнцу едва показаться над макушками сосен, Минхо притворяется спящим и долго слушает, как муж занимается утренними делами: выпускает на выпас их козу (Минхо все еще не может поверить, что согласился на это), собирает в курятнике свежие яйца (что сопровождается громким кудахтаньем потревоженных наседок) и, кажется, хвалит их кошек за то, что на пороге дома снова лежит пойманная ночью мышь.              Одна из кошек как раз запрыгивает на их кровать, когда Минхо собирается с силами, чтобы встать. Ведьма закатывает глаза, — сколько раз просил Чана не пускать животных в дом — но с удовольствием наглаживает наглую рыжую морду одного из их маленьких охотников.              С кошками получилось смешно — они с Чаном вообще не собирались их заводить, но с каждым годом к ним прибивалось все больше: то одна окотится в сарае, то вторая придет за Минхо из города по пятам, то третий нагло появится на их кухне и перевернет на столе все посуду в поисках еды. Минхо не уверен, сколько у них кошек сейчас: многие приходят и уходят, кто-то остается жить преданно и навсегда, кто-то пропадает в лесу и больше не возвращается.              Чан шутит, что это на старости лет к Минхо прибилось сразу десять фамильяров. Минхо каждый раз пинает его за «старость лет», но в тайне шутка ему нравится.              С котом на руках Минхо спускается на кухню. На столе сиротливо лежит полузасохшая горбушка хлеба, которую Чан не доел с утра; рядом стоит крынка с парным молоком. Учуяв запах, кот спрыгивает с рук Минхо на скамью и громко требовательно мяучит, уперевшись передними лапами о край стола.              — Пойдем к мискам, пойдем, — воркует над ним ведьма. — Я не буду кормить тебя дома, даже не проси.              Прихватив с собой молоко и вцепившись в хлеб зубами, Минхо толкает входную дверь. Та поддается с легким скрипом, как и всегда; кот путается под ногами, не переставая мяукать. Минхо щурится от яркого солнца, заливающего крыльцо и огород, и не сразу замечает Чана, устроившегося в тени под одной из их молоденьких яблонь в дальнем углу сада.              Пока Минхо идет к завалинке, около которой ровным рядком выстроены кошачьи плошки, к нему прибиваются еще несколько мохнатых друзей. Разлив молока и оставив немного себе, Минхо недолго любуется довольно чавкающими мордочками и направляется к мужу, снова что-то мастерящему.              — Доброе утро, любовь моя, — улыбается Чан, не отрываясь от полена, которое он вертит в руках. — Как спалось?              — Не очень, — уклончиво отвечает Минхо, не вдаваясь в подробности.              Чан понятливо мычит и прицельно отстругивает ножом от полена очередную щепку.              Оставив его, Минхо совершает привычный утренний обход своих владений, отмечая, что нужно сделать за день. Грядки с луком чересчур заросли сорняками — надо прополоть; плети огурцов под палящим солнцем побледнели и поникли, словно тряпочки — вечером нужно будет обильно их полить. Ранние яблоки наливаются спелым красным цветом, да и груши начинают желтеть.              С легкой руки Минхо, сажавшего деревья в саду, они вымахали за год так, как должны были вырасти лишь за пять. Что ж, недаром же он ведьма? Поэтому Минхо ответственен за растения в их хозяйстве, а Чан — за живность. Если бы они поменялись обязанностями, то посеяли бы сущий хаос.              Завершив обход, Минхо, дожевывая хлеб, возвращается в дом. Чтобы не работать на улице в палящий зной, он затевает уборку: в конце концов, если к ним пожалует гость, не стоит встречать его беспорядком. Поэтому, начав с кухни, Минхо отмывает еще и комнату для гостей и подметает в их с Чаном спальне. Посмотрев на дверь своей ведьминской мастерской, он только качает головой: чтобы навести порядок среди его склянок, книг и трав, нужен не один час и даже не один день.              Когда Минхо выходит на улицу во второй раз, воздух пахнет грозой. Что ж, хотя бы можно не тратить время на полив, если совсем скоро дождь все сделает за них. Он сообщает об этом Чану, как раз таскающему сено с улицы в сарай.              — Значит, я вовремя, — довольно кряхтит тот. — Если бы ты позже сказал, я бы не успел, и все сено бы промокло.              Иногда Минхо поражается тому, как они приспособились к жизни в глуши после проведенной в королевском дворце молодости. Тогда им не нужно было и пальцем о палец ударить, чтобы на обеденном столе появились заморские яства, в платяных шкафах — дорогие восточные ткани, а в шкатулках — украшения из драгоценных камней. Тогда они могли лишь намекнуть, и слуги исполнили бы любую их просьбу, любой приказ. Минхо помнит, как любил ездить в первое воскресенье месяца на столичную ярмарку, предаваясь там людским забавам, а после пересказывая мужу самые затейливые. Помнит, как Кристофера при дворе боялись и уважали, и после короля его слово было самым важным, самым весомым.              Сейчас ценность всех этих благ померкла, обнажая настоящее счастье — тихую жизнь друг с другом. Минхо давно уже не нужны шелка и драгоценности, а Крис не находит былого наслаждения в решении чужих судеб. Минхо ни за что не вернулся бы на девяносто лет назад, даже если бы ему предложили все богатства этого мира. Чан, он уверен, тоже.              — Если сейчас пройдет хороший ливень, а потом пригреет солнце, можно будет на неделе поискать грибы, — говорит Чан, довольно потягиваясь.              На его лице играет мягкая улыбка, но Минхо хмурится, заметив тщательно скрытое измождение в уголках его глаз.              — Можно, — отстраненно кивает он, не очень внимательно вслушиваясь в слова. — Ты опять колдовал?              Губы Чана дергаются, и он вздыхает.              — Я обновил наши защитные круги утром, — нехотя признается чародей. — Возможно, немного перетрудился.              Минхо укоризненно качает головой. Они возвращаются к этому разговору из раза в раз и никогда не приходят к окончательному согласию, что и раздражает, и беспокоит Минхо.              — Если ты продолжишь, твое тело просто не выдержит, — озвучивает и так очевидное ведьма; Чан закатывает глаза, обходя его, чтобы сполоснуть руки в бочке с дождевой водой. — Альфья шкура тебе уже не помогает. Что дальше? Отправишься за цветком папоротника? Попытаешься пленить джина, чтобы загадать ему желание?              — Перестань, — сухо просит Чан. — Ты знаешь, что у меня нет ответа. И я не собираюсь брать в рабство иное существо, даже не заикайся об этом.              Минхо всплескивает руками.              — Я не выдержу ждать тебя еще восемьдесят лет, — шипит он, зная, что нарочно давит на больное место их обоих. — Я столько лет жил без колдовства, чтобы не раскрыть себя, и ведь как-то привык!              — Но я не хочу, — возражает Чан. — Не хочу скрываться и быть не тем, кем я являюсь на самом деле.              На это у Минхо не находится ответа, и ему приходится принять поражение.              — Я понимаю, — шепчет он, подойдя к Чану ближе и мимолетно целуя его в шею.              Помолчав, добавляет:              — Пойду разогрею рагу.       

