Огонь тебе к лицу

Чтобы добраться до их нового дома, нужно девять дней ехать к югу от старой хижины, затем обогнуть небольшой приморский городок, сворачивая чуть на восток, и еще четверо суток двигаться на юго-запад. Доехав до распутья с тремя дорогами, нужно прислушаться к зову магии и свернуть на четвертую, незаметную простому человеку тропинку. Путь по ней ведет в скрытое селение не-людей и иных волшебных созданий. Не доезжая до этого селения (ведь никто не пустит туда чужаков), нужно взять левее по дороге, с одной стороны окаймленной старым тенистым лесом, а с другой — широким полем, всегда залитым солнцем. Спустя час или два размеренной езды на лошади можно, наконец, добраться до двухэтажного каменного дома, слегка похожего на крошечный замок, но огороженного простым деревянным забором с никогда не запирающейся калиткой. Ошибиться никак не получится — такой дом в округе один, и на пороге гостя уже наверняка будет ждать улыбающийся своими ямочками приветливый чародей и его муж, ворчливая, но порядочная ведьма. За избежанием описания себя и Чана, именно так Минхо объясняет Феликсу и Джисону путь к своему новому пристанищу, посылая зачарованное письмо, текст которого не сможет увидеть никто, кроме его друзей. Минхо отправляет письмо через своих старых знакомых Сынмина и Чонина, которые в свое время сбежали из людского мира и основали это закрытое волшебное селение. Их приемный сын Джуен часто приходит обменять немного свежего домашнего хлеба, сыра или масла из деревни на ведьминские настойки, и Минхо передает письмо с ним. Ведьма знает его родителей довольно давно: он встретил их чуть более полувека назад, когда Сынмин, чистокровный оборотень, и Чонин, девятихвостый лис, искали пристанище, гонимые волками-перевертышами за свою «неправильную» мужеложскую любовь. С тех пор, как Минхо им помог, они едва ли виделись, но по старой памяти и признательности они, будучи старостами своей деревни, позволяют Минхо и Чану обосноваться неподалеку. Мужья строят уютный двухэтажный каменный дом у подножия лесистых гор. Здесь тихо и славно, магические границы отваживают людей и недоброжелателей, забредших слишком близко, и под боком как девственные леса, так и широкие равнины, которые местные обитатели перепахивают под посев злаков и корнеплодов. Конечно, зная, что не справятся со строительством вдвоем, они прибегают к хитрости: Чан нанимает десяток работников в ближайшем человеческом городе, и они быстро и ладно отстраивают дом за месяц. Чтобы никто не прознал о деревне и доме, Чану приходится поколдовать: он стирает у работников воспоминания о том, как сюда вернуться, и взамен — вместо монет, которых у них нет — одаривает их большой благодатью, которая должна еще долго приносить им удачу и новые, по-настоящему успешные сделки (и даже если Чана несколько дней спустя мучает совесть, Минхо находит способ, как ее утихомирить). Этот дом… к нему у Минхо противоречивые чувства. Он просторный и светлый, достаточно теплый благодаря большой круглой печи, которая замурована в стене таким образом, чтобы двумя своими полукруглыми сторонами выходить в две соседние комнаты и одной большой трубой точно также отапливать второй этаж. Спальная комната и кухня понемногу обставлены: теперь у них есть огромная мягкая кровать, два широких сундука для одежды, крепкий кухонный стол со стульями и много-много маленьких и больших полок для хранения еды и приправ. Всего комнат пять, две наверху и три внизу, и в оставшихся они собираются сделать купальную и гостиную на первом этаже и рабочее помещение на втором. Однако Минхо скучает по своей старой хижине. Несмотря на то, сколько бы он не путешествовал и не убеждал себя не привязываться к местам, он не может не думать о домике, который принял и впитал его ведьминскую силу. Минхо чувствует, что новый дом более упрямый и своенравный, и это ему не нравится: как бы ведьма не пыталась понемногу приручить его, пока не выходит. Минхо пробует все. Он обрезает ветвь папоротника, вырытого с корнем, оставляя на нем пять листьев на манер человеческой руки. В день летнего солнцестояния разводит костер и долго закаляет ветвь в его дыму, а после закапывает под порогом дома. Это должно защитить его от пожаров и нежеланного колдовства. Минхо долго бродит по лесу и, следуя за ползущей по земле змее, находит пучок разрыв-травы: поколдовав немного, ведьма варит из нее зелье