kensington

Знаете, что самое страшное во всем этом? Ничего. В больнице в самом центре Лондона сейчас безобразно людно, но на то она, собственно, и больница. Новый Год. Но только завтра. Впереди еще полные сутки. Двадцать четыре часа, двадцать четыре попытки все проебать, ну или спасти. Гугл говорит о том, что это «нездоровые отношения». Ты сама себе говоришь, что у вас просто другой случай, что это что-то особенное, но мы так часто обманываем себя, что могли бы зарабатывать этим на жизнь. Найдите трех пьяных Санта Клаусов, ну и получите литый приз за внимательность. Бонус будет, если реально поймаете эльфа или Доктора Хауса. А что еще тут делать, пока ты в холле ожидания? Кофе же отвратительный. Как грязная вода. Приходится изворачиваться. Придумывать разное. Ожидания же — убивает. Не успеешь оглянуться. Но окей, ладно, теперь серьезно. Дела у Милли с Мэттом сегодня, значит, такие. Самые необыкновенные, знаете ли. Потрясающие. Чувствуются, словно кувалдой к виску приложились, а после еще и бахнули разочек-другой для достоверности. Ну, так. На всякий случай. В больнице этой (первым делом) Мэтта запросто умывают от липкой крови. Он же, все-таки, поехал. В такси. Не разговаривал вообще. Никуда не смотрел. Милли из кожи вон лезла, сама постоянно держала его в сознании — руки возле лица, говорила с ним четко и громко. Почти-что перекрикивала музыку из радио. Ну и благодаря этому — он жив. Они выжили. Эта девчонка сама не знает, на что она способна. Какая власть в ней скрыта. А потом взяла, ну и передала полу-живого Мэтта в руки к докторам. Залилась слезами. Опять. Осталась по ту сторону дверей. Доверилась. Доктора все выучились на отлично, отличают кровь с вены — густую, эту вот горячую, от крови с артерии. Можно поверить. Они стирают ее в четыре руки со лба мужчины — аж настолько признают в нем британского актера, — постоянно задавая дежурные фразочки. Опрокидывают его голову назад, потому что нельзя задирать ее вверх, когда с носа течет, как из водопроводного шланга. А мама же тебе говорила, Мэтт. В тот раз, когда футбольный мяч разъебал тебе пол лица в седьмом классе. То же самое говорила. Не помнишь уже? Нихуя. Вопрос — ответ, ну и вот как это делается. Правда… Смиту нахер не сдалась вся эта вот липовая муть, типа «как ты», типа «смотри за светом, за фонариком, дружище, что видишь?», типа «может расскажешь, ну и станет чуточку полегче?» Не станет. Не будет. Давайте-ка уже закроем эту тему. Милли (параллельно ко всем действиям, ну и так кинематографически) берет и прячется в больничной ванной, у нее самая настоящая паническая атака. Хватает ртом воздух так, будто сама только что под лед провалилась. Она думает: «Интересно, а сколько нужно влить в себя морфина, ну или какого-нибудь другого наркотического успокоительного, чтобы все это прекратилось?». Влить его в свою глупую любовь, в эту вот самую минуту. Приставить пистолетное дуло, полное обезболивающих, — куда-то себе под висок — ну и надавить на курок. Выбить себе мозги. Любовь многое меняет. Любовь убивает, Милли. А Мэтту правда не нужно рассказывать, как переживать свое это вот собственное горе — у него в этом деле магистерская, честное слово. Мэтту правда не нужно. Не нужно. Ему проще вылезти из этого говна самому. Так быстрее. Так безопаснее, что-ли. По-старинке. Ему накладывают косметические швы. Те самые, которые должны попросту раствориться, тупо исчезнуть, вообще о себе никогда потом не напоминать. Стежок за стежком, завязывают ловко узелок. Глубоко внутри грудины завязывают