kensington

Быть смелым — значит быть дураком. Старая добрая истина. После душа Милли Алкок быстро надевает обычное белье: ни нормального кружева тебе, никакого дорогущего шелка. Простой фиолетовый стандартный комплект. Мама подарила. Ну а что? Ткань не прозрачная, она вся в цветочный мультяшный орнамент. В таком только лежать дома под одеялом и пить кофе. В свет не соваться, на свиданки не ходить. Обычный хлопок. Вот так вот. Такое бывает. Случается, знаете ли. Она запросто влезает в большие оверзайзные синие джинсы и тонкую черную кофточку без единого, блять, выреза. Чтобы перестраховаться. Ага. Потом льет легкие духи один раз на шею и волосы, растирает между запястьями. Матовая помада. Красивый оттенок. Стрелки не красит, ресницы тоже — если будет жарко, оно все черным цветом сойдет ей на щеки. Проходили уже. Знаем. Не вариант. Но челку оставляет взлохмаченную, белую-белую. Так и стоит на месте с этими вот маникюрными ножницами в руках — резать, ну или не резать. Выбор очевиден. Она отрезает буквально три сантиметра и закрывает рот ладошкой в этом вот полнейшем шоке. Выходит неровно. Криво. По-детски. Понимаем. Да похуй. Ладно. Эмили сидит на диване с ложкой от мороженого в руках и наблюдает. Она не говорит ни слова. Ее телефон под боком пищит от смс-ок. За окном кружится снег. Очередной четверг. Время навернуться на тротуаре, подскользнувшись на снегу. Ботинки же воду пропускают. — Я буду утром, наверное, — Алкок чудовищно ловко заправляет кофту в свои штаны, а потом смотрит на свое изображение: на ногах спортивные носки в черную полоску. Как у Мэтта. Почти. Ей все нравится. — Ключ свой возьму, сама тебя открою. Можешь спать хоть до двенадцати часов. Факты. Дружба в лучших проявлениях. Гордимся! — Ага, — Эмили кивает, а потом опять облизывает ложку; она смотрит на свою подругу так, будто в жизни не видела ничего подобного; она находится где-то между ступором и полным интересом. Невероятно. Фантастически. — Собираешься куда? К Мэтту, как я понимаю? А? Да. Ну, да. Очевидно же. Все уже прохавали, ну и поняли. Фабиан даже попытался позвонить. Хотел что-то сказать, наверное. Драмы свои хотел позакидывать. Французского пафоса своего взять и напустить. Все равно, в принципе. Что касается ее собственной встречи… Милли прикусывает губы. Телом проносится вспышка волнения. Мэтт настойчивой мыслью «крутится» в голове и в животе. Стягивает нервы в один тугой клубок. Господи. Когда уже отпустит? — Мы решили поговорить. Вроде как. Наконец-то, — она обычно пожимает плечами, будто ничего особенного не происходит, а руками приглаживает волосы. Становится чуть лучше. Становится хорошо. И совершенно нелепо одновременно. Такое бывает. Случается. Проза жизни, ну и что-то там еще. — Ого. И как ты себя чувствуешь? Какие мысли по этому поводу? Хочешь с ним начать эти вот отношения? По-правде? Или же это просто романчик? Сериальный такой, ну, с этим вот голливудским отливом? Поэтично, вау. И громко сказано. Ха. Без малейшего понятия, если честно. Без единого. Это же странно? Ну, вскоре все станет понятным. Вроде-как. Правда? Время быть малышкой Рейнирой, время взять и переиграть Деймона по полной. Время быть огненным Драконом. Королевская Гавань, походу, готовила бы пир по этому поводу. Они бы все купили вино и тупо приготовили лимонные пироги на стол. Красота. Короче. К делу. — Мы заключили сделку. Точнее не сделку. Похер. Нужно попробовать один вариант. Ну знаешь, если получится. Я бы хотела, чтобы все получилось. Скрестим пальцы. Аминь. — И что она в себя включает, эта вот сделка? — Эмили кидает ложку на