Утро на Дону

Крикнешь — и, эхом ответив,

Катится слово в снега…

Грустно об умершем лете

Думают думу стога.

Гриценко А. И.

***

              - Куда же спрятать? - Дай подумаю...        Они лежали на сухой траве в бескрайнем поле. Комары, мотыльки и другие насекомые степи кружились в вальсе над травой. Багряно-красное солнце прощалось с днем, одаривая степь последними лучами. Опять вечером смогли удрать куда подальше.        Женя нашел по дороге камень и прихватил с собой, а на вопросительный взгляд Лёши ответил, мол, потом поймёшь. Как бы Лёша не допытывался, а ответа на интересующий вопрос не получал. Усевшись на траву, Женя достал из кармана маленький кусочек угля и вывел аккуратно на камушке «Л+Ж». Сделав дело, он его показал Лёше.        - Л+Ж...-произнес тот, разглядывая угольную надпись. - А что же равно? – и взглянул на Женю таким взглядом, будто тот упустил нечто важное. Он чуть замялся и ответил:        - Тут места для равно не хватит. Камень дюже мал.        - А если бы не был мал? - продолжал допрос Алексей. - Что бы написал после равно?        - Я бы написал,- последовал ответ с большой паузой. - Вместе навсегда бы.        - Так уж навсегда?        Дунайский прикусил губу. Выпалил, что навсегда, даже не подумав. Он не знал, что и ответить Лёше, ведь он прав... так уж навсегда они вместе? Пустая мечта, смутная надежда. Донской ответа и не ждал, он знал, что его и не последует. Тут даже не вопрос, а будто утверждение, факт, который не изменится. Оба поминали, что всегда им быть нельзя. А хотелось верить…        - Если бы,- проговорил Женя после долгого молчания. - Если бы мы были в другое время, то может быть...        - А что с камнем? - перевёл тему Лёша. - Ты его куда денешь? Не просто так сначала то прятал, то писал.        - Оставлю. Ну, выкидывать в реку не буду уж точно. Спрячем, а? На память. Представь, найдет потом его кто-нибудь из нас через время. - приблизился к Лёше и крепко обнял его, а после прошептал. - Пусть хучь что-то от этого времени останется, а, Лёш?        - Ежли прятать, то у ивы нельзя, - заметил Донской, отвечая на объятия. - Там все под ней лазают.        - И нужно дальше, чем наши дворы. И место такое, что легко найти. Знаешь, церковь стоит на холме?        -Ты в церкви что ли камень хочешь спрятать?        - Нет, близ неё можно. Ну кто будет копать у стены церкви?        - Не «кто», а мы и будем копать. - подметил Лёша и улыбнулся. На самом деле, идея Жени хорошая. Пусть хоть что-то останется на память об этом времени. И с этими мыслями поцеловал Женю в мягкую щёку. - Завтра пойдем и закопаем.       

