kensington

Она могла бы привыкнуть. К этому. Запросто. Потому что это ее правда. Самая настоящая, хрупкая и тонкая, как сама она. Едва натянутая, словно паутина на солнце. Могла бы навсегда захотеть просыпаться рядом с ним. Вот так просто. Белые веки его, эти вот красные губы. Зацелованные. Ее же губами. Его руки, усыпанные родинками по самый локоть. Тихое дыхание. И все это так просто романтизировать. Так (глупо) легко и просто. Милли бы получила звание «Иллюзия года». Как в каком-то дорого-хорошо написанном романчике. Пулитцеровская премия бы ебнулась, не иначе. А выключенная боль. В конце-то концов. Ведь все это жутко напоминает тайные девчачьи мечты. Вот эти спрятанные, эти вот большие желания. Смотришь на его лицо — оно такое спокойное, доброе лицо, а хочется застыть и сохранить это мгновение. Ведь тебе уже не десять, ты хорошо знаешь о том, как жизнь умеет ломать вещи. Ломать чувства. И оставлять тебя разбитым, одиноким, маленьким и пустым. Нельзя чего-то сильно хотеть навсегда, понимаете? Если хочешь чего-то навсегда — ты непременно это потеряешь. И тут мы бессильны. Милли сонно поворачивается на бок, подпирая голову рукой. Она пристально смотрит на то, как зимнее солнце сквозь окно касается полоски кожи у Мэтта над животом. Как оно там задерживается, делая эту небольшую утреннюю сценку еще более прекрасной. Но с другой стороны — важно восприятие. Нужно смотреть на все сквозь призму желания. А оно такое яркое, большое, совсем невыносимое для такой маленькой женщины, как она. Губы ее целуют его шею. Разве может она от такого отказаться? Нет. Не может. Нихера. Даже если он перетрахает половину мира, даже если попросит эту половину кончить с его именем на губах, она не перестанет хотеть его, любить его. И это больно. Сука. А что еще хуже — то небольшое (пока что) чувство, объёмное чувство, которое полыхает у нее в районе солнечного сплетения уже две недели, когда она взаправду и точно думает о том, сколько людей уже пересекалось с Мэттом за всю его жизнь, сколько он (точно) отдал им хороших моментов, правильных моментов. Сколько всего он разделил с ними. Но нельзя хотеть поглотить другого человека — это неправильно. Ты же должен остаться собой, отдельной ото всех личностью. Да беда в том, что Милли уже не сможет. То есть — ладно, да, она реально продолжит сниматься в проектах, продолжит пить кофе и курить сигаретки, веселиться, путешествовать, фоткаться в дорогих ресторанах на этих террасах, продолжит делать все те штуки, которые определяют ее как личность, но без Мэтта это станет пустым, пресным, неважным. Таким, бля, ничтожным. — О чем ты думаешь? Не спит. Больше нет. — Как ты знаешь, что я думаю? У тебя же глаза закрыты. — Я слышу, как ты дышишь. Вот так. Он слышит, понимаете? И все, получается. Милли не верит в родственные души, она считает это отличным способом маркетологов продать побольше мерча со знаками зодиаков, но прямо сейчас, в это вот (это самое) мгновение — она поверила бы и в то, что они были созданы друг для друга еще до рождения. Этот взрослый мужчина, ну и она — маленькая-маленькая женщина. — И о чем тебе говорит мое дыхание? О разном, знаешь. О том, что ты занимаешься самокопанием, о том, что ты думаешь, бля, с такой жуткой скоростью, что любой летающий (в космосе) корабль позавидует твоим вот способностям. Мэтт открывает глаза. Его взгляд секунду фокусируется, а потом на губы лениво ползет его любимая улыбка. Он весь превращается в очарование. Поворачивается, подпирает голову рукой тоже. На плечах и на