Утро на Дону

Камыш тихонько всколыхнётся

Под летним лёгким ветерком.

Ковыль изящно пронесётся,

Покроя степь будто крылом.

И теплота донских ночей

Уйдёт, когда настигнут грозы.

И красота лазоревых полей

Закончится, когда вздохнут морозы.

Авторские стихи.

***

       Он разгребал развалины у церкви, пытаясь уловить взглядом нужный клочок земли. Всё так заросло, что ориентироваться сложно. Наконец последний камень был отброшен в сторону; Алексей начал голыми руками копать землю. Тяжелое дело, ибо почва в степи довольно сухая из-за климата. Если бы сейчас пасмурные тучи смиловались и дали дождь, то стало бы намного проще; но те только угрюмо висели в небе. Спустя время пальцы всё же задели камень. Был виден лишь выпирающий кусочек, и Алексей с надеждой в сердце начал его быстрее откапывать, пытаясь высвободить из объятий иссохшей земли.        И вот, Донской держит камень в руке, тяжело дыша; рассматривает его, будто видит впервые. И даже надпись «Л+Ж» не стёрлась за всё то время, что камень был закопан.

***

       Казалось, ещё чуть-чуть и хутор бы расплавился от жары, которая стояла последние две недели; но всё же чуть прохладный денёк навестил жителей, давая вздохнуть полной грудью свежий воздух. Алексей, уже юноша возраста двадцати лет, бежит сломя голову. Никого не видит вокруг себя и случайно задевает какого-то казака, а после слышит позади громкие ругательства о нынешней бестолковой молодёжи.        Под ивой Женя с Лёшей уже давно не встречаются. Отец Донского всё же поймал: местные мальчишки заметили, а после разнесли слух. Наказание последовало сразу, чего Лёша не ожидал. Думалось, отец уже забыл свой давний наказ, а семья Жени уже давно укрепилась поблизости; но всё лишь была детская наивность – отец от взглядов своих не ушёл.        Его не просто заперли в хате, как это бывало, а отправили в соседний хутор Т., к дяде, и уже там заперли на целый год. И главное, заперли не только с дядей, а ещё подставили учителей. Целый год пыток. Алёша возненавидел учиться, и, казалось, хуже этого быть не может ничего на свете белом.        Тогда же дядя и всунул шашку племяннику в руку со словами. - «Довольно дурью маяться, тебе казаком ещё быть. Гляди, служить будешь. Теперича не уйдёшь».        И от службы действительно не уйдёшь. Хоть переломай всё, а честь семьи да казацкий долг нести надо. При этом, Алексей службы не боялся. Надеялся, что с Женей попадут в один взвод, ну хоть бы в полк. А по рассказам местных казаков, или рассказов от Степана, который уже давно служил, ничего страшного в армии и нет. Говорили, что там даже легче живётся, чем дома. Все, мол, ничего не делают: в карты играют, разгуливают. Вот и хорошо, что ничего страшного там нет - это главное.        После случая с домашним арестом у дяди, к иве оба даже не приближались; вокруг неё крутились сверстники, готовые разболтать всем, что видят и что слышат. И к дяде опять уж точно ехать не хотелось... Чаще убегали далеко в поле, на какой-нибудь дальний луг, или же перебирались на другой берег реки. Оба без друг друга ну никак не могли. Хотелось всё друг другу рассказать, всё узнать, помечтать, пока есть возможность, ведь служба как-никак через два года. Попасть в один полк, в один взвод - та ещё мечта: распределяли после медицинского осмотра, а Лёша с Женей вряд ли одних характеристик. Оба осознавали, понимали, но всё равно надеялись. Коли не попадут, хоть по возвращении в хутор будут видеться.        Женька был неотступно в мыслях Лёши. Ему было тепло и приятно, когда голубые глаза глядели на него. Новое, заполнявшее его чувство не пугало. Казалось, Женя - солнце, одно единственное на этом свете, которое понимает, которое не осудит, и которому Лёша небезразличен.        На глаза попался белоснежный дом, окруженный деревянною оградой, вокруг которой бегали и кудахтали куры.        - Женька! - крикнул Алексей, перепрыгнув через ограду. - Женька!        Из окна показалась светлая макушка:        - Чего раскричался?        - Что в хате сидишь? Пошли на другую сторону Дона.        - Дай сестре помогу, потом и выйду.        Донской демонстративно закатил глаза. Вот пока же все дела не сделает - не выйдет.        - Можно хучь зайти? Пустишь?        - Ну, заходи.        Семья Дунайского Лёшу жаловала, не обращая внимания на взгляды семьи Донских к ним. Они Лёшу никак не винили. Наоборот, они были очень рады, что у их сына появился друг. Мама Жени при знакомстве с Лёшей трепетала, угощала всем, и много-много его расспрашивала об интересах, занятиях, даже о любимых блинах. Женщина была добрейшая. Отца Жени Донской видел редко; часто он пропадал дома, а на вопросы Лёши, мол, куда тот уходит, следовал один и тот же ответ. – «Да так, по работе», и тему сразу переводили. А так, в общем, желанным гостем был Алексей в этом доме.        - Здрастье, дядь Лёша. – поздоровалась с ним младшая сестра Жени Наташа. Та была младше брата на шесть лет.        - Да какой я ить дядя? Лёша просто, Лёша.        - Ты уж извини,- начал Женя. - Тут дел куча, а ты знаешь, что...        - Что пока не сделаешь - никуда не пойдёшь. Давай хучь помогу.        Он и договорить не успел, а в ответ ему кинули метлу со словами:        - А я знал, что ты предложишь. Давай, помогай. Сам по дому ничего не делаешь, так тут поделай. - Ну тебя к тетери-ятери. Дома Степан есть - Степан всё сделает.        -А ты что ж?        - А я для красоты.        - Ой, загутарил, красавец. Дашуля, - обратился брат к сестре. - Хочешь за красавца такого выйти?        - Женилка у него не выросла. А для меня старый дюже.        - Да не старый я. Всего двадцать лет, а уже хоронят.        - Смотри какая растёт, бойкая, - засмеялся Женя.        - Уж явно не в тебя,- добавил Лёша с широкой улыбкой. Его лишь привычным жестом толкнули в бок. – Я подметаю, подметаю.