***

       Женя проснулся очень рано. Небо было еще тёмно-синим. Он тихо оделся и постарался выйти из хаты как можно тише, чтобы никого не разбудить и не пришлось объяснятся, куда он так рано собрался. Тихонько пробежал по двору, вышел за ограду и направился к пристани, у которой он должен встретиться с Лёшей. Как только Женя аккуратно спустился с крутого склона к берегу, то сразу увидел, как несётся со всех ног Лёша. Дунайский хотел знаком ему показать, мол, остановись и иди тихо, но тот не ничего не увидел, продолжил бежать и кинулся обнимать Женю. И этот жест смягчил наставления Дунайского:        - Тише надо, а то услышат.        - Да не боись, спят все. – и взъерошил Жене волосы.        - Вот из-за таких, как ты, все и перестают спать.        Церковь была не близко к хутору, скорее на его конце. Приходилось идти вдоль берега, а после обходить окраинные дворы. Когда подходили к ней, то чуть начало светать. Начали выглядывать рыжеватые лучи солнца. Женя обернулся и приложил палец к губам:        - Тише будь!        - Да я молчу, молчу...а где копать будем?        - Надо со стороны, которую не видно. Вот за тем углом можно.        Долго откапывали сухую землю. Лёгкий ветерок едва колышет иссохшую траву. Если взглянуть за церковь, то можно уже увидеть пару сонных, рассеянных людей во дворах, значит, всё уже потихоньку просыпается. Всё быстрее продолжало светать, но они уже не замечали ничего вокруг себя. И не замечали, что люди отправляются в церковь на утреннюю молитву.        - Что ж я не додумался, - наконец выдохнул устало Женя. - Что надо воды набрать было! Землю б полили и копалось бы лучше.        - Эх ты. Первый раз так ошибаешься, что же такое?        - Ну тебя! - махнул рукой Женя, а Лёша гоготнул, за что его легонько ударили по затылку. Дело было наконец сделано, камень покоится в степной почве. - Как думаешь, не видно, что тут что-то закопали?        - Да не, вроде как было раньше. Не отличить,- ответил Лёша, придирчиво оглянув кусочек земли. Взглянул на Женю и стало ему тепло. Захотелось прижаться к нему и долго-долго расцеловывать красивое личико. Уж дюже хороший. Сделал шаг к нему.        - Вы, что!? - вылетело откуда-то из-за их спин. - Бесы окаянные, чего шастаете, а?        Женя ойкнул, а Лёша, подпрыгнув от испуга, повернулся и увидел женщину лет сорока. Массивная и довольно раздраженная она упёрла руки в боки, нахмурив брови и скривив рот.        - Тётя, вы чего ругаете? Ща уйдём. - отозвался Лёша.        : Ах ты разбойник! Пошёл вон. - и показала пальцем на Женю. - И дружка забирай. Ну-ну, а то и с вашими отцами погутарю.        - Нам что, нельзя уже и у церкви быть?        - Сзади? Нашли место, где у церкви гулять. А чего на церковь не залезли погулять? - Да какая ж разница, ну! Захотим – погуляем! Мы ничего не сделали.        - Лёша, - процедил Женя сквозь зубы, дёргая того за рукав. - Оставь её, пойдём лучше.        - Дюже распустились! - продолжала ругать женщина.        - Лё-ё-ёша...        - Да, пошли, пошли. - наконец послушал он совета и пробубнил себе под нос. - Ну и карга старая.        - Ну-ну, успокойся. Гутарить же ведь потом будет, что видела нас вместе, а твой отец...        - Да что отец?! - кинул Лёша. - Без отца знаю, как жить. Нехай она гутарит. - и пнул ногой землю, на что Женя тяжело выдохнул. Далее шли молча до пристани, а там разошлись.

***

Миновала половина осени. Резкие порывы ветра сносили с деревьев уже сухие листья. Когда-то они радовали глаз золотым цветом, а теперь медленно падают на печальный Дон. Чаще начали лить дожди, и все хуторяне топили чаще печи.        Лёша с Женей чаще сидели в своих хатах, помогая с хозяйством. Урожай в этом году получился хорошим. Начали заготавливать на зиму: варили компоты и варенья, квасили капусту. Но если выдавался не особо холодный денёк, то они оба прогуливались на дальнем берегу реки. Женя как-то собрал побольше листьев и вручил Донскому, и теперь букет стоит в вазочке на подоконнике. Листья уже совсем стали сухими и, казалось, если чуть-чуть один листочек сжать, то он весь превратится в пыль; но букетик Лёша всё равно не убирал.        Время шло, приближалась присяга. Родители Донского наконец вспомнили, что у них есть второй сын. Постоянно крутились вокруг него, повторяя раз за разом о долге и чести. В особенности отец не спускал взгляда с сына, наставляя и нагнетая. Такое внимание Лёшу раздражало. Ранее он был сам с собой наедине, а тут и минуты подумать о своём не может.        Подкрадывалась зима. Лёша виделся ещё реже с Женей. Дунайский сам был постоянно занят и с грустью отказывался от встреч. Лёша считал, что о него тоже родители не отстают. Тем более, если Женя даст присягу и своё отслужит, то и семейная репутация подправится. Но всё же Донской чувствовал, что что-то не так, Женя уж слишком погрустнел. Попытки разузнать причину оборачивались неудачей: Женя отвечал невнятно, то вообще отходил от темы. И Лёшу это тревожило.