подбородке виднеются красные полоски от простыни. — Почему не отвечаешь? — Не хочу, — он просто пожимает плечами; Интересно, у мужчин есть это ноющее чувство внутри грудины, которое ты несешь с собой всю свою взрослую жизнь? — Как твои сны? Прекрасно. Волнительно. Там ты и Дракон твой. Скорее всего, это в реальность работает так — шоу-то твое заканчивается, на второй сезон идет, а ты-то в нем (живая) вообще не заканчиваешься. Подсознание постоянно выкидывает фокусы: сегодня ты эта Рейнира, а завтра какой-то рыцарь из Королевской Гавани. — Ничего не снилось. Я вымоталась. Как бы не так. Секс забирает силы. — Кстати, нужно прекращать заниматься сексом без защиты, — Смит ни на секунду не прерывает зрительного контакта. Он протягивает руку и касается пальцами волос Милли. Заправляет прядки ей за уши. — Может, нужно вообще прекращать им заниматься. — Вечером ты говорила о том, что именно секс ты заберешь себе. А мои чувства ты вольна отдать кому-то другому. — Во мне говорил джин. — А, вот как. Милли подается немного вперед. Она ласково трется щекой о большую ладонь Мэтта. На секунду зажмуривает глаза. Сильно-сильно. Хочется рассказать, как сильно он в нее врос. Как сомкнулся своими движениями в ее мозгу. Как она поменялась с ним местами, ну и тупо превратилась в собаку, которая готова ждать его годами. Нелепо. Невыносимо. Так глупо. — Я чувствую слишком много. Почему я чувствую слишком много? И этого много, но так недостаточно. Такое бывает? — Так и должно быть, Милли. Когда мы молоды, мы наиболее восприимчивы. — У тебя все не так. Наверное, более конструктивно. Прямо. Опытно. — У меня — по моему. И это тоже нормально. — Но жить без меня ты сможешь. Мэтт не отвечает. Он наклоняется, а потом оставляет маленький поцелуй-ожог у нее на лбу. — Я же тебе говорил, я могу абсолютно все. Но вопрос в том, чего хочешь ты. — Хочу, чтобы ты никогда меня не оставлял. — Драматично. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Стань для меня всем — чем можешь, ну или не можешь, будь тем, чего мне не хватало все эти года. Стань для меня знакомой поддержкой, стань частью моей команды, будь на моей стороне, стань для меня якорем и водой. Неспокойной и горячей водой. Никогда не оставляй меня. Но так не бывает. Так не будет. — Малышка, — Мэтт ловко заключает Милли в свои объятия. Он сильно прижимает ее вот эту голову к своей груди. Больно даже. Но так необходимо. — Обещания не выполнимы, когда они четко обозначены. — Тогда не обозначай. Просто сделай. Если бы все было так просто. Эмили говорила с ним об этом. В день, когда он заявился чинить батареи. Она говорила о самой-настоящей взаимности. Но не о жарком сексе, не про отношения. Она говорила о том, чтобы он никогда не забывал, что означает это вот хрупкое признание, это четкое признание в любви. Чтобы он никогда не предавал это. Не велся на других женщин, на алкогольные тусовки. Не поддавался своей темной стороне — которая усыпана пороками, как солдат шрамами. А Мэтт вот закаленный — у него столько грехов, что бумаги всех на свете Библий не хватит, чтобы записать. — Это все я наделал? — Он аккуратно ведет пальцами по спине девушки, по ее синякам. — Ты бы посмотрел на мои бедра, дурак. — Такие же ты оставляешь у меня на сердце. — Правда? Молчание вдруг перебивается грохотом из кухни. Эмили. Милли вздыхает. Она поднимает голову, а потом позволяет Мэтту ловко выскользнуть из кровати. Она тупо смотрит на то, как он наспех натягивает свои брюки, ну и те запросто обхватывают его, — стоит только взять и