стол. Она просто обнимает себя за колени, затаив дыхание. Они не прерывают зрительного контакта. — Если ты можешь мне рассказать. Если могу я у тебя это спрашивать. Могу? Конечно, можешь. Пф-ф. Такое еще и спрашиваешь. Не смеши. — Сперва разговор, потом секс, — Факты; Милли поворачивается к подруге и тупо опускает руки себе на джинсовые карманы; выглядит это, будто она на показе итальянского бренда. — Если будет секс, конечно же. Я еще не уверена. По правде, мне немного страшно. Перед сексом даже больше, чем перед разговором. Такое бывает? Что же… ничего. Все будет нормально. Почти так, как Мэтт недавно рассказывал тебе о том, как нужно пить джин. На третий глоток станет сносно. Станет великолепно. Милли все еще не уверена. Зато судьба уверена. Она спланировала все детали. Не получится убежать. Не получится выйти живой из огня. После такого только между ног будет ныть, а тело будет на каком-то седьмом небе от счастья. Ну-ну. — И ты собралась так к нему идти? — Кэри простым жестом обводит Милли, а потом улыбается ей: открыто и долго. — Словно ты идешь за кофе? Или же едешь в аэропорт? Не хотелось принарядиться? Смех. — Понимаешь, так я чувствую себя собой, а не разодетой «лучшей версией себя». Если будем голые в итоге, то вещи не сыграют никакого значения. Они же не играют роли. Никакой. По сути. Правда. Правда. Ебейшая правда. — Да, тут есть смысл, детка. Что насчет ваших профессиональных отношений? Как быть с ними после… ну знаешь. Ну знаешь. Не знаешь, оказывается. Нихуя не знаешь. — Это будет обговорено тоже. Я знаю, какие могут быть последствия. Возможно, я даже к ним готова. На процентов семьдесят. Умница. Если бы только это была вся правда. — Надеюсь, ты еще больше не запутаешься. Хочу, чтобы у тебя было все хорошо. — Все возможно, Эмили. — Но с этими вашими договоренностями, боже, — Она закатывает глаза, вдруг заливаясь хохотом по самое горло. — Кто вообще так четко планирует секс в наши годы? Вы купили себе какую-то электронную программу, чтобы как-то это отслеживать? В Аппсторе она есть? Милли громко прыскает. Она забавно натягивает капюшон на голову, закручивая завязки. — Было бы хуже, если бы это случилось… ну знаешь, спонтанно. Неожиданно. Потому что так я хоть немного чувствую контроль. Ну, или какую-то иллюзию контроля. — Подожди… пока он снимет свои боксеры. — Эмили! Они все еще смеются. Щеки Милли невольно заливаются краской. Она вся превращается в это вот смущение. — Ладно-ладно, удачи! Тебе она не помешает. Оторвись там на полную! — Спасибо, дорогая. Они крепко обнимаются на целых пять минут. Потом они прощаются. Милли закрывает входную дверь своим ключом. 1. На тротуарах она не подает. Ботинки ее не подводят. В Лондоне все в полнейшем ахуе — замерли, затаили дыхание, остановились, перестали существовать. Еще чего. И вообще — Милли легко добирается в район «Илинг», даже раньше времени. Приезжает на целых пятнадцать минут до. Таксист пузатый дядька, вроде как, абсолютно нормальный, заговаривает ее шуточками и новогодними историями. Включает Дэвида Боуи. Спрашивает, собственно, — почему она, такая красивая, не направляется прямиком в Сохо, там сейчас до смерти сумасшедшая тусовка, просто невъебенно-охуенная тусовка, девочка, собираются одни звезды. Сообщает, что он со всей своей семьей ждет второй сезон Дома Дракона. Сказка — сказкой. Милли на фоне такой рандомной энергетики — успокаивается. Приезжает. Теперь на месте. Выходит из машины. Хлопает дверью. Поднимается по лестнице в квартиру. Неуверенно заносит кулачок над Мэттовой дверью и… стоит себе, как статуя. Вау. Одна