похожий — становится пусто. Милли умывается холодной водой, несколько раз открывает и закрывает глаза. Пытается красный цвет выжить из собственной сетчатки, так сильно она наплакалась. Заправляет мокрые волосы за уши, а потом выходит в холл. И останавливается, как вкопанная. Берет и останавливается. А что дальше? Дальше — это. Мэтту дают викодин, а потом умоляют остаться на ночь. На случай, если есть внутреннее кровотечение. МРТ показал ровным счетом нихуя, но… нужно ведь перестраховаться, да? Жизнь полна сюрпризов, не иначе. Он только отмахивается. Бегло так, глупо. А сам ведь поднимается на ноги, просто жмурится, сильно жмурится, перекатывается из стороны в сторону. Болит. Но не тело, пф-ф, тело твое заживет, куда же оно вот денется? «Болит» понимание того, как могут друзья поступать. Близкие друзья. И как могут они собственноручно влиять на то, как ты себя чувствуешь. Как они запускают целую прочную цепочку последствий, а ты, бля, держись, да-да, держись давай, ведь кроме тебя… у тебя теперь есть еще и Милли. Негласно — но вы вместе. Не можешь же ты ее оставить одну. Только не после такого. Даже не вздумай. Отвечай за все свои слова и за свои действия. Будь, наконец-то, собой. Мэтт быстро отмахивается от всех мыслей. Он запросто выбирается в коридор в чистой белой «подаренной» футболке. Какая-то девица просит у него автограф. Нашла, блять, когда. Невероятно. Рубашку он держит в левой руке, скомканную, мертвую. Выкинуть надо. Избавиться. Люди вокруг глазеют с интересом, но всего на каких-то пять минут. Пять минут — дальше по своим делам. Милли стоит в самом конце коридора, она буквально находится напротив Смита. Все еще не двигается. Просто смотрит на него во все глаза — маленькая и такая перепуганная. Ох, так оно и происходит. Мэтт хмурится, ловко идет к ней. Молча подходит, тихо подходит. Руками вообще ее не касается, только говорит: — Идем. А то превратишься в соленую воду. Ага. Сейчас прям побежим. Милли поворачивается. Они движутся к центральному входу. Выходят из здания. Снег укрывает волосы, но ни все мокрые итак. Пробирается им за шиворот и на голое тело. Никто ничего не чувствует. Холода нет. Есть только всепоглощающая пустота. А такси-то уже на месте. Привычное дело. За рулем непонятно кто. Мэтту поебать. Милли садится рядом с ним на заднее сидение, ее бедро касается его бедра. В нос ударяет запах спирта и таблеток. Тошнит. — Ее на Кенсингтоне. Докину двадцатку, — Мэтт тупо тянется пальцами в свой карман. — Нет. Я не поеду домой. Мэтт переводит на нее взгляд. — Эмили заскучала. Некрасиво. — Мэтт, серьезно, я не поеду домой. Ты что, головой своей ударился? Ну, вероятно, что так. Херню говоришь. Опять. Как же задолбал с этими своими побегами. Либо исчезни навсегда, либо не играйся со словами. От этого невыносимо. Разве не понимаешь? Понимает. Еще как понимает. Таксист озадаченно осматривает этих двоих в зеркало заднего вида. Желтая машина останавливается на перекраске. За окном почти-что праздник. — А что будешь делать? — Мэтт. Ну, Мэтт. Ну, я. Дальше-то что? Никто ведь не научил выходить из подобных ситуаций, к сожалению. Никто не рассказал о том, как (бывает) хочется взять и оттолкнуть тебя ну и привязать к себе одновременно. Мэтт что-то не помнит, чтобы его мама хоть раз в жизни о таком ему говорила. О крови из носа — да. — Зачем ты так себя ведешь? — У меня болит голова, Милли. Оно и видно. — Расскажу тебе секрет, — Алкок бегло утирает ладонью глаза, потому что слезы опять решили повыебываться. — Как ты мне когда-то. Секрет