ладонями подцепить, так слетят, опять откроют Милли вязкое желание. Но она не двигается. — Есть зубная щетка? Алкок кивает. — Возле зеркала? Рядом с твоей косметикой? Она кивает еще раз. Мэтт обходит чемодан полукругом, а потом скрывается за дверью. Она бы могла к этому привыкнуть. Правда. А он уже на-память знает, куда идти. Заходит в ванную, умывает лицо. Заинтересованно разглядывает сам себя в отражении. Ловит взглядом алые засосы по всей линии челюсти. Находит зубную щетку. И улыбчивую Эмили, которая появляется в гостиной с кружкой чая в руках. — Вы меня задолбали, блин. Реально. Можно же было попросить, чтобы я прогулялась. Мэтт улыбается ей с полным ртом зубной пасты. Милли появляется рядом с ним за минуту. Она в одних трусах. — Прости, детка, — Алкок как-то виновато хмурится, опираясь о дверной проем, немного смущенно отводит взгляд, а потом заливается смехом. — Я не планировала. — Она не планировала, — подтверждает Мэтт, сплевывая в раковину. — Это получилось само собой. — Просто джин попал ей в кровь, — Смит вытирает лицо полотенцем. — Ну да, — Эмили просто кивает, закатывая глаза. Она делает глоток из большой кружки. — Да-да. Ладно, понятно все с вами. Кофе будете? Чай? Милли подбирается к Мэтту сзади, а потом обхватывает его руками, прижимаясь щекой к его широкой спине. Не может удержаться. И смотрится это все правильно, так правильно, так хорошо, будто все на своих местах. Смит опирается руками о раковину. — Чай с молоком. Мы же в Лондоне. — Ой, все, — Кэри скрывается из виду, оставляя их двоих в ванной. — Что сделаю, то и будете пить. Пофиг. И вам тоже… доброго утра, блин! Милли по-доброму смеется. Мэтт быстро оборачивается, но обниматься они не перестают. — Чем ты сегодня будешь заниматься? — Есть пару встреч. Потом должен поужинать с Эмили и Моффатом. — Он хочет тебя взять на новый сезон «Доктора Кто»? Теннант был круче, если что. Мэтт фыркает. Он ухмыляется и цокает языком. Фантастика. — Еще чего, — смахивает волосы у девушки со лба. Оставляет маленький поцелуй. — Я же круче всех, забыла? Но я был бы не против. Я люблю Доктора. Он- — Одинок. Я смотрела, если что. — И это тоже, да. Жизнь, как никак. Самая настоящая. Все, как у реальных людей. Они идут пить чай с молоком. Эмили рассказывает новую историю о девушке, с которой она собирается на свидание. Все хорошо. По большей мере. И пока что. 1. Это пятница. Это очередная читка сценария. Все, как и в прошлый раз. Должно быть ожидаемо, легко и понятно. А иначе-то как? Милли садится с Эмили в спальне, подвинув ноутбук себе на эти вот колени. Она зажимает карандаш между зубами, а второй рукой переворачивает новый сценарий. Пятая сцена, страница сто семьдесят три. «Зеленые в Королевской Гавани». Что-то на Хайтауэрском, очевидно. Райан подключается раньше всех. — Здравствуйте, — он улыбается в камеру, а потом поправляет очки. — Рад, что никто не опоздал. Ладно, не смешная шутка. Никого же, бля, нет. Как обычно. Кроме вас, девочки. Но спасибо за то, что я тут не один. — Привет, Райан, — Эмили машет ему в приветствиях. — Сейчас напишу малым. Можешь не напоминать. Райан закатывает глаза. Пока он начинает листать свой вариант сценария, к видеозвонку подключается маленький Теннант с полной тарелкой шоколадных шариков и молока, ну и старшая Алисента, Оливия Кук. Она громко здоровается, ну и вырубает видео. Оставляет свое лицо на фоне черного экрана. Классика. Заходит Фабиан, ну и Милли тупит взгляд в печатные буквы у себя на коленях. Эмили рядом находит ее руку и сжимает. — Здоров, Фаб. Как