и окропляет дом по всем четырем сторонам — это от болезней. Он развешивает в комнатах под потолком пучки душистых трав, в которых преобладает полынь, отпугивающая нечисть и всяких проказливых духов. В конце концов, он даже зарывает по четырем углам дома царь-траву, оберегающую от порчи, и упорно заговаривает каждую веточку, чтобы сила ее умножилась в несколько раз. Минхо подозревает, что Чан принимает его предусмотрительность за чрезмерность, но ведьма предпочитает защитить их загодя, чем потом столкнуться с опасностью лицом к лицу. Однако дом все никак не принимает его. Это своевольное неживое существо, с которым Минхо никак не может сладить. Он знает, что Чан чувствует его переживания и оттого волнуется сам, но это последнее, чем Минхо хочет беспокоить своего мужа. Чан для него все, даже если вернуться на круги своя было чертовски сложно. Первое время после воссоединения они делают вид, что все намного лучше, чем есть на самом деле. Будто за ними не гонятся опасающиеся, но упорные охотники, будто это не Крис вернулся к жизни спустя три четверти века, будто это не Минхо, сломленный слишком много раз, должен теперь собрать себя заново. Никто из них не знает, чью роль занять: мудрого чародея или юного оборотня, верного супруга или недосягаемого любовника, однако вместо того, чтобы найти золотую середину, оба избегают нового серьезного разговора. Они уж очень долго играют в мир, где все в порядке, когда каждый поворот судьбы говорит им об обратном. Минхо нужно много времени, чтобы осознать, что он дождался своего мужа и всегда выбирал только его. Крису нужно много времени, чтобы осознать, что мир вокруг и они оба непостижимо изменились. Им приходится пройти сквозь ссоры и примирения, вечерние слезы и утренний смех, оглушающее молчание и тихие разговоры, но они справляются. Не могло и не может быть иначе, потому что они проходили вместе и не через такое. Просто в этот раз им требуется немного больше дней. — Чем занимаешься, любовь моя? Минхо не знает, как прожил столько лет без него. Он откидывается на грудь своего мужа, ныряя в теплые объятия. В последние дни ведьма встает затемно, чтобы разложить на подоконнике травы и напитать их сиянием уходящей луны и светом восходящего солнца и потом в зимние вечера пить заваренный из них чай и набираться сил и здоровья. Чан всегда остается в постели подольше, потому что каждый день он в нетерпении колдует все чаще и потихоньку доделывает дела по дому, чем изматывает себя до беспробудного сна. Минхо любит в своем муже все, кроме этой черты: несоразмерно большого чувства ответственности и долга, не совпадающего с его нынешними возможностями. — Разбираю травы, — наконец отвечает он. — Мне нужно подобрать правильное сочетание и соотношение для одной банки, чтобы потом пользы было как можно больше. Чан тыкается носом в его шею, чем вызывает щекотку и тихие смешки. — А еще меня называешь работягой, — фырчит он. — Скажи мне, ты завтракал? Минхо открывает и закрывает рот. — Вот доделаю и позавтракаю. — Ты встал еще до восхода солнца, — ровно говорит Чан и поворачивает голову к окну. — А сейчас уже полдень. — Не будь таким занудой, — хныкает Минхо, когда его мягко, но настойчиво утягивают за пояс из комнаты. — Мне осталось всего… банок пять. — И они никуда не убегут, если ты закроешь дверь и спустишься покушать. Давай, не заставляй меня нести тебя на руках. — Я бы не отказался, — бурчит ведьма, сдаваясь и быстрым взмахом прибирая рабочее место. — Ты такой упертый. — Учусь у лучших, — посмеивается Чан. Они завтракают яйцами, поджаренными на сковороде и приправленными самостоятельно выращенными специями, и мягким домашним хлебом — и то, и другое вчера принес Джуен, часто прибегающий к ним по-соседски за ведьминскими отварами или советом чародея. Чан хочет когда-нибудь построить небольшой сарай и завести собственных козу и кур, чтобы в пропитании не настолько зависеть от деревни, но Минхо отказывается соглашаться на эту затею, пока они не достроят дом. После того, как они споласкивают тарелки, брызгаясь друг на друга водой, Минхо пристраивается у окна и жмурится, нежась в солнечных лучах. Его мысли, однако, текут в другом направлении. — Скоро полнолуние, — сообщает он подошедшему мужу. Чан игриво тычет его в бок. — Что, хочешь побегать по лесу голышом под светом луны? — его голос сочится весельем. — Ты же знаешь, что я таким не