***

      Спустя неделю Минхо просыпается от грохота за окном и громкой ругани своего мужа. Спотыкаясь спросонья, он подлетает к окну, чтобы тут же разразиться хохотом: Чан, насупившись, сидит на земле весь мокрый, а рядом с ним валяется перевернутый таз. С учетом того, что кошки разбегаются от него в разные стороны, сразу понятно, что виновник произошедшего — кто-то из них.              — Ты не ушибся? — не переставая смеяться, Минхо высовывается из окна.              — Я в порядке, — дует губы Чан. — Но если поцелуешь, буду еще больше в порядке!              Пообещав так и сделать, Минхо с широкой улыбкой закрывает окно.              Посчитав, что это было своеобразным предупреждением от судьбы, они решают провести день лениво: целуются и обнимаются в кровати, прерываясь только на быстрые перекусы и короткие неотложные дела. К вечеру немного дремлют; Минхо просыпается со слегка гудящей головой, а Чан — в задумчивости.              — Ты помнишь сына старосты из той деревни, рядом с которой мы жили раньше? Чанбина? — спрашивает чародей, едва разомкнув глаза. — Он и будет сегодня нашим гостем.              — Того, который помогал тебе перекрывать крышу? И потом отдал мне коня? — недоверчиво переспрашивает Минхо. — Что он здесь забыл?              Чан пожимает плечами и взволнованно теребит в руках край наволочки.              — Не имею представления, — виновато улыбается он. — Я просто увидел, как он подошел к развилке и свернул на невидимую тропу.              — Значит, ему кто-то помог нас найти, — озвучивает Минхо очевидное — ни один человек не должен был обнаружить путь к их дому самостоятельно. — Но кому это понадобилось?              Видя, что муж начинает переживать, Чан заключает Минхо в успокаивающие объятия и ласково гладит по спине.              — Не тревожься понапрасну, — просит он. — Если бы Чанбин нес с собой злые намерения, ты же знаешь, лес и магия защитили бы нас. Вспомни, как ты колдовал над этим домом, а? Разве бы он отдал своего хозяина на растерзание?..              Минхо пыхтит, но нехотя соглашается — Чан прав.              Они неспешно ужинают, кормят живность и принимаются ждать.              Еще чуть-чуть, и улицу накроет непроглядная тьма — худшее время для долгих прогулок и путешествий. Одна часть Минхо надеется, что Чанбин потеряется в лесу по дороге к ним, но другая это пожелание не одобряет; приходится подавить порыв попросить местных лесных духов запутать дорогу и увести человека в болото. Минхо не может прочитать по лицу Чана, что тот думает, но знает: несмотря на напускное добродушие, он тоже не рад чужой внезапности.              Они стоят довольно долго, — Чан успевает сходить в дом за полушубком, чтобы накинуть его продрогшему Минхо на плечи, — когда трава вдалеке начинает шуршать не от ветра, а от человеческой ноги. Чан зажигает свечу в фонаре, которым они почти не пользуются, и до них доносится облегченный возглас: наверняка увидеть свет после часов скитания в темноте ощущается как чудо. Вскоре на границе леса и небольшой поляны перед домом появляется человек; по крайней мере, Чан шепчет об этом Минхо на ухо. Света звезд недостаточно, чтобы ведьма видела ночью, но оборотню темнота нипочем. Поэтому, подняв фонарь повыше, Чан идет к Чанбину навстречу.              Минхо отвлекается на пару воронов, с криками взлетевших с ближайшей сосны и унесшихся вдаль, поэтому пропускает первые слова, сказанные мужем их гостю. Однако слышит чужой ответ.              — Я пришел с миром, — голос Чанбина звучит хрипло и устало, но это точно он. — Клянусь, я ничего не замышляю против вас. Я просто пришел… кое-что отдать.              — Как ты нашел нас? — спрашивает Чан.              Наверняка ему неловко держать гостя на пороге, даже не пуская во двор, но Минхо рад, что Чан осторожничает. Если они добровольно пустят Чанбина в дом, а тот натворит дел, они сами будут виноваты.              Но пока дом ведьмы — ее крепость, им ничего не грозит.              — Мне помогли, — Чанбин подтверждает их догадки. — Джинни сказал, что если я сначала передам его письмо, то вы мне поверите. Где же оно, сейчас…              Раздается грузный стук, будто что-то тяжелое со всего размаха опустилось на землю. Джинни… Минхо знает только одного «Джинни», и тот не позволил бы чужаку называть себя ласковым прозвищем.              — Вот! — радостно объявляет Чанбин.              Минхо плохо видит силуэты мужчин, стоящих рядом, но Чан удивленно охает, и Минхо, не в силах разглядеть, что случилось, едва не выбегает за забор.              — Любовь моя, — говорит чародей негромко, но Минхо слышит его так четко, будто Чан стоит прямо перед ним. — Ты захочешь на это посмотреть.              Один миг — и с тихим шелестом белоснежный сверток преодолевает расстояние между ними, плавно опускаясь Минхо в руки. В ночной темноте ничего не видно, и Минхо приходится зайти в дом, чтобы поднести сверток к свече. Он явно сделан из дорогой бумаги; золотистая сургучная печать, закрепляющая послание, цела, и Минхо с трепетом ее разглядывает, не решаясь сломать.              Все потому, что на печати — оттиск герба, который он не видел уже добрую сотню лет. Это герб ковена, в котором Минхо родился и вырос.              Вскрыв, наконец, письмо, ведьма не может сдержать дрожащую улыбку.       