оно? — Райан, вероятно, тоже удивлен, ведь Франкель опять полу-пъяный. На фоне очередная девица, очередной отельный номер. — Ты проработал пятую сцену? — Конечно, — парень кивает, так просто кивает, а потом наливает себе еще вина. — Я выучил слова. Весь монолог. Молодец какой. Похлопать тебя по голове нужно? Что скажешь? Лучше бы ты рассказывал его с такой отдачей, монолог этот, как несколько дней назад ты вещал о Клэр Фой, королеве Англии, чтоб тебя. — Окей, — Райан находит нужный лайн. — Тогда еще пять минут, ну и начинаем. Должен быть еще Смит, старший Стронг* для флэшбеков, ну и Теннант. Остальные будут в других группах, я поделил. — Я, как бы, тут, — пацан размахивает ложкой у всех на экране. Его волосы лезут в эти вот разные стороны, как и у его отца. Красиво. — Райан, бля. Смех. — Ешь свои шоколадные шарики и дальше, понял? У тебя все равно слова в самом конце. Милли улыбается. Она делает пометку карандашом на полях сценария. Эмили клацает у себя на телефоне. С гостиной едва уловимо слышится какая-то топовая подборка музыки из Спотифая. — Райан, — резко на экране появляется Мэтт. На нем (белая-белая) расстегнутая рубашка на две пуговицы, ну и мокрые волосы, только что вымытые. Он глазами тут же находит Милли, а потом улыбается ей. — Кстати, в пятой сцене… разве это в характере Деймона? То, что он сделал? — Сейчас дойдем. Не спеши. Сперва… у нас флэшбек с Алисентой и Рейнирой. Милли, ты готова? Поставь ударение на вторую строчку. Помнишь, да, что я говорил? Алкок включает микрофон. Как только она собирается подать голос, вообще открыть свой рот, ее опережает Франкель. — Мэтт, ну ты же сам знаешь, кто такой Деймон. Почему это не должно быть в его стиле? Смит удивленно поднимает брови. Он проводит рукой по волосам. Кольца отбивают его домашний свет, слепят на секунду. — Потому что… в этой сцене его собственные действия руководятся тупым слепым интересом, в этих вот предлагаемых условиях, — говорит, отвечает, рассуждает. Спокойно, медленно. — Деймон сам по себе не такой. Это не в его стиле. Импульсивный? Да. Но… чтобы этот импульс заставил его идти на такие риски? Даже если у него есть интерес, то он будет оправданный. И какая-то часть этого объяснит нам, ну и зрителям, зачем он это сделал. Или будет это делать. А тут он… в пятой сцене, он как-будто вообще без мотивации. Действие чисто для действия. Херня, по моему. — Да что ты? — Фабиан наигранно хмыкает, а потом подпирает голову рукой. Делает глоток вина. — А бордель помнишь? Разве там Деймон не руководствовался «тупым слепым интересом»? Когда хотел трахнуть Рейниру? М-м. Ну да. Милли почти-что рот приоткрывает. Эмили мотает головой. Не лезь. Пока что нет. Послушай дальше. — Так, — Райан вздыхает. Он начинает злится. — Франкель, ты сможешь обсудить это с Мэттом в другое время, у нас все по графику. — В борделе Деймон точно знал, чего он хочет. Это никогда не было слепым интересом. Он безумно хотел Рейниру, он был влюблен в нее. Понятно, что есть факторы, которых он не ожидал. Когда она сама начала отвечать, когда он понял, что его чувства взаимны. — Так ты понял, да? И продолжаешь с ней свою херовую игру? Мэтт выглядит так, будто пропустил какую-то отменную шутку. Райан выглядит так, будто его уже заебало все, что касается этих репетиций. Теннант только тупится в экран, а сам он продолжает жевать свои шоколадные шарики. Стронг так и не заходит. Другие тоже пока что не подключаются. Будто чувствуют, что нужно задержаться. — Прошу прощения? — Ой, не заливай, — Фабиан