***

       Неделю спустя Алексей сидел за семейным столом. На улице стояла непроглядная темень, которую освещали огоньки в окнах соседей. Пили чай. Отец со Степаном обсуждали службу нынешнюю, мать сплетничала с Юлией. Задумчив был Алексей, но из размышлений выдернуло его упомянутое имя.        - ...Алексей, да? - донеслось со стороны отца.        - Чего, батя?        - По стопам Степана пойдёшь, говорю. Года два и в армию. Там, видать, образумишься, говорю. - глотнул квасу. - А там и женим.        - Ага. – последовал сухой ответ, и Лёша отвернулся к окну.        - Слыхал, - продолжил тот, обращаясь снова к Степану. - Как сыч орёт близ церкви? Так и завывает, паразит.        - Худому быть,- охнула мать.        - Видать, войне быть...- выдохнул отец.        - Авось не война, так болезнь какая будет, или урожай плохой! Запастись надо бы. Ох, милостивый...        Алексей в приметы не верил. Мало что там птица закричала, нехай кричит. Допил чай и пошёл спать. Завтра новый день, и нечего омрачать его какой-то птицей, какими-то суевериями.

***

       С каждым днём привязанность к Жене росла. Всё уже готов бросить Донской, лишь хоть повидать один раз в день. И если бы проклятого отцовского запрета не было, то всё было бы куда легче. А так нужно скрываться, лишь бы кто не увидел. Его пугало, что запрут, увезут к дяде, ведь тогда и Женю нельзя видеть, скука смертная и одиночество настигнут. Долгая разлука станет ему уже мукой. И как бы на глаза никому не попасться. Всё, что видят, то гутарют вокруг. Слухи за день разлетаются, как мошки над камышами.        У самого Дунайского и мыслей без Лёши не было. Пойти косить поле, но Лёшу позвать. На Дон воды пойти набрать, но в то же время, что ходит набирать Лёша, домой пригласить, ну хоть просто на чай. Привыкли они сильно. И так день за днём летело время, как коршун пролетает над степью, а оба каждый день летели друг к другу.               Пришло время хуторским делить луг на покос. Всем доставались разные участки земли. Донским досталась земля с травой не особо хорошей, но таков оказался делёж, ничего не сделаешь.        - Когда косить? - спросил Алексей отца.        - Через дня два пойдём.        - Управимся одни?        - Может, Ивановых покликаем.        На покос собирались все и даже ночевали прямо на лугу. Донские на покос выехали поздно, когда уже прибыла почти половина хутора. Жаркий был день. Взяли косы, и Донской пошёл, уминая траву. Оставался за ним травяной колыхающийся след. Глазами он искал Женю. - «Может участок достался рядом с нами?». Нет, не видать. Глянул назад: отец со Степаном косят, отвернувшись к нему спиной; мать с Юлией варят кашу да смеются. На минутку всего убежит, никто не заметит. Положил косу и тихонько побежал на поиски.        - Чего на чужом участке шатаешься! - крикнула ему какая-то грузная женщина. Лёша лишь цыкнул и побежал дальше. Долго он так бегал, уж точно более пяти минут, и, наконец, увидел вдалеке того, кого искал. Подбежал и положил руку на плечо. Женя аж подпрыгнул.        - Не пужайся , это я.        - Ты так больше не делай! Чуть сердца не лишился.        - Не лишишься. Это я лишусь его, когда батя меня хватится, - отдышался от бега. - Как повечеряешь, иди вот туда, где лесок начинается. Не забудь. Я тебе такое расскажу! - В ответ последовал кивок, мол, приду.        - Алексей! Где чёрт носит тебя!? - закричало издалека.        - Хватились уже. Ну, я побежал.        Вернувшись на участок, пришлось врать, что почудилось, будто в траве заяц и больно хотелось его поймать.        - Брешешь! - пробурчал отец. - По бельтюкам вижу. У, разбойник! Поди коси. И с участка ни шагу. Уразумил?        - Ага. Ни шагу, батя.