занимаюсь, — Минхо приоткрывает один глаз, когда Чан встает рядом и прижимает его к своему боку. — Никогда не понимал, чем это так нравилось Хенджину. Чан пожимает плечами. — Должно быть, на то у него были свои причины. В конце концов, Хенджину всегда больше нравилось гадание, а это тесно связано со звездами и небесными телами. Минхо согласно кивает, и какое-то время они продолжают греться под солнцем. — Не хочешь прогуляться по лесу, когда закончишь со своими банками? — вдруг заманчиво предлагает Чан. Минхо поворачивается к нему и смеривает удивленным взглядом. Чародей только разводит руками. — Мы до сих пор едва знаем этот лес, может и найдем что-то новое, — и только смотрит лукаво. И по одному выражению его лица Минхо понимает, что Чан уже нашел это что-то. Он расплывается в улыбке и коротко целует мужа. — Если ты приглашаешь, я не могу отказать, — мурчит ведьма в конце концов. — Но мне правда нужно сперва все закончить. — Конечно, любовь моя. Они разделяют еще один поцелуй, неторопливый и спокойный, прежде чем Минхо довольно шлепает Чана по заднице и уносится по лестнице наверх. Тот только прыскает и качает головой. У него есть еще пара часов до того, как Минхо решит, что на сегодня ему достаточно, так что Чан и сам принимается за работу. Они разбили несколько грядок перед домом, и раз Минхо наотрез запрещает ему колдовать, чтобы улучшить урожай, Чану остается только вручную окучивать капусту и огурцы. Тяжелый труд снова становится для него отдушиной, этаким способом заставить себя отвлечься от серьезных вещей и очистить голову от ненужных мыслей. Сейчас он привык не делить свои воспоминания на Криса и Чана. В самом начале это было главным его препятствием перед возвращением к прежней жизни. Взяв из кладовой небольшой когтистый рыхлитель, Чан выходит на улицу, ненадолго замирая на крыльце, чтобы потянуться и осмотреть огородик. Пожалуй, он успеет справиться с двумя-тремя грядками и ополоснуться из бочки перед прогулкой. С кряхтением присаживаясь перед капустой, Чан замирает, уставившись на большую, жирную гусеницу на одном из молодых листов. Он недолго смотрит на нее в упор, потом оглядывается на дом и возвращает взгляд на вредителя. Проходит несколько секунд напряженных гляделок, а потом гусеница, вдруг сжавшись в два раза, падает на землю и поспешно уползает в сторону ограды. Чан довольно откидывается прямо на землю и переводит дух. Он знает, что больше гусеница и ее сородичи не потревожат их огород. Для того, чтобы колдовать, чародею не нужны заклинания или ритуалы. Иногда достаточно просто подумать о чем-то, и это случится; иногда приходится озвучить желание, чтобы оно исполнилось так, как должно. Магия чародеев сложна, и Чан потратил большую часть своей жизни, чтобы научиться ей, и он все равно не знает всего. Сейчас это осложняется и тем, что последствия перерождения все еще преследуют его: новое тело до сих пор недостаточно сильно, чтобы принять всю чародейскую мощь, и теперь Чану приходится колдовать с умом, чтобы от истощений не оказаться без сознания на сырой земле (потому что Минхо не выдержит еще одного такого потрясения). Волчья шкура, которую Чан забрал из стаи, понемногу помогает ему управляться с количеством силы, переливающейся по его телу. Однако Чан не знает, придется ли ему проходить в ней всю жизнь, или он найдет другой способ колдовать как прежде. Так что, справившись с парой вредителей, Чан присаживается на корточки и упорно рыхлит землю вокруг всего, что попадается ему на глаза — капусты, огурцов, свеклы, лука. Он заодно пропалывает грядки, кидая сорняки в стоящее неподалеку ведро. Колени совсем скоро начинают болеть от неудобного положения, и макушка сильно нагревается — день выдается особенно солнечный. К концу своих работ Чан обливается потом, а Минхо так и не подает признаков жизни со второго этажа. Раздевшись до белья и несколько раз облившись ковшом воды из дождевой бочки, Чан проскальзывает в дом. Минхо, на удивление, находится на кухне. Чан с мягкой любящей улыбкой наблюдает, как его муж неторопливо раскатывает тесто, выкладывает на противень и начиняет будущий пирог мелко порубленной капустой. Облизываясь, Чан неслышно подходит к Минхо сзади, когда тот выкладывает поверх начинки второй слой теста, но еще не успевает приступить к скреплению краев. — Перестань меня пугать, — жалуется ведьма, вздрогнув. — И ты мокрый! Чан утробно смеется, не