в том, что тебе не обязательно прятать свою боль. Теперь тебе есть с кем ею делиться. Я знаю, что ты чертов скептик, что ты до конца не можешь поверить, что тебя в этом мире кто-то понимает. Думаешь, что только один ты умеешь читать головы других людей. Взламывать их. Но я перед тобой. Я все вижу. Мэтт откидывает свою голову назад — равно идентично тому, как делал это в больнице. Жжется. Горячо. Слишком ярко. Он громко дышит через рот. — Я ошибся. У тебя есть еще и третья сторона. Милли отворачивается к окну. Отворачивается от него. — И какая же она? — Она взрослая. Но- — Но? Мэтт не открывает свои глаза. — Только тогда, когда ты чувствуешь, что можешь потерять меня, что останешься одной, — отвечает он. Такси останавливается в Илинге. Шлет нахер Кенсингтон. 1. Они заходят в его квартиру в полной темноте. По памяти. Это уже их маленькие традиции — жить на два дома. Его белая вычурная эстетика, ну и ее «холодный антарктический ледник». Как в старые добрые времена. Когда были просто факты. Еще до этих дурных батарей, крутых тусовок с джином и Пэдди Консидайном. До всего этого безумия. Милли кидает пальто на пол, просто себе под ноги. По привычке. Мэтт игнорирует это, он уверенно переступает через него и скрывается в гостиной. За пару минут слышится звук включенной воды. Он в ванной. Милли наклоняется, а потом все-таки вешает пальто на крючок. Что-то меняется. Она тупо заходит в кухню. Сама выпрыгивает на кухонный стол, достает пачку сигарет. Телефон в кармане вибрирует. Мир сходит с ума, все как и предполагал Фабиан. Невероятно. Зажигалка — потом первая затяжка. Никотин мгновенно ее берет и расслабляет. То, что нужно. Дым заполняет пространство, ну и становится схожим с тем, как у нее видят глаза — через пленку, через мутную пленку, потому что плакать сколько просто непозволительно. По неосторожности можно выплакать всю душу. Беда, такая беда — на секунду становится просто блядски невозможно. Милли выбрасывает сигарету. Она поднимается, подтягивает джинсы — на автомате. Идет в гостиную. Потерянная. Заходит в ванную. — Ты… как? Мэтт стоит возле раковины. Он чистит зубы. — А ты как? Милли как-то флегматично пожимает плечами. Она обходит мужчину, подходит к ванной. Большая. Не такая, конечно, как в ее личной квартире, но классная. Хочется рассмеяться. Классная ванная, ага, а что еще? Наверное, во всех этих стрессовых ситуациях мозг твой подкидывает тебе всякое странное. Чтобы стало хоть чуточку легче. Алкок тупо залазит в нее, садится в одежде. Штаны промокают. Кофта на спине липнет к телу. Мэтт неуверенно поворачивается к девушке. — Чувствую себя, как призрак, — признается она, касаясь пальцами бортов. Ведет ими вдоль них. — Это как-то по новому. Быть с тобой в одном пространстве, ну и не разделять никаких эмоций вместе. Брови Мэтта удивленно подлетают вверх. Он превращается в слух, он становится быстро заинтересованным. — Разве мы не разделяли их сегодня? Бессловесно, конечно, но… много чего случилось, сама знаешь. Оно и задало тон всему дню. Ну-ну. — Я говорю о хороших эмоциях. О тех моментах, когда я чувствую себя с тобой «дома». Когда мне полностью счастливо, радостно. Волнительно. Когда мы говорим друг с другом. И нам легко. И тебе легко. Легко. Что за слово-то такое. Ох. Мэтт прячет зубную щетку в шкафчик над зеркалом. Он делает пару шагов назад от своей раковины, останавливается. Находится (прямо) напротив девушки. Его глаза невольно берут и опускается по траектории ее руки, он наблюдает за тем, как ее пальчики выводят узоры