зло улыбается. — Как будто ты не трахаешь Милли. Должно быть, теперь ваши совместные сцены будут выглядеть в разы лучше. Ага. Сукин ты сын. Целый мир, блять, нахуй с ума своего сойдет, потому что это теперь будет «реально»! Молчание, кажется, бьет всех, словно током. Милли сама не понимает сколько они все так вот сидят — в шоке этом, в непонимании, — но ей кажется, что буквально проходит целый чертов час. — Что? — подает голос Оливия Кук, включая свою камеру, показывая всем им свое изображение. Свое охуевшее лицо. — Что ты сказал? Райан трет переносицу. — Зато теперь вы будете знать, — Франкель выпивает залпом еще один стакан вина. Он выглядит убитым, поврежденным, каким-то далеким от реальности этой. — Ты пьян, ну и не понимаешь, о чем ты говоришь, — Эмили буквально выплевывает это ему в лицо. — Я-то пьян? Может, я и пьян. Поебать. Но я не лжец, в отличии от тебя, Эмили. Ты сама все знаешь. Можешь рассказать им, ага. Райану похуй, продюсерам тоже. Но пусть наши будут знать. Мэтт ей в отцы годится. — Окей, собираемся завтра на пять вечера, — Райан захлопывает сценарий, собирает свои бумажки. Он даже не поднимает глаза. — Сделаю три группы, малышей соберу отдельно. Теннант, приятного тебе, блин, аппетита. Пацан наконец-то выходит из какого-то транса. Он опускает ложку, будто вовсе забыл о том, что ел до этого. Мотает головой в разные стороны. Милли медленно переводит глаза на потолок. Она застывает в одном положении, а другой рукой сжимает карандаш. Больно сжимает. Так, что сам грифель вонзается ей в ладонь. Эмили следит за тем, что будет дальше. А что будет дальше? Мэтт сидит молча, смотрит прямо на Фабиана. Если посмотреть на него со стороны, то вам сперва покажется, что его вообще все это не волнует. Но если вы присмотритесь, если вы хорошенько присмотритесь, то увидите то, что скрыто за маской. Боль. И злость. Горячая, смертельная. Она выражается в том, как держит он свои руки. Как сцепливает зубы, как дергается его кадык. Весь он, — от и до, — превращается в свое же подобие Деймона. — Чего ты молчишь? Чего ты молчишь?! Скажи хоть что-то, Мэтт! Фабиан сегодня исполняет по полной программе. Мы же друзья, хочется сказать Смиту. Ты же был мне комфортом и компанией, дурак ты, хочется сказать ему. Но Мэтт флегматично пожимает плечами. Именно это движение видит Милли, именно это вот (вот оно) движение заставляет ее сжаться в самый настоящий комочек, подавить слезы, исчезнуть. Она так вот просто и запросто путает это движение с каким-то равнодушием. Потому что она ожидала не этого. Черт пойми, чего она ожидала. Возможно, она хотела бы увидеть какую-то яркую реакцию, возможно, она хотела бы услышать от Мэтта что-то типа «ну да, Фаб, это правда. мы это делаем. мы вместе. пошел ты к черту.» — Мне жаль, что Милли не ответила тебе взаимностью, — Смит кивает, смотрит на парня. — Я знаю, как бывает от этого паршиво. Франкель показывает ему средний палец. Как по взрослому. Он хочет еще что-то сказать, но Райан выключает их видеозвонок, он уже по горло заебался драмой. Милли резко и тупо захлопывает крышку ноутбука. — Пиздец. — Да уж, Миллс. В груди жжется. Ну-ну. Нужен всего час, ну и будут знать все. Если поверят. А в это что, сложно поверить? Нихуя. Они проглотят эту новость, как вкусный пирожок. А потом и, ну, поделятся этой инфой со всеми остальными. И черт знает, что их будет ждать. От одной мысли о папарацци становится хуево. Милли закрывает глаза. В крови гудит ярость. Там сплошной огонь. — Мне кажется, Мэтт его убьет. — Я знаю. — И что дальше? А кто его знает. Все определяют случайности. Завяжут их всех под горло. Туго так, обычно. Что не выберешься из этого живьем. А хочется-то навсегда. Быть с ним. Хочется. Но нельзя чего-то сильно хотеть навсегда, понимаете? Если хочешь чего-то навсегда — ты непременно это потеряешь. 