***

       Зима подходила медленно, но наконец снег покрыл бескрайнюю степь. Хуторяне оделись в тулупы и шубы, начали порубку хвороста. Холод всё крепчал и улицы обезлюдели. Целыми днями грелись у тёплой печи.        Лёша уже как неделю не видел Женю. Наконец оделся потеплее и пошёл к тому на баз. Снег хрустел под валенками, мороз обжигал лицо, и Лёша чуть ускорился, чтобы быстрее добежать и согреться. Наконец показался двор Дунайских. Лёша перепрыгнул через забор и постучал в окошко. Долго никто не отвечал, но наконец показалась голова матери Жени.        - Лёша, ты что ли? – удивлённо спросила она.        - Здрастье, - улыбнулся своей привычной широкой улыбкой Лёша. – А Женька где?        - С отцом уехал в другой хутор. Он не сказал тебе?        - Нет, - произнёс Донской с ноткой грусти. – Нет, не говорил.        - Видать, забыл, - вздохнула мама Жени, уже чуть подрагивая от холода. – Заходи, чего на улице стоишь? Дюже холодно.        - Да мне не холодно, я пойду тогда.        - У тебя же зубы от холода стучат, я отсюдова слышу.        - Да не, я пойду.        - Ну, как хочешь.

***

Лёша слегка обижался на Женю за то, что тот уехал не ничего сказав. Потом обида отпустила, - «Ну, может спешили дюже, вот и позабыл». Жени долго не было, Лёша целыми днями был на базе и скучал. Иногда прибегал к дому Дунайского узнать приехал тот или нет, но ответ был отрицательным.        В середине декабря Лёша сидел на кухне и пил чай. Вся хата топилась печью и было слышно, как потрескивают сучья от огня. На улице кромешная тьма, её даже огни соседских окон не могут осветить. Букетик до сих пор стоит на подоконнике. Лёша застыл, прокручивая кучу мыслей в голове, и пялился на засохшие листы в вазочке. И вдруг стук в окошко. Донской вернулся в реальность, подошёл к окну и услышал из темноты знакомый голос:        - Лёша, выйди из хаты. – прошептал Женя. - Погутарить надо.        - Ага, я щас, - мигом накинул тулуп и как можно тише выбежал из хаты. Женя и моргнуть не успел, а его уже крепко обнимали и целовали. В ответ он тоже обнимал крепко Лёшу и старался быстро отвечать на расспросы, мол, где был, что делал, почему не сказал, когда вернулся. Оба стояли на морозе, но холода не чувствовали. Первым отстранился Женя и окинул Лёшу взглядом голубых глаз. Он хотел как-то заговорить, но не знал с чего начинать и пытался подыскать слова.        - Лёша, - выдавил тот с тяжестью в голосе. – Нам нужно прощаться.        Донской даже не сразу понял, что ему сейчас сказали. Радостная улыбка так и застыла на его лице, а во взгляде была надежда, что он просто ослышался, или что это такая шутка. Пусть это будет всё, что угодно, только не правдой.        - Это шутка такая? – наконец прервал он повисшую тишину. – Жень, ну так не смешно.        - Нет, Лёша. – вздохнул Женя. Сколько же горечи было в этой короткой фразе. Улыбка окончательно ушла с лица Донского, теперь он сам не знал, что и говорить. В нём смешалось всё: непонимание, обида, злость, отчаяние. Может он просто спит? Вот сейчас проснётся, а Женя у себя дома, и как день настанет, то они снова пойдут гулять, будут шутить, и Лёша услышит смех Жени, а не горечь в голосе. Но нет, он до сих пор стоит на морозе близ хаты, а перед ним Женя, хотя, кажется, он уже далеко.        - Почему? – голос Лёши дрожит.        - Отцу надо в другую станицу. Нам всем надо. – Дунайский поджал губы, взглянул Лёше в глаза, стараясь найти понимание, но там его не было. – Ты злишься на меня, Лёша? Злись на меня, злись. Оставить не могу их. Знаешь, что нам тут никто не рад, приходится так нам жить.        - Да какого чёрта ты слушаешь их? – отчаянно и зло прошептал Лёша. – Люди всегда гутарят, что попало! – он придвинулся к Жене и взял за руки. – Женя, родимый…давай уйдём. Кинем всё и уйдём.        - Помнишь, ты в поле сказал, мол, вместе ли мы навсегда. Я понял, что ты имел ввиду, и ты был прав. Куды нам с тобой?        - Мало, что я гутарил там. С глупости я сказал, Женя.        - Ничего не с глупости, так всё и есть. Лёша, я не могу. Что с мамой и сестрой будет? Опять пойдёт молва, и им ещё сложнее будет.        Они так и стояли в тишине. Лёша не отпускал уже ледяных от холода рук Жени. Как же он ненавидел всех вокруг. Из-за всех вокруг он остаётся один. Женя стоял, поджав губы. Знал ведь, что Лёша расстроится, что ему будет больно, и сколько не готовился к разговору, всё равно совладать с эмоциями не может. Сердце так и стонало.        - Прости меня, Лёша. - Не извиняйся.        - Обещаю, мы ещё увидимся, ладно? Я вернусь, Лёша, когда всё это закончится. – и крепко-крепко обнял его. Обнял в последний раз.        Темнота. Река печальна и тиха. Снег падает хлопьями, покрывая пустынный берег Дона. Огонёк света погас у соседей, вдалеке гавкнула собака, небо без единой звезды – весь хутор уже спит.       