одинешенька. Приколы. Проходит блядская минута. Две. Три. Дверь перед ее лицом открывается настежь и появляется настоящий Мэтт — спокойный, чистый и вымытый, будто почувствовал ее, будто все время ждал, как верный пес. Ничего себе. Он быстро окидывает ее взглядом с головы до ног. Рассматривает. Запоминает. Ну и: — Привет, — говорит буквально с порога, низким голосом говорит, а потом аккуратно (за секунду) затаскивает девушку внутрь своей квартиры, невесомо цепляясь пальцами в ее предплечье. Не хочет холод пускать, похоже. Хер знает, что у него на уме. — Как ты? Нормально доехала? М-м. Ну окей. — Хэй, — просто отзывается Милли, робко снимает курточку и безобразно импульсивно бросает ее на пол. В лицо ему не смотрит. Под ноги себе только. — Э-э, да, все нормально. Все настолько заебись, разве не видишь? Присмотрись. Мэтт молча поднимает ее куртку, а потом вешает на крючок. Сцен не устраивает. Все это — нормально. Для них это нормально. Вроде-как. Да? — Ну же, проходи. — Он немного отстраняется, отходит в сторону; движения его обычные, не дёрганные, хорошие. — Ты не замерзла? — Нет. Не замерзла. — Хорошо. Хорошо. Хорошо-о-о-о. Божечки. Милли проходит в его большую и светлую гостиную. Она останавливается, обнимая себя руками. Механика на уровне спинного мозга. Почему бы и нет. Она чувствует себя такой маленькой, но не уставшей, не напуганной. — Так что, может чего-то выпьем? — Говорит, все еще не смотрит ему в лицо, только носки свои рассматривает. Как интересно, ага. Шевелит большими пальцами, по-дурацки немного так, совершенно по-детски. — Нужно разбавить напряжение. — Ты напряжена? Алло, это же очевидно. — Да. — Хорошо. Он привычно и профессионально скрывается в своей кухни. Слышно только, как лязгает что-то на фоне. Слышно, как он громко достает стаканчики, как открывает бутылку джина, вероятно. Милли не сдвигается со своего места. Мэтт появляется за пару минут — на нем обычные серые штаны и белая футболка. Он весь пахнет по-домашнему. Он пахнет горьким сожженным кофе и отголосками своего дорогого парфюма. Класс. Любимое. — Мне снятся сны, знаешь, — Алкок наконец-то сдвигается со своего места, она садится в большое бордовое кресло, закидывая ногу на ногу. — Постоянно. Такие далекие, но такие разноцветные, живые. Объемные. Время обсудить подсознание, ага. — И о чем же они? — Драконы. Пещеры, рыцари, пустяки. Я там, наверное, как эта вот Рейнира летом. Очень жарко, мое платье липнет к телу. Волосы все в полевых цветах. Красиво. Ага. Заливай-заливай. И продолжай так не структурировано говорить. Мэтт внимательно слушает. Он оказывается на диване напротив — четкая линия, прямая линия, он делает большой глоток джина, губы его становятся мокрые, он вообще даже не морщится. — И что ты делаешь в этих снах? Расскажи. — Встречаюсь с мужчиной. В каких-то горах. На скалах. Правда… я без понятия, кто он, но- Ложь. Так просто. Опять. Конечно же, она знает кто это. Она узнала бы его даже из закрытыми глазами. Даже посмертно. Этого мужчину. Такое никогда не забывается, это просто невозможно. — И что вы там делаете? Милли хмыкает. Она рассказывает: — Он приходит ко мне на закате. У него крепкие плечи, сильные руки. Лица его не вижу. Сообщает, что мне нужно наконец-то проснуться. Открыть глаза. И- Как тогда, перед тем, как пришел Пэдди Консидайн. Чертовы видения. — Хочет поговорить с тобой? — Мэтт вдруг наклоняется через стол, передает ей другой прозрачный стакан. Телепатия хватается за другую телепатию. — Тогда давай поговорим. Спроектировал на себя. Не дурак. Совсем нет. — Давай. Они прямо сейчас встречаются