***

Смеркалось, когда бросили косить. Повечеряли. По чёрному бескрайнему небу шёл яркий месяц. Над огнем кружили бабочки и мотыльки. В воздухе стоял медовый запах прижжённой листвы. Хуторяне да сверчки пели песни.        В полночь Алексей, крадучись, дошел до нужного места. Жени не было. - «Задерживается». Хотя задержка оказалась довольно долгой. Стоял Лёша в кромешной тьме, слушая сверчков и отгоняя ненасытных комаров; По степи пробежался прохладный ветерок, всколыхнув ковыль. Донской уже хотел идти обратно. Что-то легонько коснулось плеча…        - С ума сошёл! - Зло прошептал он, резко обернувшись и увидя Женю.        - За то, что испужал меня в поле.        - Тю, это днём было. Ночью-то дело другое. Сердца чуть не лишился...        - Не лишился же.        Оба легли на траву и начали рассматривать небо, на котором зыбились звёзды. Поговорили о том, что видали сегодня. И пусть это самое банальное, что можно было увидеть, но оба умели рассказывать так, будто слышишь об этом в первый раз. Сверчки уже чуть успокоились, и было слышно дыхание друг друга, каждый шорох, даже стук сердца. Лёша запел шёпотом:

Я умоюсь черничным рассветом,

Что Предтечей - небес синевы

И напьюсь свежим запахом ветра

Вместе с духом цветов полевых.

       - Тебе же такое не нравится, - заметил Дунайский.        - Кто сказал? Может уже нравится.        - Она же невесёлая.        - Ну и пусть невесёлая. Что дальше в песне поётся? Спой, Женя. И снова Алёша слышит прекрасный голос:

От волненья сердечко застонет,

Увидав, как на зорьке святой,

Ходят огненно-рыжие кони

В табуне друг за дружкой гуртом.

       Лёша про себя улыбнулся. Редко услышишь пение Жени, он с возрастом начал переставать много петь. Воспоминания нахлынули волной.        - Красиво поёшь. – похвалил он того шёпотом.        На это Женя лишь раскраснелся, не зная, что ответить. Его голос никто ни разу не хвалил. А тут вдруг - «Красиво поёшь». Да ещё и от Донского, который, кстати, пристально смотрел на него, и наконец спросил:        - Чего ты сияешь?        - ...я?        - Нет, камыш. Ты, конечно. Как лазоревый цветок загорелся.        - Дюже хвалишь меня. - ответил тот, помолчав. - И почему лазоревый цветок? Я на ковыль больше похож.        - Какая ты ковыль! Ежли ты ковыль, то я камыш.        - Чего гутаришь? Ты бы мог быть любым полевым цветком.        - Почему полевым?        - Я других цветов и не видал...        Замолчали. Жалко, что ночь не вечно длится. Пролетел ветерок, всколыхнув рядом ковыль и типчак. И так тихо, так хорошо. Не хочется думать о будущем, о прошлом. Хочется остаться в этом «настоящем» навсегда. Почему время двигается? Почему мы родились именно в это время, в этом месте? Женя дотронулся до руки Лёши, сжал её: тёплая и грубая была у него рука, но такая родная...Так летели минуты, а после Лёша тихо прошептал:        - Жень, ты можешь рассердиться на меня?        Долгое молчание.        - Нет, не могу, - выдохнул тот. - Как же мне злиться на тебя?        Опять молчание. Сверчки вдруг замолкли. Стук сердца отдавался в ушах.        - Тогда не серчай на меня... - и с этими словами Лёша быстро приблизился к лицу Жени, поцеловал в уголок губ и отстранился, глядя в небесные глаза. - ... Серчаешь?        В глазах Дунайского точно не было злости, даже удивления. В них была видна только печаль. Лёше стало не по себе от грустного взгляда. Что, если он причинил боль Жене?        - Жень, ты прости меня. Оно само как-то... - Его перебил тихий шепот. - Убьют нас, Лёшенка за такое, ежли узнают, - и притянул того к себе. Поначалу медленно прикоснулся к губам, будто боясь того, что его оттолкнут, но Донской, закрыв глаза, лишь сильнее прильнул. Лёша целовал напористо розовые, мягкие губы. Иногда покусывая нижнюю губу, Женя отвечал, зарывшись тонкими пальцами в кудрявые волосы, путая их. Донской обнимал того за талию, прижимая к себе всё сильнее. Было, что отстранялись друг от друга, беспорядочно целуя в щёки, лоб, глаза. Лёша выдыхал ласкательные слова, от которых Женя ещё сильнее краснел. Сердце бешено билось, и, было ощущение, что сейчас оно выпрыгнет из груди, кружилась голова. Хотелось быть ещё ближе, чтобы уйти полностью из мира, чтобы никого больше кроме них не было. Было ощущение, будто они знают друг друга сто лет, и сто лет готовы провести снова, каждый раз, сколько потребуется, сколько получится. Хотелось забыться, остановить время в этом моменте. Жалко, что ночь не вечно длится. Рассвет скоро.