обращая внимания на ворчание, и от его смеха трясутся они оба. — Я думал, ты так и не закончил, и уже шел тебя похищать, — сообщает он. — Нет, наоборот, я доделал все быстрее, чем думал. Решил, что лучше приготовлю ужин до того, как мы уйдем, потому что мы устанем и не захотим ничего делать. — Ты прав, — мычит Чан и опускает голову Минхо на плечо. Он завороженно наблюдает, как ловкие пальцы быстро и точно заворачивают края двух пластов теста в причудливый узор. Минхо отвлекается лишь один раз, чтобы мазнуть поцелуем где-то Чану под челюстью и отвернуться обратно. Через пару минут, успев разбить яйцо, чтобы смазать им пирог сверху, Минхо задумчиво произносит: — Не помню, чтобы раньше у тебя была здесь родинка. Чан тут же трогает поцелованное место. Он расцветает ухмылкой спустя несколько мгновений и, вернув руку на талию Минхо, прижимает его к себе еще крепче. — Говорят, что родинки появляются на тех местах, куда тебя чаще всего целовал любимый человек в прошлой жизни, — воркует он умиленным голосом. — А тебе всегда нравилось целовать меня сюда! Минхо обреченно стонет и пытается наступить мужу на ногу, чтобы отвлечь от поддразниваний, но тщетно. Чан только продолжает хихикать и дует ему на краснеющее ухо. — Дай я поставлю пирог в печь, — ворчит Минхо, вырываясь из объятий. Он осторожно отодвигает заслонку в сторону прихваткой и проверяет, что дрова в печи точно прогорели и остались только угли. Убедившись, что все как надо, он продвигает противень с пирогом сначала рукой, а потом помогает себе ухватом. Заслонка возвращается на место, и Минхо переводит дух. — Пирог будет томиться час или около того, — подводит итог он. — Мы как раз успеем отдохнуть перед прогулкой, м? — А ты уже отчего-то устал? — Чан хихикает. Минхо закатывает глаза. — Да, от своей старости, — ворчливо отзывается он и отряхивает руки от муки. — Доживешь до моих лет — поймешь. Наступает очередь Чана дуться. — Мне не нравится, что теперь ты во всех смыслах старше меня, — бурчит он. — Даже если сложить обе мои жизни в одну, шестьдесят и еще двадцать лет, ты все равно будешь… в полтора раза старше? Минхо, наводящий порядок на кухонном столе, замирает как вкопанный. — И правда, — неверяще качает головой он. Какое-то время они задумчиво смотрят друг на друга. По лицу Минхо понемногу расползается злорадствующая усмешка. — Теперь ты не сможешь говорить, что, раз ты старше и умнее меня, я должен больше тебя слушать! — заявляет он довольно. — Будто ты когда-нибудь действительно слушался, — закатывает глаза Чан. — Я заглядывал тебе в рот первые пару лет, — возражает Минхо, присаживаясь на лавку и широко расставляя ноги, чтобы Чан встал между них. — Я уверен, что тебе это льстило. — Конечно, — не отпирается чародей. — Ты был таким хорошеньким, смелым и совсем несмышленым во всем, что не входило в пределы ведьминского селения. Просто прелесть. Минхо болюче щипает мужа за бедро и надувает губы. Чан, как и почти всегда, понимает его без слов. — Ты и сейчас прелестен, любовь моя, — воркует он, наклоняясь, чтобы оставить на выставленных губах поцелуй. — Но ты же понимаешь, о чем я. Первые воспоминания такие ценные. — Я знаю, — Минхо прикрывает глаза, — и я рад, что сейчас мы можем создать еще больше новых. Чан знает, что ведьма избегает его взгляд, чтобы не выдавать своего смущения, поэтому он просто нежно гладит мужа по щеке и шепчет: — Я люблю тебя, Лино. — И я люблю тебя, Крис. Всегда. Только после этого Минхо приоткрывает один глаз. — Так и не скажешь, куда мы идем? Чан со смехом мотает головой. — Пусть это пока останется тайной. Они решают немного поваляться в спальне, чтобы дождаться пирога и отдохнуть перед долгой прогулкой. Минхо заставляет Чана улечься на спину и прижимается к нему сбоку. После череды то игривых, то ленивых поцелуев Минхо устраивается у мужа на груди, задрав голову так, чтобы видеть его лицо. Взгляд скользит по прикрытым глазам, большому прямому носу; пухлым губам, даже сейчас растянутым в легкой улыбке, и проступающих на щеках ямочках. Чан представляет из себя полное умиротворение. Минхо никогда не скажет об этом вслух — по крайней мере, в трезвом рассудке, — но он счастлив снова иметь возможность видеть его лицо. Их супружеская жизнь построена из многих, многих ступеней, и не все они были устойчивы. За знакомством и первыми тремя годами, наполненными страстью и взаимным восхищением, шли