глазами. Милли смотрит на Мэтта в упор. Не отводит свой взгляд. Он весь (ведь) обычный. Самый обычный англичанин на целом белом свете. Актер. Дурак. Сердца разбивает. Стандартный. (Нет). С хорошим телом, ага, ну и с хорошей этой улыбкой. Ничего не значащий. (Значащий буквально все). Он не знает, что это такое. Нет-нет. Когда ноет внутри груди так, что хочется боль эту взять и выковырять, вынуть руками, по-быстрому так, похоронить заживо, ну и забыть. Забыть. Забыть. Забыть. Пожалуйста. Мэтт с таким никогда не сталкивался, не-а. Попросту не рождался. Он не чувствует боли. Не-а. Ничего такого. Пф-ф. Какая иллюзия, вау. Милли влюблена по самые уши. Самое обидное, что она даже не помнит, где это чувство впервые в ней появилось, откликнулось в ней. В дорогом ресторане по середине Рима, где они всем кастом ужинали, кидаясь в друг друга едой? После читки первого сценария? Или в кофейне грязного Нью-Йорка, когда было так холодно, что Мэтт буквально заставил Милли надеть его шапку и перчатки? Хм. Ну или в бельгийском кафе с белыми скатертями и ходящими по струночке официантами? У Эммы Дарси на кухне, когда они пили вино до потери сознания, ну и курили украдкой от нее же самой сигарету на балконе, а Фабиан до смерти убитый рассказывал им о своих драмах? Ну или в заметках, где Милли писала тыщу этих вот слов без остановки про своего напарника, сидя в самолете? Или у психолога на приеме, где два часа (боже-боже) на диване она рассказывала, почему Мэтт Смит, который ей в отцы годится, в ней так сильно болит и никак не заживает? Или на свидании с очередным зайчиком в Милане? В трейлере, надевая одежду Рейниры? В разговоре со своей мамой по телефону, просящей передать ему привет? Милли не помнит, когда именно Мэтт стал для нее — всем. Она хотела бы этот день как-то вычислить, тупо зафиксировать. Не за тем, чтобы отмечать его. А за тем, чтобы наконец-то признать — она может любить. Так сильно. Так глубоко. Так серьезно, что аж приходится путаться. Мэтт, скорее всего, не верит в такое, но Милли знает, что он точно это чувствует. — И- Блять. Руки дрожат. Предатели маленькие. Девушка (вдруг) проливает на себя целый стакан гребаного джина. Ожидаемо. Он ужасно быстро попадает ей на черную кофту и на джинсовые штаны. Становится мокро. Милли на автомате закатывает глаза. Мэтт пропускает яркую улыбку. Традиции — к традициям. Что может быть лучше? — Ничего нового, Милли. Абсолютно. Смейся-смейся. Насмеешься на всю жизнь вперед. — Отстань. Смех. — Я не буду с тобой говорить, пока не высохну, — Милли громко вздыхает, опуская стакан на столик. Она поднимается, осматривая себя. Мда. — Боже, я так переволновалась перед приходом сюда, что теперь… бля- Не могу нормально функционировать. Делаю херню. Непонятно вообще чем занимаюсь. — Все нормально. Давай я дам тебе свою футболку? О-о. Нет. Только не это. Это же прямой билет в … Куда? Милли хлопает себя по лбу. Она прикусывает губу. Нужно идти ва-банк. Как Дэнни Оушен и его игрушечное казино. До самого конца. А противоречия могут пойти нахуй. Сейчас же, да-да. — Ладно. Давай. Мэтту два раза не говори — он с первого все улавливает. Берет и кидает ей свою большую длинную футболку в руки спустя минуту. Милли готова поклясться, что она в этой футболке утопиться, настолько она ей велика. Смит учтиво поворачивается к ней спиной. Детский, блять, сад. Алкок быстро избавляется от одежды, так быстро, словно бежит от поезда, который просто двигается ей навстречу с сумасшедшей скоростью. Она надевает футболку через горло, едва не запутавшись. И остается только в ней, с голыми ногами. От