Дорогой Минхо,

      

Прости, что так давно не писал тебе. Знаешь ли, сложно понять, куда отправлять гонца, когда ты так часто меняешь место жительства. Но недавно я встретил Феликса, и он подсказал, куда ты опять перебрался. Правда ли, что Кристофер вернулся? Если так, то ты, должно быть, на седьмом небе от счастья. Я очень за вас рад.

У меня тоже есть несколько вестей. Сам решай, хорошие они или плохие.

      

Недавно я вернулся на эту сторону моря. Ты знаешь, что последние пятьдесят лет я был на юге и мало интересовался тем, что осталось от ковена и нашего прежнего дома. Однако в прошлом году Звезды посоветовали мне вернуться и начать здесь новую жизнь. Признаюсь, это меня удивило, но кто я, чтобы спорить с Небом?

По приезде обнаружилось, что судьба приготовила мне пару подарков. Тетушка Енсан и госпожа Мунбель живы и восстанавливают наш ковен, можешь себе представить? Когда наши дома сожгли, а наших сестер и братьев заточили в темницы, они смогли спастись и все эти годы вызволяли ведьм из неволи. Я так плакал, когда встретил их. Минхо, Енсан так постарела… не думал, что когда-нибудь увижу ее седой. Госпожа Мунбель держится получше, но в ее глазах поселилась великая печаль. К сожалению, они так и не смогли найти тетушку Хеджин и госпожу Хвиин, и без них ковен совсем не тот, что прежде.

Конечно, я решил остаться и во всем им помогать. Должно быть, это мой долг после стольких лет жизни за морем, где я ни в чем себе не отказывал, пока наши братья и сестры томились в заключении. Признаться, сейчас мне стыдно, что я сбежал, поэтому я буду стараться искупить свою вину. Сейчас мы ищем новое пристанище для ковена. Нас довольно много, но в основном это совсем молодые ведьмочки, не умеющие сдерживать свои силы. Нам не хватает опытных ведьм, чтобы обучить их использовать колдовство во благо, и это очень тревожит наставниц. Ты понимаешь, чем может грозить столько безудержной магии в одной месте. Нам бы не хотелось терять то, что только удалось вернуть.

Мне бы очень хотелось написать тебе обо всем, что случилось за этот год, но я не хочу и не могу доверять бумаге. Я доверяю Чанбину — о, как очаровательно, что судьба свела нас с ним вместе! — но он не может обеспечить письмо той защитой, которой мне бы хотелось. Сам я не могу отлучиться, чтобы встретиться с тобой лично. Если ты, конечно, не приедешь сам… К слову о Чанбине — прошу, Минхо, не будь с ним строг, как ты бываешь строг со всеми людьми. Я давно не встречал таких искренних душ. И, прежде чем ты решишь меня ложно обвинить в чем-то: нет, я не влюблен в него! Может быть, только самую малость…

В любом случае — я знаю, что ты давно мечтаешь осесть на одном месте и не любишь приключения, но если ты захочешь нас навестить, я буду очень рад. Я не буду просить тебя о неотложной помощи — но я прошу тебя подумать об этом. Ты — один из немногих, кто мог бы сейчас помочь ковену. Прости, что это письмо так эгоистично, но ты нам нужен.