несколько переломных месяцев ссор и обид. Справившись с разногласиями, они нарекли себя мужьями и окунулись в медовый месяц; после, слегка остыв, они были искренне привязаны один к другому как друзья и как любовники. Спустя еще несколько лет появились Узы, словно вернув их в самое начало — и медовым был уже не месяц, а целый год, когда они словно заново узнавали и влюблялись друг в друга. Но, стоило новому чувству угаснуть и оставить лишь сладкое послевкусие и терпкость, между ними будто образовалась пустота — и еще долго чего-то продолжало не хватать, пока они не поговорили, и спустя время не вернулись в прежнее русло. И сейчас, заново обретенные, они снова кружат друг вокруг друга с особенной пылкостью и увлеченностью. Оба знают — пройдут годы, и они вернутся к своему неизменно прочному полюбовному порядку. Но именно поэтому сейчас, пока они вновь ярко горят, каждый старается брать и отдавать как можно больше. — Эй, нам нельзя засыпать, — в конце концов, Минхо тыкает мужа в щеку. Чан вздрагивает, с трудом вырываясь из дремоты, и несколько раз осоловело моргает. — М-м, точно, — неубедительно мычит он в ответ. — Надо… надо вставать. Минхо умиленно хихикает. — Давай, — он поддевает носом чужой подбородок, прежде чем встать. — Я разберусь с пирогом и буду ждать тебя внизу. Не засни обратно! Он спускается вниз и уже на середине лестницы чувствует прекрасный запах печеного теста. Спустя пару минут на деревянной подставке, которую Чан сделал, чтобы не портить горячим стол, уже красуется пышный подрумяненный пирог. Минхо ловко разрезает его, чтобы быстрее остудить, и к приходу Чана на столе возвышается тарелка с выложенными горкой кусочками. Соблазненные запахом, они неплотно перекусывают, обжигаясь и смеясь, прежде чем наконец-то выйти из дома. Они действительно едва знают местный лес. Когда все силы и время уходят на обустройство жилья, сложно отвлечься на что-то другое. Минхо знает несколько мест, где растут нужные ему травы, грибы и ягоды; Чан знаком с местами, куда он раз в несколько дней выбирается на охоту. Неплохо изучив окрестности и более-менее приведя в порядок дом, теперь они оба могут позволить себе отдохнуть. А и для ведьмы, и для оборотня быть в лесу — лучший отдых. На самом деле, у них не так много выбора в том, куда идти. На запад простираются горы, и несмотря на то, что они поселились на пологом склоне, ни один сегодня не готов идти вверх. На юге — деревня и прилежащие к ней поля, там настоящего леса и вовсе нет. Если несколько дней идти на восток, то можно наткнуться на небольшой приморский город, и большую часть местности в этой стороне они как раз уже изучили. Поэтому Минхо сразу догадывается, что они пойдут на север: туда, где на несколько верст простираются болота, откуда по ночам приходит сырость и куда по небу часто плывут облака. Стоит ли говорить, что Минхо в восторге? О, он просто восхищен. — Мы ищем что-то особое? Чан с улыбкой оборачивается. Он идет чуть впереди, но их руки надежно сцеплены между собой; уже около получаса они петляют по лесным тропам. Чем дальше, тем меньше вокруг становится лиственных деревьев, и скоро их окружают только величественные стройные сосны и слой высохшей хвои под ногами. — На самом деле, да, — наконец сдается Чан. — Я думаю, что тебе понравится. Мы совсем скоро придем. Минхо победно ухмыляется. — Мило, — произносит он тягуче и ласково щекочет мужа под подбородком. — Ты совсем не умеешь хранить тайны, если сам их и выдумываешь, да? Чан надувается и игриво щелкает зубами, делая вид, что собирается прикусить его пальцы, хотя на деле даже не старается. — Мне больше незачем хранить от тебя серьезные тайны, любовь моя, — воркует он слащавым голосом, зная, что Минхо тут же сморщит лицо в отвращении. Стоит ведьме так и сделать и отпрянуть от него, Чан возвращается к обычному тону. — Но позволь мне потешить себя и твое любопытство, хорошо? Вопрос остается без ответа, потому что внимание Минхо привлекает что-то яркое впереди. Он удивленно мычит, уставившись на сочно-зеленую дорожку из папоротника, выделяющуюся на пыльной, серой от пожухлых хвоинок почве. — Ведьмина тропа! Чан смеется, наблюдая, как лицо его мужа сменяет несколько выражений всего лишь за пару мгновений. — Даже спустя столько лет ты не перестаешь удивлять меня, — бормочет Минхо почти что оскорбленно. — Из нас двоих ведьма я, но тропу лес показывает