футболки пахнет как-то по особенному, ну и Милли выглядит немного растеряно сперва, как будто сейчас вот-вот возьмет и заплачет. Она как-то глупо замирает на целую секунду, забывая при этом дышать. Все ее тело пробивает мелкая дрожь. Обливает ее с головы до ног. Начинается. Связывает с тревожностью. Только не опять. Спасибо судьбе за минутные проебы. Благодаря им — они живы. Она жива. С ума бы не сойти. — Спасибо. Они как-то неловко улыбаются друг другу. Мэтт смотрит четко на ее голые ноги. Не может оторваться. Через какое-то мгновение Милли поднимается со стороны своего кресла, ну и тупо садится к Мэтту на диван. Она поворачивается к нему полубоком, одной ладошкой аккуратно поднимая его голову вверх, чтобы он сосредоточился четко на ее глазах. Мир замирает. А ты смотри в глаза, блин. От Мэтта пахнет Хьюго Босс. Больше такого именно Мэтта нет на целом свете, ну и никогда не будет. Милли становится грустно. Она безвольно утыкается лбом ему в плечо. Так сильно зажмуривается, что начинают болеть веки. Мэтт опускает свою большую ладонь ей на затылок. Так и сидят. Спустя пару минут он заговаривает первым: — Хочешь посмотреть на коллекцию моих книг? — Запросто. Вот так они и переходят с гостиной в его спальню, которую Милли когда-то уже видела и мечтала туда попасть. Осторожней из желаниями — жизнь всегда наказывает нас за то, чего мы себе и представить не могли. Белое одеяло, неизменная пепельница. Светлое помещение. Прекрасная картина у входа на балкон. Два силуэта. Музыкальный проигрыватель. Опять его запах. Милли легко садится на стол, тупо запрыгивает на него, перед этим переставив несколько бумаг и ручек. Старая привычка — смотреть на Мэтта сбоку, держа маленькую дистанцию. — Начнем с романистов? — Без проблем, — Алкок болтает ногами в воздухе. — Давай восемнадцатое столетие. Что-то из раннего. Ок. Мэтт обычно подходит к большому шкафу из книг. Сперва рукой проходится вдоль краев, ощупывает, вспоминает. Потом ловко достает необходимую книгу. За секунду. Когда он поворачивается — Милли смотрит на него прямо, прикусив нижнюю губу. Белая футболка на его теле слишком… ну, ладно. Ладно. Она невольно разводит ноги в стороны. Широко так, просто прекрасно. Ткань скрывает только верхнюю часть бедер. Мэтт так и застывает из романом посреди спальни. Он не двигается. Вообще. Нетфликс обоссытся, он отдаст полмиллиона на то, чтобы снять что-то подобное. Украсть весь визуал. — Не сидится на месте? — Просто подвинулась немного. А что? Мм. Мэтт медленно подходит к девушке. Он протягивает ей книгу. Бери, давай. Давай. Милли ее берет. Она опускает взгляд на обложку. А когда опять поднимает голову опять — Мэтт наклоняется к ней, близко-близко, не оставляя ни единого пространства, он бережно обхватывает ее лицо своими ладонями, ну и втягивает ее в глубокий поцелуй. Все. Началось. Становится мокро. Губы его опытные, знают, чего хотят. Он пробирается ей в рот языком так быстро, что невозможно уследить за движением. Милли пропускает стон, цепляясь в волосы руками. Он упирается бедрами в стол, попав в заточение, потому что Алкок цепко обвивает его ногами. Стены молчат. Наблюдают. Как жаль что ты не ощутишь того, как тобой живут мои «я». Мэтт влажно лижет кожу на ее шеи, перехватывая длинными пальцами ее мелкую, но такую очевидную дрожь. Становится невыносимо. Прямо сейчас. Потом снимает с нее футболку, откидывает в сторону, а руками тут же накрывает маленькую грудь. Сжимает. Касается сосков. Ведет большим пальцем к ее ключице. — Хороший вышел разговор. — Сарказм, сарказм, ну и поебать. — Договорим утром, да? — Ага, — девушка