Надеюсь на скорую встречу,

Твой любимый младший,

Хенджин

             Дочитав письмо до конца, Минхо не может сдержать пару скупых слезинок. Он не замечает, как на улице скрипит калитка и как хлопает входная дверь, потому что не может перестать перечитывать письмо, написанное до боли знакомым почерком. Минхо приходит в себя, только когда Чан заботливо обнимает его со спины и целует в макушку.              — Любовь моя, правда ли это прислал Хенджин? — спрашивает чародей. — Ты говорил, что от него не было вестей уже дюжину лет.              — Это правда Джинни, — кивает Минхо, ощущая, как дрожит всем телом.              С прерывистым вздохом он оборачивается к Чанбину, нерешительно топчущемуся на пороге. В комнате повисает неловкое молчание, пока Минхо не берет себя в руки. Он часто-часто моргает и рассеянно оглядывает кухню; взгляд останавливается на остатке ужина, который они с Чаном отложили как раз для гостя.              — Давайте сядем за стол, — говорит Минхо тихо. — Я уверен, что тебе, Чанбин, предстоит рассказать нам долгую историю. Лучше делать это на сытый желудок.              Никто не возражает.              Пока Минхо хлопочет над едой, Чан, предложив Чанбину место напротив себя, вежливо расспрашивает его о дороге. Долго ли он до них добирался, тяжел ли был путь, сильно ли он устал и надолго ли останется у них гостить.              Минхо слушает ответы Чанбина вполуха, погрузившись в думы о ковене, но на последнем вопросе настораживается.              — Я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством, — качает головой человек. — Джинни попросил меня дождаться ответного письма, и больше я не буду вам мешать.              — Ты нам не… — начинает Чан, но ловит косой взгляд Минхо и фыркает. — Хорошо. Не переживай, ты не стеснишь нас. Можешь остаться здесь столько, сколько будет нужно.              Минхо закатывает глаза, стоя за спиной Чанбина, и Чан укоризненно качает головой. Перед Чанбином опускается тарелка с подостывшей, но все еще съедобной кашей с кусочками мяса, а перед Чаном — небольшой чайник с заваренным травяным чаем. Чайник, привезенный откуда-то с востока, они купили на одной из ярмарок в портовом городе, а чай собрали в собственном же саду, и теперь в комнате терпко пахнет листьями смородины и мятой. Минхо устраивается под боком мужа и разливает напиток по трем чашкам, исподлобья наблюдая за тем, как жадно Чанбин набрасывается на еду.              — Расскажи, как так вышло, что ты познакомился с Джинни и оказался здесь? — спрашивает Минхо, стоит чужой тарелке опустеть.              Он старается звучать дружелюбно и, возможно, у него даже получается.              — Это не очень-то и долгая история, — кивает Чанбин самому себе, отпив чай. — Ну, как оно получилось-то… Я ж когда отдал тебе коня, батя сразу заподозрил неладное. Он, конечно, не хотел, чтобы в деревне узнали, что это я помог ведьме сбежать, так что он меня сам и выгнал.              Минхо и Чан переглядываются; ожидаемо, что опрометчивость Чанбина не осталась без последствий.              — Ну а я что, я всегда мечтал путешествовать, — пускается в раздумья тот. — Вот и пошел посмотреть мир. Сначала в городе пожил, то тут поработал в подмастерьях, то там… Денег подзаработал. Потом пошел на север, но холода мне не понравились, так что я забрал немного на восток, а оттуда уже на юг. А там…              Чанбин замолкает на мгновение, стараясь подобрать правильные слова. Его лицо приобретает немного глупое выражение, а глаза заплывают мечтательной дымкой.              — Там я встретил Хенджинни, — говорит он в конце концов. — Я никогда не видел ведьм до тебя, Минхо, но он… Он другой.              — Он и правда особенный, — со смешком соглашается Чан, заранее сжимая колено мужа, чтобы тот не возмущался. — Как ты его встретил?              — Я шел по лесу в поисках места для ночлега, а он сидел на поляне под лунным светом, — отчего-то смущаясь, отвечает Чанбин.              — Голый? — вздергивает бровь Минхо.              По покрасневшему лицу Чанбина понятно, что он попал в точку. Минхо довольно хохочет — о, он прекрасно знает своего друга детства, пока Чан сидит рядом с извиняющейся улыбкой. Отсмеявшись, ведьма произносит:              — Джинни и правда всегда был другим, — он растягивает губы в ласковой усмешке. — Пока мы с тетушкой Енсан варили зелья, он приставал к госпоже Мунбель, чтобы та научила его читать звезды. Пока мы собирали травы и утреннюю росу в лесу, он бегал нагишом по полянам и говорил, что так ему лучше слышно Мать-Природу.              — Правда? — Чанбин очарованно хлопает глазами. — Это очень на него похоже.              Чан и Минхо переглядываются снова. Чародей прячет улыбку за глотком чая, а ведьма пристально всматривается в человека, сидящего напротив с мечтательным видом и говорящего так уверенно, будто он знаком с Хенджином всю жизнь.              — У тебя еще будет время узнать его получше, — в конце концов произносит Минхо, поджимая губы. — Но если ты его обидишь, то я…              — Джинни очень ранимый, — перебивает мужа Чан, не давая ему завершить угрозу. — Поэтому, если ты его заденешь даже ненарочно, будет очень тяжело вернуть все на круги своя. Всегда говори прямо и как есть, чтобы он не надумал того, чего на самом деле нет.              Это то, что им пришлось когда-то выяснять самим, так что Минхо думает, что Чан слишком облегчает человеку жизнь. Чанбин выглядит слегка сбитым с толку, особенно когда ведьма все-таки добавляет:              — А если ты его хоть раз обидишь, я позабочусь о том, чтобы вы никогда больше не увиделись.              — Достаточно, — громко и твердо говорит Чан; Минхо прикусывает язык, но стреляет в него таким оскорбленным взглядом, будто самому Чану тоже не поздоровится. — Уже поздно, давайте ложиться спать. Чанбин, пойдем, я покажу тебе…              — Погодите, — поспешно перебивает его человек. — Мне нужно отдать вам еще кое-что!              Чан замолкает, удивленный, и Минхо хмыкает от вида его смущенного лица. В это время Чанбин ставит на скамью рядом с собой заплечный мешок, с которым пришел, и принимается копаться внутри.              — Когда я уходил из деревни, ну… я решил проверить, может, в вашем доме что-нибудь уцелело. В общем…              Одну за другой Чанбин выкладывает на стол несколько вещей. Минхо с трепетом узнает в потрепанной, обгоревшей книге свою старую рукопись; в потертых кожаных свертках — заговоренные травы, не пострадавшие от пожара только благодаря вложенным в них ведьминским силам. Он нерешительно касается сушеного зверобоя, цветков наперстянки — этого добра и в местных лесах навалом, но Минхо чувствует старую силу, исходящую от этих трав.              В одном из свертков оказывается ярко-алый ликорис, будто не потерявший свой цвет даже после высыхания и стольких лет. Самыми кончиками пальцев Минхо оглаживает тоненькие стебельки, боясь, что от одного прикосновения они рассыпятся.              — Это?.. — Чан оказывается за его плечом бесшумно, как и всегда.              — Твоя кровь, — подтверждает Минхо вполголоса.              Даже Чанбин затихает, переставая шуршать своим мешком. Минхо пристально всматривается в ликорис, но его мысли витают где-то в другом месте. Какое-то важное осознание бьется в его голове, но оно перебивается переживаниями за Хенджина, ковен, обидой на резкий тон мужа…              В конце концов Минхо поджимает губы, хватает со стола письмо и ликорис и молча поднимается наверх. Он не хочет объяснять смену своего настроения, потому что и сам не совсем понимает, что заставило его так задуматься. На кухне Чанбин ежится, явно чувствуя себя неловко, но Чан просто хлопает его по плечу и уводит за собой в гостевую комнату.              Он находит мужа в его мастерской, залитой невидимым человеческому глазу звездным светом, падающим на расставленные на столе склянки, травы и самого Минхо. Он сбрасывает руки Чана с себя, когда тот пытается его обнять, и рассерженно цыкает, даже когда Чан просто встает рядом. Легкий ветер колышет занавески, бросающие на и так напряженное лицо Минхо еще более зловещие тени. Проходит больше четверти часа, прежде чем они наконец заговаривают.              — Не смей повышать на меня голос, — тихо заявляет Минхо, поежившись. — Ни на людях, ни дома. Просто… не делай этого больше.              — Прости, — Чан говорит устало, но искренне. — Но ты тоже неправ. Не нужно запугивать Чанбина, если он тебе просто не нравится. Он не виноват в том, что родился человеком, но влюбился в одного из нас.              — Влюбился, — фыркает Минхо неприязненно. — Да если бы он и правда влюбился…              Он вдруг замолкает, задумавшись. Чан терпеливо ждет, пока ведьма додумает свою мысль; за это время он успевает обвить руками чужой пояс, в этот раз не встречая сопротивления, и прижаться к продрогшей спине. Что ни говори, а иметь под боком волчью грелку в виде мужа Минхо нравилось, и обычно от тепла он не отказывался.              — Если Чанбин и правда влюбился — это только полбеды, — в конце концов вздыхает Минхо; его пальцы принимаются поглаживать узоры на руках Чана, оставленные им Матерью-Природой. — Но если влюбился еще и Хенджин, по-настоящему влюбился, а не как это у него обычно бывает — тогда мне их просто жаль. Человеческий век короток, а Хенджин едва ли прожил и половину отведенного ему срока.              — Ты беспокоишься за своего друга, я понимаю, — кивает Чан, — но он такой же взрослый и самостоятельный, как и ты. Позволь ему принимать взрослые и самостоятельные решения.              — Это не единственная проблема, — продолжает Минхо, выуживая из рукава сложенную в несколько раз бумагу. — Джинни решил восстановить ковен.              Чтобы прочитать письмо от друга, Чану требуется всего лишь пару минут. Он хмурится, покусывая губы; по выражению лица Минхо может предсказать, о чем думает муж, но не торопит его. Шумно выдохнув, Чан решительно сворачивает письмо в трубочку и откладывает его на стол.              — Утро вечера мудренее, — шепчет он, целуя Минхо в висок. — Подумай об этом пару дней, а пока пойдем спать. Сейчас твой разум застилают тревога и страх. Дай себе время и принимай решение с холодной головой.              Минхо согласно мычит, хоть и знает, что все равно не сомкнет ночью глаз. Он отправляет Чана проветривать спальню и расстилать постель, пока сам невесомо пробегает кончиками пальцев по склянкам, стоящим вокруг на многочисленных полках. Ведьма останавливается на баночке мутно-зеленого цвета; на ней нет подписи, и содержимое, если откупорить крышку, не пахнет.              Перекатывая склянку между пальцев, Минхо спорит сам с собой. С одной стороны, этот отвар — его спасение от бессонницы и ночных кошмаров. А он уверен, что точно не заснет в ближайшие несколько часов и будет мучаться до самого рассвета от дурных мыслей. С другой стороны — когда-то, когда Чан еще был просто Чаном, а не еще и Крисом, Минхо обещал ему больше никогда не погружать себя в сон насильно. Это сейчас чародей знает, что с Минхо ничего не сделается от простого зелья, но все же… Минхо вспоминает круглые испуганные глаза своего глупого волчонка. Иногда он скучает по маленьким голубым кристалликам, которыми Чан смотрел на него когда-то, но теплые карие глаза Криса для него куда роднее.              Нахмурившись и раздраженно цокнув языком, ведьма отставляет отвар в сторону. И если Чан, заглянувший в комнату, чтобы позвать Минхо в кровать, и замечает что-то подозрительное в его поведении, то все равно ничего не говорит.       