***

Осень выдалась холоднее, чем раньше. Дожди лили как из ведра, резкие порывы ветра срывали листья с деревьев, и те почти в миг становились голыми. Грязь, слякоть и сырость – что может быть хуже этого? Все так и ждали хоть чуть-чуть солнца, хоть бы один лучик. Так это было необходимо, ведь природа ухудшала и так нагнетающую атмосферу войны.        Полк Д. находился близ города Н. В этот полк и определили Лёшу прямо при начале майских лагерей, которые были первыми казачьими лагерями в жизни Лёши. Два года пролетели как в тумане, незаметно. Сидел он в одном из правлений, где казаки пели то весёлые, то заунывные песни; гутарили то о нынешнем, то ворошили прошлое. Был холодный осенний вечер, за окном подступала темень. Лёша сидел вдали стола, иногда прислушиваясь к разговору, но, в основном, был в своих размышлениях.        Распахнулась дверь и влетел крупный казак, тот был лет тридцати, а то и больше. В руке у него была охапка писем. Видать, почта прибыла. Донскому не особо интересно, что там принесли, ведь ему уже давно никто не пишет. Бывает, мать вспомнит и черкнёт пару строчек, но это редкость.        Начали раздаваться письма, а за ними гогот и восклицания, все начали читать друг другу письма, видимо, с милыми и забавными содержаниями. Лёша глядел на всю эту ситуацию и перед ним внезапно выросла фигура казака с письмом.        - Донской Алексей? – поинтересовался тот, держа конверт в руке.        - Ну, я. – Последовал немного удивлённый ответ. – От кого?        - Да я коли б знал! Не подписано.        - Как? – выпалил Лёша. Мать всегда письма подписывает, а больше ему никто не отправляет их. В сердце закралась маленькая надежда. Может, он спустя год написал?        - Ну, что как? Вы уж извините, конечно, я…- он не успел договорить: Лёша забрал письмо и приблизил к свечке, судорожно открывая конверт.        - Я могу идти? Ответ-то писать…        - Да иди уже.        Бумага вообще не хотела поддаваться, а пальцы дрожали. Наконец глаза уловили пару листов и аккуратный почерк. Взгляд зацепился за подпись в конце последнего листа:

      «Женя Дунайский».