протягивает руки и подцепливает пояс его штанов, притягивает Смита ближе. — На данный момент я знаю, что ты ко мне что-то чувствуешь. Этого достаточно. Прямо сейчас да. Почему раньше было не так? — Да, — Смит машинально кивает. — Но не что-что, Милли. Я- Не скажет. Пока нет. Но тело позволит узнать немного. Потому: Они опять целуются. У них обоих состояние такого горячего влечения, черт пойми чего еще. Состояние острых булькающих мыслей. Состояние мокрых грешных образов, разрывающихся в голове опасными салютами, касаясь и убивая все живое вокруг. Милли отстраняется от Мэтта. Она спрыгивает на землю, а потом обходит его, смотрит на кровать. Она чувствует, как мужчина оказывается позади. Смит наклоняется, оставляя влажный поцелуй на шее. Его член прижимается сзади к ее ягодицам так плотно, что хочется податься назад. От дыхания, ощущаемого даже сквозь одежду, сводит кости. — Ты… — голос все же подводит ее, когда рука Мэтта сперва обнимает ее талию, а потом опускается ниже живота, проникает под белье. Она каменеет и моментально глохнет — весь мир словно выключается. Ей кажется, что от этого сердце сейчас просто выкатится изо рта, когда она резко подается бедрами назад, а с его рта слетает громкий стон. Жар. Кипяток. И нет никакой неуверенности в том, что они делают. Нет никакого сомнения, ни малейшего, когда появляется «необходимо». «Нужно». Крайне важно. Сердце давно уже не качает кровь — оно нервно опрокидывается между легкими, задушенное тугой артерией. И пока Мэтт касается пальцами ее между ног — влажную, горящую, — Милли молчит, она ощущает каждый удар. Один. Два. Три. Потом с губ срывается звук. — Вот так, — шепчет на ухо Смит, явно довольный тем, как она реагирует на его руки. — Хочу слышать тебя. Все. Точка. Милли ухмыляется. Она поворачивает голову — шея просто начинает ныть под неудобным углом, но ей плевать, — и целует его в губы. А Мэтт уверенным движением стягивает с нее ненужную одежду, потому что это болезнь, просто болезнь, и они оба вылечатся, как только получат оргазм. — Ты предполагал, что мое тело никто раньше правильно не любил, — говорит Алкок. Слова громкие и четкие, будто от них зависит все. — Так вот, ты был прав. Я не такая опытная. Мэтт по-доброму улыбается. Он поворачивает Милли к себе лицом. Кажется, будто такие маленькие откровения откликаются в нем чем-то настолько близким, что становится как-дурно и счастливо одновременно. — Мне плевать на опытность, — тупо отвечает он хриплым, низким голосом, поглощённый улыбками. — С тобой все по-другому. Я ценю это. Хочешь расскажу секрет? Милли удивлённо поднимает брови. В крови бурлит вязкий алый жар. Она кивает ему. Слова со рта Мэтта сходят быстро, огненно, он почти шепчет: — Когда закончились съемки и Райан отправил нас всех домой, помнишь? Так вот, мы все разъехались, что логично. И вот я сижу в самолете на Лондон. Тринадцать часов перелета. Впервые- один за год. Без площадки, без Фабиана, без друзей. Без тебя. И чувствую, будто в груди что-то болит, так, будто кто-то оторвал от меня важную часть. — Это чувство нормальное. — Я не спорю. Мы все влюбились в историю Драконов. Но именно на том моменте я понял, что кажется, влюбился в тебя тоже. Я подумал, сидя в том самолете, я подумал… как жаль, что ты, Милли Алкок, никогда не узнаешь, как тобой живет моя рваная чужими городами душа. Милли жмурится. — Боже, это звучит так драматично, Мэтт. Но так в стиле романистов восемнадцатого века. Очень романтично. — Заткнись. Они начинают смеяться. Милли закидывает руки Мэтту на плечи, прижимаясь к его телу. — Заставь меня.