***

      В утренних сумерках Минхо оставляет теплого спящего Чана в постели, выскальзывая из комнаты неслышно, словно тень. Даже не сменив ночную сорочку, он босиком спускается по лестнице, ступая осторожно, чтобы ступени не заскрипели и никто не заметил его исчезновения. Дремлющие на завалинке коты приоткрывают глаза, когда ведьма выходит за порог, но под его тяжелым взглядом не издают ни звука.              Лес приветствует свою ведьму тихим шелестом. Но Минхо сворачивает от дома на запад и, ворча под нос, принимается шагать вверх.              Он не сильно жалует эту часть леса; здесь простираются склоны гор, и несмотря на то, что Минхо выбирает самые удобные пологие тропы, он все равно начинает задыхаться уже спустя четверть часа — все-таки старость не радость. Но сегодня ему просто необходимо дойти до перевала, чтобы взглянуть на ту сторону гор. Они с Чаном так редко там бывают, что Минхо просто не решится доверять своей памяти.              Солнце выбирается из-за туч ко времени, когда он преодолевает половину дороги. Камни под ногами царапают голые ступни, и Минхо приходится замедлиться, чтобы совсем не разодрать ноги в мясо. Здесь природа знает его намного хуже, чем лес у подножья гор, и не слишком-то благоволит ведьме в ее странствии. Минхо жалеет о своем решении пойти босым, когда, оглянувшись, замечает на своих следах капли крови; он слишком привык, что рядом с домом мох сам расстилается под его ногами и не позволяет ему пораниться.              Но, может, окропить кровью эти тропы будет к лучшему? Тогда он заранее позаботится о…              До перевала он добирается на последнем издыхании. Пот льется ручьем — несколько часов пути дают о себе знать. Однако вид, открывающийся с этих высот, и подтверждение мыслей Минхо точно стоят того.              — Вот оно, — шепчет он, завороженный.              В кольце гор, простирающихся впереди настолько, насколько хватает взгляда, спряталась уютная долина с небольшим озером посередине. На склонах чуть ниже снова начинается лес, в котором наверняка живут звери, а если повезет — растут ягоды и грибы. Минхо не собирается спускаться вниз и проверять, но вид захватывает, и он присаживается на край уступа, расположившегося в тени отвесной скалы, чтобы отдохнуть перед обратной дорогой. Это место, не облюбованное людьми и спрятанное от посторонних глаз, прекрасно подходит для того, чтобы укрыть здесь десяток-другой юных ведьмочек с их необузданными силами.              Он предложит Хенджину привести сюда ковен.              Минхо надолго теряет счет времени. Он совсем не собирается засыпать, но, сморенный жарой и пришедшим на место тени солнцем, прикрывает сначала один глаз, потом второй… Ему снится старый ковен: небольшая деревушка, скрытая в вековых лесах; узкие, но бурные холодные ручьи, из которых можно было напиться даже в самый знойный день. Тетушка Енсан, заговаривающая ему разбитые коленки; госпожа Хвиин, учащая его варить простое зелье для исцеления ран. Выходки Хенджина, в которые он втягивал всех их сверстников, и как за баловство доставалось им всем без исключения. Детство и юность, проведенные в ковене, и правда сейчас кажутся Минхо сладким далеким сном.              Он просыпается спустя вечность, дрожа от холода, коварно наваливающегося на горы сразу после захода солнца. Удивительно, что он проспал до самого вечера. Проморгавшись, Минхо однако понимает, что холод подбирается к нему только с одной стороны; с другой его греет что-то теплое и пушистое. Минхо нащупывает длинный густой мех и подергивающиеся уши, прежде чем осознает, что рядом с ним лежит Чан.              — Ты меня нашел? — хрипит он, закашливаясь.              Волк приподнимает огромную голову и негромко, но очень недовольно скулит. Наверняка ему не понравилось не обнаружить утром мужа ни дома, ни в саду, ни в ближайшем лесу. Они настолько привыкли быть рядом на расстоянии одного взгляда, что Чан, наверное, очень насторожился.              — Я знаю, — отмахивается от него Минхо, пряча виноватую улыбку. — Я просто… — он поворачивает голову в сторону долины, — нашел место для ковена.              Чан по-звериному фырчит и бодает его головой в бок. Он грузно поднимается, отряхивается и нетерпеливо переминается с лапы на лапу. Всем видом показывает: я и так долго тебя караулил, вставай, пора домой.              Минхо не возражает.              Ухватившись за загривок, он поднимается на ноги. Ступни тут же обдает острой болью. Стараясь не морщиться, Минхо, в последний раз оглядевшись, пытается вспомнить, с какой стороны осталась тропа, по которой он пришел. Он делает несколько шагов, когда Чан преграждает ему дорогу.              Минхо легко разгадывает его намерения.              — Здесь сложный спуск, ты не унесешь меня, — качает он головой.              Волк дергает головой будто насмешливо. Минхо так и видит на морде Чана недоверие, словно на его человеческом лице.              — Крис, — пробует он, но тот даже не шевелится.              Пару мгновений они играют в гляделки, прежде чем Минхо — достаточно ожидаемо, на самом деле — сдается.              — Ладно, — грозит пальцем он. — Но не смей меня ронять.              Волк скалится и клацает зубами, но все же поворачивается к ведьме спиной и виляет хвостом — мол, ну, залезай. Минхо привычно перекидывает через него ногу, неслышно вздыхая, когда чувствует облегчение: все же сам бы он скорее не дошел, а дополз. Чан утробно урчит, будто предупреждая, и, дождавшись, когда Минхо вцепится в его загривок, срывается с места.              Ведьма взвизгивает, хватаясь за шерсть крепче. Камни и скалы вокруг сливаются в сплошное пятно; звезды плохо освещают путь, и Минхо кажется, что Чан вот-вот оступится и они кубарем покатятся вниз. Судя по всему, вместо хорошей дороги волк выбрал спускаться по скалам, и когда Минхо уже начинает молиться Луне и Матери-Природе, чтобы они не сгинули в каком-нибудь ущелье, Чан наконец сбавляет шаг и ворчливо фыркает, когда Минхо тоненько скулит от облегчения.              — Хорошо, хорошо, я понял, — уверяет он мужа, все еще неспособный разжать намертво вцепившиеся в шерсть пальцы. — Я больше не буду так уходить из дома, а? Успокойся, пожалуйста, я еще не хочу умирать!              В последний раз фыркнув, Чан переходит на размеренный шаг. Теперь Минхо хотя бы в состоянии разглядеть, где они — а они вернулись на тропу, по которой он поднимался. Впереди долгая дорога, но они уже значительно ниже, да еще и так быстро, как Минхо и не снилось.              