на мраморной поверхности ванны. Словно на его сердце. Одно касание, другое — а маленькие вмятины до последнего вздоха. По-любому. И не пытайся даже вылечить, потому что такое уже не лечится. Остается только принять. Потому что это самая настоящая смертельная болезнь. И ты заражен. — Между людьми бывают разные эмоции. В зависимости от разных факторов. Никто не бывает всегда влюбленным. И хорошим. Иногда нужно побыть в неком… непонимании. И далеко побыть, но в тоже время находится в одном пространстве. Понимаешь, о чем я? Та да. — О том, когда каждый в своих мыслях. Потому и далеко. И нельзя мне хотеть сейчас большего, очевидно. Ну и: — Насколько «большего» ты хочешь, Милли? Ты же знаешь. Ты. Именно ты. Никто другой. Ты знаешь. Знаешь. Знаешь. Знаешь. Пожалуйста… только не- — Ну… Ты же, блять, знаешь. — Ты должна осознавать, что нас может ждать в таком случае. Сама видела с чего все начинается. Как оно разрастается. Как валится всем на голову, словно домино. Фабиан тебе пример, ага. Понравилось? Как бы не так. Милли медленно мотает головой. Она сама чувствует, как Мэтт касается ее руки — пальцы переплетает, невесомо сжимает. Будто тело действует в подтверждение. Будто говорит без слов — я тут, я тебе услышал, я рядом, по другому вообще никак не могу сейчас ничего выразить, ибо все еще хочу в моментах побыть ебучим скорпионом, ну такой я, импульс сплошной, оттолкнуть тебя хочу, посадить тебя в такси, ну и отправить подальше. Но этого мало. — Я знаю, что много людей могут отвернуться. От меня, — Милли сжимает его ладонь в ответ, а потом подносит ее к своим губам. Медлит. — Не поймут. Им будет все равно, что я совершеннолетняя. Будет казаться им, что ты меня в любом случае совратил. Пф-ф. Либо повесят на меня ярлыки «той, которая не устояла». Которая… не смогла вот противостоять моментальному очарованию Мэтта Смита. Повелась, дурочка. Стала очередной. А так и было. — Нахуй тогда их. Им не место в твоей жизни. И… какого черта? Почему все думают, что ты повелась первой на какое-то там очарование? Почему никто предположить не может, что у тебя изначально было больше власти надо мной. И что я первый смог… я- — Влюбится? Бинго. Страшно. Вроде… и говорил раньше об этом, в лоб прямо ей говорил — когда пили кофе, когда сексом занимались, когда много смеялись, — но «люблю», господи-боже, колется, непривычно чувствуется. Все еще. До сих пор. А когда станет нормально? Мэтт кивает. — Мэтти, что нам делать дальше? Вопрос, кажется, на миллион. Смит опять зажмуривается. Будто внутри головы его есть все ответы. Стоит только влезть туда, ну и достать. Его рот говорит: — Я не знаю. Пока что. Но официально мы ничего заявлять не будем. Я не буду. Его мысли говорят: Оставлю тебя полу-тайной. Как жаль, что тебя это не устроит. Сегодня… (может) еще и да, но пройдут дни, недели — ты сама увидишь, ты сама пожалеешь, ты скажешь, что хочешь огласки. Потому что на меньшее ты не надеешься. Тебе нужно «остро», ты хочешь, чтобы все знали, что я — твой. Как и ты — моя. Но у меня другая философия. А твоя к моей не подходит, пусть мы и подошли друг другу как пазлы, как детальки этой вот ебанутой головоломки. Ты не умеешь любить в секрете, Милли. А я мастер в этом. — М-м, тайный романчик с мистером Смитом. Любимое. — Заливай. — Маме ты хоть скажешь? Ух. Некоторые вопросы останутся сегодня без ответа. Смит ласково поглаживает Милли за руку. Она на импульсе приподнимается, ну и целует сперва его пальцы. Каждый поцелуй для каждой из ран. Потом он склоняется ниже в ответ, а она целует его в лоб. Осторожно. Как-то боязно. Не в ее стиле. Вообще. Касается губами стежков. Это почти, что смерть. Хорошо, что это не она. — Все еще болит? — Болит. — Ты будешь в порядке? — Буду. Каждая ложь — это маленькая смерть души. Приходит поздняя ночь, ну и они засыпают. 