       Донской взял листы и конверт, и под удивленные взгляды сидевших в комнате, выбежал на улицу. Ещё не темно, можно прочесть. Он чуть отбежал от правления и повернул за угол. Там находился маленький лесок, где остановился Лёша и уже холодными пальцами начал перебирать листы, собираясь с мыслями. Как узнал, где он находится? А если знал ранее, то почему не писал. Вдох, выдох, начал читать.        «Дорогой Лёша. Прошло более года с моего последнего письма. После того, как началась война, я не знал, где ты находишься (Тебя ведь могли отправить куда угодно). Но давай по порядку, потому что в последних письмах о себе я умалчивал, но думаю, ты должен знать. Местами почерк плохой, писать мне сложно.        После переезда в станицу Г. я дал присягу и меня отправили в лагеря. Я ни с кем из своего лагеря не сошёлся. Всё, что их казалось и им было обыденным, мне казалось таким чужим. Мне было дюже тоскливо в том месте, целыми днями я скучал, и скучал по тебе. Я временами жалел, что не послушал тебя, ощущал груз вины. И всё же, семья меня держала. После лагерей родители посчитали меня достаточно взрослым и решили женить на Д. Абрамовой (Она была из казачьего дворянского рода, поэтому родители решили не упускать возможностей). Всё было согласовано с двух сторон без каких-либо проблем, и летом состоялась помолвка. Но она вдруг тяжело захворала. Лекари были дюже плохими, лечили чем попало. Я видел, как она мучилась от болезни, держалась из последних сил. Её болезнь не пощадила, и она скончалась в конце августа. Все носили траур, были печальны, а я не чувствовал ничего. Однако осенью глава семьи Ефимовых как-то неожиданно предложил сватать младшего сына и мою сестру, и, конечно, родители согласились.        Спустя год начали доходить сведения о восстаниях, которые ожесточались с каждым разом. Отец стал тревожен, постоянно о чём-то злобно гутарил с матерью. С известием о В. восстании отец сказал собираться, мол, уезжаем в Е. (это где-то на севере). Он предлагал бежать, надеясь вернутся к тому образу жизни, который был пятном для нас. Его и мама поддержала, а сестра под их давлением тоже согласилась. Всё было зря! Меня взяла злоба, я почувствовал себя использованным, Лёша. Мне всё так надоело, и я наотрез отказался ехать, на зло отцу сказал, что коли понадобится, так и сам пойду восстания разжигать, а с юга не уеду. За тот год я много в ком разочаровался, но только в тебя я ещё верил, и если бы я уехал, то я бы никогда не увидел тебя, не сдержал бы обещание. Закатили невиданный скандал, сначала обвиняли, потом уговаривали. Но пришло время мне самому принимать решения.        Я отправился к тебе в станицу Е. в наш Д. хутор. По пути мне было плохо, но не придал этому значения. Я как сразу приехал, то даже не отдохнул и не нашёл места переночевать, а сразу начал искать тебя. По рассказам местных понял, что ты отправился со своим полком в Н. Но мне нужно было знать конкретно, где ты, чтобы тогда же и поехать. И я рискнул спросить твоих родителей. Запыхавшийся и уставший я подбежал к двери и начал стучать в твою хату. Спустя время дверь отворили. Я начал расспрашивать твоего отца о тебе. По его глазам видно было, что тот мне не рад, и поначалу даже гутарить не хотеть со мной. Чего только не выдумал, а своего я всё же добился. Узнав правление, где находится твой полк, тут же готов был ехать. А потом сзади появилась какая-то черноволосая женщина (после оказалось, что это твоя мать) узнать, кто пришёл. Увидев меня, та нахмурилась, а после выпалила, что я дюже бледный и еле на ногах стою. Она что-то гутарить начала, а я ничего не слыхал: голос как из-под воды. Голова закружилась, и дальше была темнота.        Лекарь сказал: «Тиф». Думаю, ты знаешь, какая медицина в обычном хуторе. Точнее, её почти нет. Была бы хоть надежда, но, по словам лекаря, болезнь уже давно во мне и в остром виде. Сказал: «Или чудо, или протянете до октября». Мне и без его слов худо. Лекарства скверные, мне с каждым днём всё хуже, лихорадит. И всё же надеюсь, что выдержу. Лёша, ты только не кидайся ко мне. Приедешь, как только сможешь, ладно? Я всё равно никуда больше не уеду. Всё пройдёт, мы увидимся, и тогда я больше не уйду, никогда не уйду.       

Женя Дунайский. 20 сентября.»

      

***

       Небо полностью заволокло тёмными тучами. Грянул гром и начал моросить дождик. Через пару минут хлынет ливень. Донского это не волновало. Тот стоял, глядя на камень и перечитывая надпись, которая уже крепко засела в памяти.       

Л + Ж Л+Ж Л+Ж Л+Ж Л+Ж…

       Алексей оглянулся в ту сторону, где того должны были ожидать, но рядовые, видимо, убежали искать укрытия. Ну, и ладно, так даже лучше. Теперь уж точно некуда спешить. Хлынул ливень, несколько раз прогремел гром, молния вспорола небо за горизонтом. Как же сильно стонет сердце…Донской оглядел заново церковь, та была такой же мрачной и печальной. Взглянул назад, вдалеке виднелся Дон. Беспокойно тот метался под напористым ветром и дождём. Вздохнув, Алексей стиснул камень и направился к спуску с холма. Осколок памяти не должен находиться где-то вдали хутора, закопанным под заброшенной церковь.        Этот осколок будет там, где спит Женя.       

Травой зарастают могилы, — давностью зарастает боль.

М.А. Шолохов.