Лес недовольно гудит, снова потревоженный чужаками. Минхо невольно оглядывается, стараясь разглядеть местность, но не находит ничего, заслуживающего внимания, и переводит взгляд на тропу. Что-то беловатое виднеется на дорожке впереди, и он похлопывает Чана по голове, прося остановиться, когда они подходят ближе.              Волк вопросительно склоняет голову, но не мешает мужу, когда тот спускается, чтобы рассмотреть странное растение поближе. Оно подозрительно похоже на ликорис, что вчера принес Чанбин, и такое совпадение пугает. Минхо срывает белый цветок, и правда — это ликорис. Минхо хмурится, пытаясь понять, когда он успел здесь вырасти, если еще днем он проходил по обычной траве.              — Это моя кровь, — задумчиво озвучивает он свое предположение.              Чан забавно дергает ушами, показывая, что он слушает.              — Когда я шел, мои ноги кровили, — продолжает размышлять Минхо вслух. — Неужели он мог вырасти так быстро? И ведь я… не умирал?              Ликорисы продолжают встречаться на их пути еще долго, до тех пор, пока лес плавно не переходит в знакомый, а потом и вовсе в родной. Минхо собирает целый букет, но в отличие от цветов, которые обычно приносит ему Чан, этот выглядит жутковато. Они добираются до дома в кромешной темноте; только одно окошко на кухне едва горит, будто ожидая их. Минхо морщится, представляя предстоящую встречу с Чанбином.              — Вы вернулись? — человек встревоженно возникает на пороге, стоит им только открыть дверь. — Вас не было целый день.              — Все хорошо, — коротко отвечает Минхо.              Чан пока не перевоплощается в человека, и поэтому Чанбин косится на него с опаской. Возможно, Чан собирается дуться на Минхо еще какое-то время, так что ведьма и не надеется, что муж заговорит с ним до завтрашнего утра.              — Чан попросил наколоть вам дров и натаскать в бочку воды из колодца, — продолжает Чанбин. — Я уложил поленья в дровницу и вычерпал из бочки все нападавшие листья. Может быть, еще чем-то помочь? Я бы хоть так отплатил за гостеприимство.              — Нет, но спасибо. К тому же, я напишу ответ для Джинни сегодня ночью, так что если соберешься в обратную дорогу завтра, то лучше выспись как следует, — сообщает ведьма отстраненно. — Если ты голоден, можешь посмотреть в подполе вяленое мясо или найти что-нибудь на грядках, я не возражаю. Но не беспокой меня до утра.              Волк тихо фырчит, будто напоминая о своем существовании, и Минхо цыкает.              — Если ты хочешь со мной, то не мешайся под ногами, — велит он. — И если опять превратишь себя в лягушку, я не буду тебя расколдовывать.              Чанбин остается на кухне, выглядя слегка растерянным, но не возражает. Все-таки они не друзья, а просто знакомые, так что он и не рассчитывал на слишком теплый прием. Он провожает взглядом поднимающихся по лестнице мужей и коротко хмыкает. Ему хочется однажды иметь что-то похожее с Хенджином, но для этого нужно сперва набраться мужества и признаться ему…              Запирая дверь в мастерскую, Минхо погружается в свои мысли. Чан, как и было велено, устраивается у порога, чтобы наблюдать издалека, как ведьма проходится вдоль полок. Его все еще беспокоит что-то неизвестное, засевшее в голове со вчерашнего вечера и до сих пор не разгаданное.              Кучки ликориса бережно отправляются на стол. Минхо вперивается в них взглядом, словно растения могут подсказать ответы на все его вопросы. Но чем дольше Минхо на них смотрит, тем дальше ускользает от него какое-то важное осознание, так что ведьма тяжело вздыхает и решает сперва обратиться к старым, давно проверенным трудам своих учителей. Несмотря на то, что все книги, имеющиеся в доме, за последние годы Минхо изучил не единожды, он все равно собирается внимательно просмотреть каждую. Но спустя пару часов на серых потрепанных страницах не находится нужных разгадок; тогда он переходит на свитки с описью рецептов, какие-то обрывки с собственными записями…              Ничего.              В конце концов он вспоминает про рукопись, принесенную вчера Чанбином. Он плохо помнит, что туда записывал: это было давно, аж в юношестве, когда Минхо все еще учился в ковене. Наверняка он будет дольше вспоминать, каково было жить среди названных сестер и братьев, чем действительно читать… Но Минхо все равно в очередной раз за вечер устраивается в кресле в углу комнаты и с недовольным кряхтением открывает первую страницу.              Эту книжицу когда-то в самом начале их знакомства подарил Минхо Крис. Ведьма невольно улыбается, бросая долгий взгляд на все еще бдящего на пороге комнаты мужа, и подзывает его к себе. Уши Чана тут же радостно встают торчком, а хвост начинает вилять, как у самой настоящей собаки. Он подходит ближе и укладывает голову Минхо на колени, смотря на него снизу вверх бесконечно преданными глазами.              Не удержавшись, Минхо протягивает ладонь и чешет Чана за ухом. Волк довольно урчит, пофыркивая от удовольствия, и Минхо тихо смеется.              — Ты такой смешной, — шепчет он ласково.              Он возвращается к записям, продолжая рассеянно гладить устроившегося у него в ногах зверя. В голове проносятся сотни историй, втиснутых на страницы книги вперемешку с рецептами зелий и описаниями таинств, известных только ведьмам. Чем больше Минхо читает, тем сильнее противное чувство тоски по былым временам стягивает его грудь. Это… ранит. Минхо любил ковен и не осознавал, как тогда все было в его жизни просто.              Время течет незаметно. Уже далеко заполночь, и, несмотря на дневной сон, у Минхо начинают слипаться глаза. Он решает пролистать остаток книги побыстрее, потому что до сих пор не увидел ничего даже отдаленно полезного, и поэтому едва не пропускает страницу с крошечным рисунком ликориса на ней.              Сердце принимается настойчивее биться в груди. Дрожащими пальцами Минхо водит по кривым строчкам, проклиная свой юношеский почерк и стараясь не упускать деталей. Дочитав до конца и для верности пробежавшись по написанному еще раз, он стремительно встает, оставляя за собой обиженно скулящего Чана.              — Тихо, — напряженно бросает он, не оглядываясь, пока в голове проносятся обрывистые изречения из древних текстов.       