тебе! Слыхано ли это?.. — Ведьма, муж ведьмы — разница небольшая, не правда ли? — фыркает Чан и тянется, чтобы обнять; Минхо уворачивается от его загребущих рук, путаясь ногами в побегах папоротника. — Но я, конечно, не стал сам идти по тропе. Это твой путь, и тебе идти по нему первому. Минхо косится на него с подозрением, но в конце концов миролюбиво протягивает ладонь. Чан радостно хватается за нее, и так, держась за руки, они медленным шагом продвигаются по разные стороны от тропы, оставляя низкие заросли папоротника между собой. Лес что-то умиротворенно ропочет им вслед; чем дальше в чащу, тем тише становится вокруг. Прошлогодняя хвоя сухо хрустит с каждым новым шагом. Этот сосновый бор чем-то напоминает лес вокруг их старой хижины, однако почва здесь песчаная, одно лиственное дерево едва встречается на сотню хвойных, и воздух тяжелее, теплее, мягче. Здесь намного больше холмов и ложбин, зеленеющих мхом. Всего в дне пути отсюда море, и иногда от влажности становится сложнее дышать. В определенное мгновение становится понятно, что они приближаются к чему-то: из узкой тропы папоротник разрастается в буйные заросли, а своим тонким нечеловеческим слухом Чан улавливает, что совсем близко журчит вода. Минхо расцепляет их руки и нетерпеливо ускоряет шаг. Впереди виднеется неясный просвет между деревьями, и стоит только Минхо добраться туда, как он замирает, ахая. Догнав его, Чан понимает, в чем дело. Перед ними простирается небольшое ущелье, по дну которого протекает тихая, едва подвижная речка. Справа узкий водопад соединяет реку в ущелье и ее начало на той высоте, где стоят Чан и Минхо. По обе стороны от водопада склон чуть более пологий, чем в других местах, и кажется удобным для спуска. Сосны подобрались совсем близко к обрыву, их корни нависают над водой длинными скрюченными пальцами, однако свет легко протискивается меж кронами и распадается в реке на сотни солнечных зайчиков. Зрелище завораживает и захватывает дух. Краем глаза наблюдая за своим мужем, Чан знает, о чем тот думает. Минхо легко подтверждает его догадки, переводя на него широко открытые сверкающие глаза. В них пляшут ведьмовские огни. — Крис. — Да, любовь моя? — Я знаю, как мы проведем полнолуние.

***

Босой ногой Минхо ступает в воду. Вокруг была бы кромешная тьма, если полная луна на небе не освещала бы все под собой так ярко. Вода все еще теплая после дневной жары. Шаг, шаг, еще шаг. Крупная речная галька приятно охлаждает ступни. Минхо прошел всю дорогу от дома до сюда обнаженным, и хотя лес старался подкладывать под его ноги мох и мягкую листву, вода все равно приносит облегчение. Чем дальше от берега-обрыва, тем глубже река. Минхо погружается в воду по пояс, довольно вздыхая и поводя руками по неподвижной прозрачной глади. Узкая лунная дорожка протягивается по всей длине ущелья, и ведьма входит в нее, сразу же ощущая, как сила искрится в его крови, а тело наполняется легкостью. Он медленно проходит ущелье до конца, где крутые склоны плавно вливаются в лесные холмы, и шествует весь путь обратно, чтобы зайти в водопад и позволить реке омыть его торс и волосы. — Спасибо, — Минхо благодарит лес шепотом, зная, что его все равно услышат. Лес отзывается нестройным гудением ветра в кронах и поскрипыванием старых сосен. Где-то далеко раздается тягучий волчий вой, и ему тут же вторят другие: кто-то ближе, кто-то еще дальше. Среди них Минхо безошибочно узнает голос своего волка и расслабленно улыбается. В конце концов, полнолуние — ночь не только ведьм, но и других иных существ. Это особенно чувствуется, когда рядом живет нечеловеческая община. Каждый из них сегодня по-своему наслаждается лунными дарами, и Минхо рад, что в это полнолуние Чан наконец-то решился присоединиться к своим собратьям по сущности и размять лапы. Ведьма выходит из-под водопада, когда чувствует, как пальцы на руках начинают смешно морщиться. Он осторожно опускается спиной на водную гладь и позволяет едва-едва заметному течению нести себя вдоль по ущелью; поверхность все равно кажется настолько неподвижной, что его не должно унести дальше двух своих же ростов, даже если остаться так до утра. Лунный свет окропляет его кожу серебристым сиянием, и Минхо, нежась, безмятежно прикрывает глаза. Проходит примерно вечность, прежде чем он слышит всплеск. Из-за того, что его уши погружены под воду, Минхо едва ли может слышать хоть что-то, что