2. Рано утром Милли одевается. Сонная, с припухшими глазами. Штаны, кофта — полнейшая пустота. Она тихонько выскальзывает из его спальни, она тихонько обувается, надевает свое пальто. Поворачивает ключ в замке уверенно, будто наперед знает, что ее никто не словит. Даже если бы хотели — не добегут, не успеют. В голове четкий план, а потому случайности идут нахуй. Прямо сейчас. Алкок выходит на лестничную клетку, даже лифт не вызывает — некогда. Спускается на улицу, выбегает на снег. Вечером наступит Новый Год. В воздухе сумасшедший праздник. Такси до Кенсингтона — тридцать минут. Она успеет. Эмили уже ждет ее с запакованным чемоданом. Буквально сидит на нем, отсчитывая минуты до ее приезда. Милли уверенно добирается до дома. В голове тупая тишина, будто кто-то выкрутил все лампочки. Взял, ну и хорошенько их повыкручивал, ибо как объяснить ее импульсивное решение по другому? Никак. Если любишь человека — ты перенимаешь его привычки. Его приколы. Прикол Мэтта — пропадать. Без слов. Без предупреждений. А она что? Она хорошо научилась. Выучила схему, как говорится. Она вообще умница. Ей пиздец. Особенно, если учесть ее перемены в настроении и ее решениях. Но Эмили поддержала. Она загорелась идеей. Настоящая подружка. А Милли стало всего слишком — потому что был один вечер, ну и вроде он хороший, он должен был быть хорошим, он хорошо закончился (Мэтт притянул ее в объятия), учитывая всю историю с Фабианом, но как только он заснул, мозг Милли выбил сон из ее головы, кажется, навсегда. И пришли сомнения. И пришел всепоглощающий страх. И пришло великое «а вдруг». А вдруг… ничего не получится? Вдруг, Мэтт сам не верит до конца в то, что говорит? И им дальше нужно будет вязнуть в боли и страданиях, в огне, а решать никто ничего не захочет? А даже если захотят — как это сделать? Как решить такую задачку? Правильно — только выстрелом в голову. — Мы просто должны нахрен улететь из Лондона подальше, провести Новый Год вдвоем, — говорит она, повторяет уже десятый раз, пока Милли тупо проверяет бронь на самолет. — Только ты и я. Никакой боли, никаких драм. Только мы, ну и Рим. Чертовски круто! Круто? Как бы не так. Знаете, что самое страшное во всем этом? Ничего. Они прибывают в аэропорт в 9 утра. Через десять минут ее и Эмили окружат репортеры, ну и начнут свою жалкую игру. Кто узнает больше правды. Любыми способами. А еще через минут двадцать — репортеры и пресса соберутся в Мэтта под окнами. Взаправду, теперь он истинный принц Филипп. И съедят его по частям. Уничтожат. Потом позвонит Райан, расскажет, что нужно сделать. Нужно разделиться на время, ведь съемки стартуют на вторую неделю после праздников. И Мэтт будет на другой локации. Они с Милли почти не будут пересекаться, пока шумиха не уляжется. А если не уляжется… что ж, поживем, ну и увидим, ага. Только так, ну и никак иначе. Но это все случится только через десять минут. Милли сдает чемодан и покупает бутылку воды. На ее телефон приходит смс-ка. Она не хочет смотреть, потому и не смотрит. Мэтт пишет: «Когда я сказал, что у тебя есть третья сторона — взрослая, — я предполагал, что это из-за того, что ты боишься меня потерять. Но я был не прав. Ты не настолько боишься меня потерять, насколько боишься потерять себя».