      «Вошло с кровью — выйдет с жизнью.»

      

      «Родной по крови — родной по душе.»

      

      «Кровь крови просит.»

             Руки действуют словно отдельно от остального тела: четко, уверенно, быстро. Минхо разжигает камин и сразу ставит на него котел, даже не дожидаясь, пока дрова достаточно разгорятся. Туда же отправляется кувшин воды; Минхо придирчиво осматривает получившийся объем, но все-таки решает, что для первой пробы этого будет достаточно. Так же умело он разделывается с крыльями бабочек — бессмертием души, листьями шалфея — исцелением и долголетием, и ягодами бузины — жизнью и смертью. Тщательно протертые и смешанные друг с другом, из простых вещей они превращаются в нечто могущественное. Котел вспыхивает ярко-голубым пламенем, когда Минхо запускает все в воду и принимается перемешивать будущее зелье, нашептывая заговор.              Две веточки ликориса, один белый и один красный, опускаются в котел в последнюю очередь. Это одновременно как прощание и смерть, так и перерождение в новую жизнь. Задержав дыхание, Минхо наблюдает за медленно вскипающей жидкостью и снова подзывает Чана к себе. Тот подходит настороженно, но все равно не ожидает, что Минхо выдернет у него внушительный клок подшерстка.              Не обращая внимания на обиженный взвизг, Минхо приказывает:              — Обратись в человека, мне нужен твой волос.              Чан слушается беспрекословно и тут же оказывается на полу рядом с ним совершенно голый. От этого у Минхо в животе приятно тянет, но он не позволяет своим желаниям отвлечь его от важного дела.              Длинный кудрявый волос тоже отправляется в варево, и оно снова вспыхивает, но на этот раз янтарно-желтым. Минхо сверяется с записями — все идет как надо. Пока Чан тихо отходит, чтобы накинуть на себя покрывало с кресла, Минхо помешивает зелье по кругу. Последний важный шаг — это вовремя снять его с огня, и приходится считать вслух, чтобы не прогадать.              — …девятнадцать, двадцать, — шепчет он и, схватив прихватки, с натужным стоном переносит котел на отведенную для горячего подставку.              Обжигаясь и ругаясь под нос, Минхо переливает полный половник зелья в высокий граненый стакан. Он просто надеется, что стекло не треснет от жара, но не может терпеть.              — Пей, — дрожащими руками Минхо протягивает Чану стакан.              — Что это? — спрашивает тот, но все равно принимает варево.              Минхо не отвечает и просто нетерпеливо кивает — мол, пей.              Обжигаясь и морщась, Чан делает глоток. С замиранием дыхания Минхо наблюдает за ним, но ничего не меняется ни сейчас, ни даже когда Чан осушает стакан до дна.              — Не вышло, — на грани шепота выдыхает Минхо.              Разочарование разливается по телу горячей волной. От стыда и обиды он прикусывает губу, давя подступающие к горлу слезы, и отворачивается. Он сделал все правильно, строго по рецепту, записанному в юношестве. Может, это еще тогда он ошибся? Может, изначально понял что-то неверно, или просто невнимательно записывал за учителями?..              Проходит одно долгое мгновение.              Волна невиданной силы врезается в спину с такой неожиданностью, что Минхо валится с ног. С оглушительным грохотом с полок падают плохо закрепленные склянки и книги; огонь в камине вспыхивает так, что кажется, что сейчас он достанет до потолка. Крик боли от падения Минхо переплетается с изумленным возгласом Чана. Минхо мгновенно поворачивается к мужу, чтобы застыть под взглядом его широко раскрытых светящихся глаз.              — Любовь моя, — голос Чана грохочет так, будто вместо него говорит гром. — Что ты сделал?              — Вернул тебе силы, кажется, — хрипит Минхо, принимая руку мужа, чтобы встать.              Он оказывается с ним лицом к лицу и снова замирает, вглядываясь в изменившиеся глаза: если правый остался таким же тепло-коричневым, как и всегда был у Криса, то левый теперь светится ярко-голубым, как раньше был у Чана. Пальцы Минхо нерешительно ложатся мужу на щеку. Чан накрывает его ладонь своей и трепетно сжимает.              — Я это чувствую, — признается он, понижая голос.              Это не работает — звук все равно бьет по ушам так, что кажется, что из них вот-вот польется кровь, но все, что Минхо может и хочет сделать — это обнять мужа со всей силой и всхлипнуть ему в плечо.              — Спасибо, любовь моя, — шепчет Чан, целуя его во вздрагивающую макушку. — Я не знаю, что сделал, чтобы заслужить тебя.              — Дурак, — только и шепчет Минхо в ответ.              Всплеск магии, разбушевавшейся вокруг них, постепенно стихает, утекая в свое начало — в природу. За окном разражается ливень, и вдалеке, кажется, сверкает молния… За дверью раздается робкий стук, и Минхо, не сдерживаясь, раздраженно стонет: ну конечно, Чанбин проснулся. Он уже хочет прикрикнуть, чтобы человек не лез не в свое дело, но Чан ласково качает головой. Все, что ему нужно сделать, это слегка повернуться в сторону двери и сказать:              — Забудь, — чтобы человек под властью чародея ушел и заснул беспробудным сном до самого утра.              Когда шаги на лестнице стихают, Минхо переводит взгляд на Чана. На миг в отражении чужих зрачков он видит себя: взъерошенным, разгоряченным… возбужденным. Минхо наконец-то не отказывает себе и с шумным вздохом впивается в губы мужа.              С волчьим клокотанием в глотке Чан подхватывает его под коленями и поднимает на руки. Минхо громко стонет, ощущая себя пушинкой, и их губы на мгновение разъединяются. Чан слизывает тонкую ниточку слюны, повисшую между ними, и от его голодного взгляда хочется скулить. В этот раз Минхо возвращается к его рту и целует нежнее, но глубже; Чан не отстает и по-собачьи облизывает то верхнюю, то нижнюю губу, в итоге срываясь и оставляя на подбородке и шее Минхо россыпь кусачих поцелуев. От прыти, с которой Минхо вцепляется в его плечи, а потом и волосы, с Чана падает покрывало, и он остается совершенно голым. Минхо вжимается в мужа так близко, как только может: Чан прекрасно знает его слабые места и не стесняется ими пользоваться. Уже скоро от того, как Чан носом водит по его шее, Минхо полностью покрывается мурашками и чувствует, что вот-вот сойдет с ума.              — Отнеси меня в спальню, ну же, — требует он, нетерпеливо подталкивая мужа пятками под ягодицы.              — Стареешь, любимый, — усмехается Чан, тем не менее подчиняясь. — Раньше ты был согласен на все и везде.              — Поговорим, когда у тебя самого кости ныть начнут, — фырчит Минхо, крепче цепляясь за мужа, когда тот начинает двигаться в сторону коридора.              Чертовски приятно просто отдаться сильным родным рукам и чувствовать, что тебя и твое тело боготворят. Чан укладывает его на кровать мягко и медленно, придерживая за затылок, и сразу опускается к ногам — чтобы снять с Минхо домашние тапочки и щекотно поцеловать лодыжку. Не спеша продвигаясь поцелуями снизу вверх, Чан комкает ночную сорочку мужа, открывая себе все больше и больше голой кожи. Исподнее летит куда-то в сторону, и Минхо громко вздыхает, закатывая глаза, когда Чан раздвигает его бедра и прижимается губами к тазовой косточке.              — Как ты хочешь сегодня? — шепчет Чан, на мгновение замирая.              — Возьми меня так, чтобы я забыл свое имя, — тут же улыбается Минхо.              — Тогда сделаю так, чтобы ты помнил только мое.              Этой ночью они не смыкают глаз. И луна, и солнце становятся свидетелями того, как их маленький мир для двоих раз за разом разрушается и строится вновь. День вскоре сменит ночь, лето — зиму, но они продолжат цепляться друг за друга как в последний раз. Что-то уйдет из их жизни, что-то вернется… Лишь они всегда будут рядом.              Отдыхая на груди мужа, Минхо не может перестать всматриваться в рассвет нового дня. Он думает о том, что будет дальше: когда он отправит Хенджину письмо о ковене, когда согласится стать одним из наставников для юных ведьмочек, когда покой их дома снова будет нарушен шастающими туда-сюда прошеными и непрошеными гостями. Должны ли будут они, все иные существа, до конца своих дней прятаться по лесам и вздрагивать от каждого шороха? Примут ли люди их обратно? Не разразится ли новая война?              Чан тоже слишком задумчив для раннего утра. Минхо изучает морщинку между его сдвинутых бровей и как всегда не может даже предположить, о чем размышляет чародей. Он тянется за поцелуем, и Чан с готовностью откликается, отвечая мягко и покорно — в противовес прошедшей ночи.              — Отдыхай, любовь моя, — шепчет Чан, убаюкивающе перебирая волосы на голове Минхо.              — Ты останешься здесь? — бормочет ведьма, не сопротивляясь завладевшему им желанию проспать весь день.              — Конечно. Не беспокойся, я буду охранять твой сон.              Минхо не знает, что снова задумал его муж, но верит ему беспрекословно, потому что Чан — человек слова. На своем веку он все же не встречал более честного, более искреннего, более порядочного… более умелого… более привлекательного… В конце концов, мысли сонного Минхо заводят его куда-то не туда, и он засыпает, очаровательно надув губы и жмурясь от солнечного света.              Чан улыбается с любовью, прижимаясь к мужу ближе. Теперь, когда ведьма заснула, совсем измотавшись, он может приступить к своей задумке. Чан укладывает Минхо на себя, голой кожей к голой коже, и в сосредоточении прикрывает глаза. Тут же по невидимым нитям, связывающим их уже много лет, начинает сочиться магия: переполняющая Чана до краев, она сейчас намного нужнее Минхо, почти опустошенному за последние дни. Только их узоры от Матери-Природы едва уловимо мерцают, свидетельствуя, что здесь творится колдовство.              Возможно, кто-то назвал бы это жертвенностью, но ни для одного из них делиться частичкой себя — это не жертва. Минхо ни на мгновение не задумывался о последствиях, когда спасал его бесчисленное количество раз, так что Чан просто делает то же самое в ответ. И не прекратит, пока не посчитает нужным — чего тоже, скорее всего, никогда не будет.              Минхо улыбается сквозь сон, мурлыкая что-то под нос, и Чан прижимает его к себе крепче.              Пока будут Чан и Минхо, так будет всегда.