происходит на берегу. Он лениво открывает глаза, сперва видя только луну и звезды, поэтому приходится приподняться, чтобы посмотреть на долгожданного нарушителя спокойствия. — Чани, — мурлычет Минхо завлекающе. — Ты наконец-то пришел. Ведьма медленно встает на ноги, и вода льется с его волос, скатываясь в глаза. Он недовольно фыркает, встряхивая челкой, отчего Чан тихо смеется. — Я припозднился? Минхо несогласно мычит. — Нет. Думаю, в самое время. Ты повеселился? Чан расплывается в счастливой улыбке. — Очень, — кивает он часто и смущенно признается: — Мне этого не хватало. — Тогда я тоже рад. Теплые и пока еще сухие ладони Чана скользят Минхо на бока. Они прижимаются друг другу, Чан смешно шипит, когда вода попадает на его грудь. Он тоже очевидно раздетый, только что обратившийся в человека из своей волчьей ипостаси, отчего его кожа особенно разгоряченная и немного липкая от пота. Минхо легко оглаживает его плечи, скользит ниже, пересчитывая ребра, и слегка щекочет живот — мышцы чувствительно напрягаются под пальцами. Чан целует его нежно, неторопливо, мягко перебирает мокрые волосы — не самое приятное ощущение, но Минхо передергивает будто от удовольствия. — Поплаваем немного? — предлагает Чан, отстраняясь. Они наворачивают друг вокруг друга небольшие круги, иногда проплывая чуть дальше по течению или возвращаясь на прежнее место. Вода наконец начинает остывать, покоряясь ночной прохладе, и они то и дело жмутся друг к другу ближе, чтобы через время отпрянуть, плескаясь и хихикая как малые дети. Чан находит под водой забавную гальку — кругляшок с двумя ушами, похожий на кролика, как он уверяет. Минхо посмеивается над ним, но обещает забрать камешек с собой; они даже подплывают к берегу для того, чтобы оставить его на видном месте и позже забрать. Улегшись на воду и сцепив ладони, они долго-долго смотрят на небо, наслаждаясь лунным и звездным светом. Чан рассказывает, что людям нравится соединять звезды в созвездия, создавать им названия и истории, но Минхо только фыркает — понять небосвод неподвластно даже иным существам, что уж говорить о людях. Небо понемногу начинает светлеть. — Скоро рассвет, — шепчет Чан мужу на ухо, когда они усаживаются на камнях на мелководье — вернее, Чан устраивается на камнях, а Минхо устраивается на нем. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто заново родился, — лениво отзывается ведьма. Прохлада воды и горячее тело, прижавшееся к его спине, невольно навевают на него сонливость. — Всем доволен? — продолжает Чан, щекотно притираясь лицом к сгибу его шеи и несильно сжимая на ней зубы. Минхо так и не выяснил для себя до конца, раздражают его эти животные замашки или возбуждают. — Да-а, — выдыхает он с мягким мычанием и ниже сползает по груди мужа. — Сейчас я хочу только дождаться первых лучей солнца и чтобы ты отлюбил меня в нашей постели, когда мы вернемся домой. Чан мучительно стонет ему в кожу. — Ты не можешь говорить такие вещи, а потом заставлять меня ждать, — жалуется он. Минхо, обернувшись, чтобы взглянуть на него исподлобья, раздражающе воркует: — О-о, большого злого волка так легко раздразнить! — за это Чан укоризненно кусает его за нос. — Не испытывал бы ты большого злого волка при полной луне, — шепчет он, игриво опуская голос. — Не забывай, что теперь это и моя ночь тоже. Минхо чувствует, как от затылка по позвоночнику ползут мурашки. Это правда: чародеям достаточно солнечного света, чтобы преисполниться силы и могущества; оборотни же, напротив, одни из самых зависимых от луны созданий. Чан же, будучи теперь сочетанием и того, и другого, могущественен как никогда прежде. — Я играю по твоим правилам только потому, что люблю тебя, Лино, — тем временем продолжает Чан, цепляя зубами его ухо. — Но мой волк так не думает. Он считает, что ты наша добыча, дорогой. С трудом удерживаясь от того, чтобы прямо сейчас расплавиться в руках мужа, Минхо настойчиво выворачивается из его объятий. Взгляд Чана сквозит любопытством. — Прежде чем ты поймаешь меня и утащишь в свое логово, давай еще немного поплаваем, — предлагает ведьма, плавно соскальзывая с камней в речку. — Скоро лунный свет в воде совсем иссякнет. Чан согласно мычит, но еще какое-то время не двигается с места, из-под полуприкрытых век наблюдая за погрузившимся в воду Минхо. Его влажная гладкая кожа на спине тускло поблескивает. Легкое марево, похожее на