2. Это вечер пятницы. А его рубашка вся в крови. Липко становится. Металлом отдает. Кровь на носу, на лбу, на губах. На костяшках она уже даже запеклась, врезалась в кожу, как ненормальная. И смотреть на это — больно. Так больно, Господи-Боже, Милли заливается слезами за минуты до того, как вообще открывает дверь такси. Сердце выскакивает из груди. Слезы солеными каплями падают на ее щеки еще на повороте, еще тогда, когда две эти вот мужские фигуры не больше игрушечного солдатика, когда она улавливает их глазами через мутное машинное боковое стекло. Кровь на рубашке. Мэтт сплевывает вязкую слюну. Алую. Рядом Фабиан — на нем, вероятно, почти нет живого места. Это правда. Да как так нужно молотить друг дружку, чтобы вышло такое? Милли замирает в трех метрах от них. Ветер целует ее в волосы, он касается тела — пальто раскрывается. Мэтт вообще не смотрит на нее. Лондон. — Какого черта?.. Ну, такого. Самого ебанутого черта, поистине. Всем бы мозгов, да побольше. — Да пошли вы, — Фабиан громко кричит, а потом тупо разворачивается. От него несет самым большим разочарованием на свете, ну и алкоголем. Милли часто и громко дышит, ей кажется, что сердце ее возьмёт, ну и остановиться прямо сейчас. — С меня хватит! Ага. А раньше подумать не мог? Милли часто моргает, будто пытается разогнать какое-то наваждение. Она сильно берет и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Больно. — Мэтт? С носа капает. Не прекращает. Он утирает кровь рукой, а потом просто садится (почти что падает) на ступени, возле своего дома. Милли тут же кидается к нему, она приседает, она пытается заглянуть ему в глаза. Руками быстро ухватывает его за лицо, поднимая к себе. На меня смотри, на меня. Пожалуйста, смотри на меня. Потому что это все из-за меня. — Боже, Мэтт. Зачем? Вы чуть друг друга не поубивали! Мэтт! Слезы уже полностью заливают ее белое лицо, она практически ничего не видит. Только чувствует, как пальцы становятся липкими, как становятся мокрыми и как ей вязко становится под ними. Она бегло утирает большим его нос. Потом стирает кровь со лба. Ему нужно прямо сейчас в больницу, это факт. Но Смит… — Милли. Твердо. Четко так. Не ласково совсем. — Где болит, Мэтт? Что болит? Ты живой вообще? Что мне сделать? Мэтт, я- Мужчина кривится, а потом опять сплевывает. В его собственных глазах Милли видит свое собственное отражение — перепуганное, жалкое, заплаканное. Становится тошно. Глупо. — Где болит, Мэтт? Это почти-то крик. — Тут, — хрипло отзывается он, а руку свою опускает себе на сердце, собирая ткань в кулак. — Прямо тут. Милли крепко обнимает его. Она пачкает себя в его крови, но ей плевать. Она гладит его по волосам, ну и ей плевать на то, что скажут другие. Пусть смотрят, пусть увидят все, что прячется за этим. Как жаль, что не может быть все так просто. И не будет. Она наклоняется еще ближе. Дышит с ним одним воздухом. И целует его. Целует глубоко, отчаянно, чувствуя металл у себя на языке. Мэтт что-то сдавленно мычит ей в рот, но он отвечает. Он отвечает. Его безразличие (напускное, на камеру для Фабиана) крошится им двоим под ноги в тот момент, когда Милли неловко подается назад, ну и заглядывает ему в лицо, проверить как он. Она видит, что он тоже плачет.