туман, поднимается над рекой: значит, рассвет совсем близко. Ведьма тоже замечает это и торопливо ныряет последние несколько раз, подрагивая от холода, потому что за остаток ночи вода стала совсем ледяной; с мокрых волос юрко скатываются по шее и лицу прозрачные капли. Чан, наконец, присоединяется к мужу, чтобы поделиться теплом волчьего тела и не дать ему замерзнуть. Первые лучи солнца просачиваются сквозь частые стволы деревьев. Минхо, обхватив ладонями лицо Чана, соединяет их губы, и они неторопливо целуются, жмурясь от солнца. В вершинах сосен вдруг гулко завывает ветер. С веток с криками срываются птицы, беспорядочно кружась в воздухе; вода в речке вокруг них на мгновение пузырится, словно враз закипев, но остается такой же холодной. Чан тут же встревоженно прижимает Минхо к себе, так близко, как, казалось, больше уже невозможно, и его первый и единственный порыв — укрыть Минхо, защитить от чего бы то ни было любой ценой; но тот только сдавленно ахает, прижимая ко рту ладонь, и вдруг громко и радостно смеется. — Что?.. — бормочет Чан растерянно; в глазах мужа он замечает слезы, и это тревожит его еще сильнее. Но Минхо только переводит на него восторженный взгляд и неожиданно крепко целует. Над ними проносится по небу оглушительный раскат грома. Минхо снова смеется и едва ли не хлопает ладоши, судорожно вертя головой по сторонам. — Это ведьма выходит замуж, — выдыхает он, но Чану понятнее не становится. — Все это — потому что ведьма выходит замуж!.. Я выхожу замуж! Захлебываясь восторгом, Минхо поскальзывается и чуть не падает, но Чан успевает удержать его на ногах. Лес продолжает шуметь, хлопать крыльями, выть дикими зверями и скрежетать деревьями. Лес будто приветствует их и чествует как самых желанных друзей. Минхо, наконец, немного успокаивается, чтобы вновь прижаться к Чану и прошептать ему на ухо: — Мы думали, что лес проложил нам тропу сюда, потому что принял меня, но это не так. Он принял нас обоих, Чани, меня и тебя. Как мужей. Как одно целое. Лес подарил ему нечто большее, чем просто место, чтобы провести полнолуние. Лес подарил ему ведьмину свадьбу. — О!.. — хоть что-то начинает проясняться для Чана. Чародей не понаслышке знает, как ведьмам важно единение с природой в тех местах, где они обитают. То, что происходит с ними сейчас, выглядит и звучит как что-то очень значимое. — Поздравляю, любовь моя, — шепчет он искренне, оставляя поцелуи на чужих румяных щеках. — Это лучшее… это лучший подарок в моей жизни, — Минхо трогательно всхлипывает, и Чан тут же бросается утирать редкие слезинки, сорвавшиеся с его ресниц. — Я так счастлив, Крис. Это так невероятно. Чан продолжает ворковать над ним, но так же и не может упустить шанс немного поддразнить. — И какой же раз подряд мы с тобой женимся, а, Лино? — хмыкает он ласково. — Кажется, мы скоро собьемся со счета. Минхо, пытаясь хихикнуть, смешно хныкает. Чан прыскает вместо него. — Хочешь побыть здесь еще немного? — тем не менее заботливо спрашивает он. — М-м, нет, достаточно, — ведьма глубоко вздыхает несколько раз, пытаясь успокоиться. — В конце концов, за каждой свадьбой следует брачная ночь… Но я пока не вижу, чтобы ты втрахивал меня до беспамятства в нашу постель. Чан снова смеется. — Ты неисправим, — стонет он, а потом подхватывает взвизгнувшего Минхо на руки как самую настоящую невесту и ставит на ноги только на береге. — Я бы отнес тебя на руках, но думаю, что на четырех лапах будет быстрее. Минхо, все еще шмыгая, шлепает его по заднице. — Лучше бы тебе поторопиться, — жалуется он, обхватывая руками плечи — явно продрог, и Чан действительно спешит обернуться волком, чтобы Минхо тут же опустился на его теплую пушистую шкуру. Маленькие ладони ведьмы крепко вцепляются в волчью гриву. Оседлав зверя, Минхо пригибается к нему всем телом и нетерпеливо дергает ногами, будто пришпоривая. Волк утробно урчит и, повернув голову и быстро лизнув ладонь Минхо, срывается с места. Ветер уносит с собой чужие вскрики и возмущения. Обратный путь занимает считанные минуты. Брошенный на постель Минхо, обнаженный и раскрасневшийся, с волосами, разметавшимися по простыне, выглядит как маленькое развращенное божество. Чан нависает над ним диким зверем, готовый искусать и искусить своего мужа. Занавески на окнах дома задергиваются сами по себе, отгораживая их от всего мира. Потому что никто не может потревожить ведьму и его чародея.