kensington

Меланхолия. Надеюсь, вы это видите. Четко так, объективно. Балкончик отеля. Она одна. Раннее-раннее итальянское утро. Кутаешь себя в теплое белое одеяло, это твоя собственная привычка. Смотришь вниз на извилистые улочки, на маленькие размытые фигурки людей. Стоишь себе тут босиком, пока за стеклянной дверью спит он. Это меланхолия. Их собственная. Выраженная в простом человеческом движении, когда Милли Алкок удерживает сигарету свою пальцами. Когда потом делает затяжку, а ртом выпускает белесый дым перед собой. Пачка Мальборо, вообще-то, — Мэтта, но он ничего не спрашивает. Будто знает, что пачка эта у нее. Сам ей оставляет ночью на столике небольшую зажигалку. Хер пойми… чем он руководствуется. Сейчас не время в этом копаться. А вы видите все, я знаю. Эту меланхолию. Она, ну, она тянется лентой, натянутой струной, завязывает одну маленькую женщину с белой челкой, лондонского мужчину с металлическими кольцами на пальцах, ну и рыжеволосую Эмили — она объединяет, кажется, даже само небо, ибо дождь идет все время, тучи все черные, на людях плащи под горло и эти вот ботинки. Да, ну привезли вам Лондонскую погодку, забирайте. Даром. Жаловаться бессмысленно. Принимать нужно. С открытым сердцем. Они остаются в Риме на целых пять дней. Такие себе каникулы. Для достоверности. Именно так, никак иначе. Это происходит (немного) неосознанно — но все понимают, что им нужно какое-то время. Чтобы принять всю ситуацию, проанализировать ее от и до, посмотреть на последствия, и чтобы немного отойти от сумасшествия. Супер план, что сказать. Милли первые дни сидит в отеле. Они все, кажется, уходят в собственные маленькие мирки, ну и это — нормально. Правда? Милли ничем (особо) не занимается. Телефон. Переписки. Книжка в бумажной обложке. Стивен Кинг. Сигаретки в пепельнице на балконе. Большая кофта на плечах. Миллион исписанных листочков. Обертки от конфет, коробки из-под пиццы. Кофе, кофе, кофе. Внутрь. Внутрь. Внутрь. Побольше. Подольше. Очередная попытка оттереть в ванной от себя синяки. Пальцами своими. Каждый вечер. Настойчиво. По минут двадцать. Но дело такое — не оттираются они, нет-нет, такие либо сами сойдут, либо останутся напоминанием. Напоминанием безумия. Милли хочет вычеркнуть весь кокаиновый эпизод из своей жизни. Узнала что это такое — теперь все, пока, не хочется больше. Она тупо смывает остатки белого порошка в туалет. Садится на пол, спиной к бортику ванной. А Мэтт, кажется, решает побывать на всевозможных тусовках и встречах — складывается такое впечатление, что друзей в Риме у него тонна. Звонки, звонки, ну и так дальше, так дальше. Одевается, обувается, в час дня выходит на улицу, а приходит в номер засветло. Складывает одежду на тумбочке, а сам падает в кровать — и не пойми ты о чем думает-то, ведь проваливается в сон моментально. Как по щелчку пальцев. Молодец. Хороший какой. Выживет в любой ситуации. Ну-ну. Милли просит у Эмили прощения на второй день. Эмили даже не обижается — подружка на миллион. Видите? Такое нужно беречь. Прятать. Никогда не предавать. Она взрослая — не по годам своим. Тик-токи свои снимает. С какой-то итальянской милой девочкой вечера свои проводит. Эмили сама (осознанно) понимает, как может быть хуево. Правда. С таким она не сталкивалась, но определенно о таком наслышана. С Милли она обнимается долго, прижимает ее голову крепко к себе, вообще не отпуская. Только постоянно заглядывает в лицо, словно по привычке — проверить как она, жива ли она вообще, ну и что ей может сказать ее этот взгляд, раз губы ничего не говорят. Маленькие миры. И они — бегающие по их граням. Звучит очень романтизировано, но мы же в Италии, c'mon, тут нам это можно. Правду говорю. Италия эта чувствуется моментально, пахнет она белыми чашками дорогого кофе и печеным хлебом. Шампанским. И меланхолией. Тоненькой и синей. Всепоглощающей. Вообще не подходящей для Драконов. Драконы бы засмеяли. Спалили бы нахуй такое чувство. И так оно все и происходит. Именно. На четвертый день Мэтт остается в номере. Вау. Неожиданно. Но так просто, да — он сам никуда не бежит, потому ровно в обед Милли застает его читающим в большой комнате, немного напоминающую гостиную. Спокойным. За дубовым столом, нога на ноге, в белой этой рубашке под горло. Пахнет своим Хьюго Босс. Поглощен историей, скорее всего. Он вообще не реагирует на какой-либо шум, пока Милли переодевается. Пока она лязгает вилкой и ножом, пытаясь позавтракать. А сама Милли еще не знает, но этот день станет для нее настоящим, бля, откровением — потому, спустя много лет после … она сможет рассказать вам (вголос) одну простую истину. Некоторые дни (до безобразия) ценные. Их не так много, она уже больше, чем уверена, но в жизни каждого есть парочка: этот вторник, например, он прям из ее самых лучших воспоминаний, и когда ей теперь бывает грустно, когда все кажется таким злым, неуютным, печальным и острым, она мысленно возвращается к этому дню, она берет и возвращается к нему, хотя бы для того, чтобы напомнить себе, что жизнь — не вечный лохотрон. Иногда призы реальны. Иногда они на вес золота. Итак. — О чем история? — Она тупо садится напротив мужчины, резко включив в себе актрису, отбросив любое напряжение, окутывая все вокруг хорошей энергетикой. Это работает, ну, каким-то образом работает, ведь Мэтт вдруг неожиданно ей улыбается. Он поднимает на нее взгляд. Ну и: — О моряках. И, что более важно: — Как ты себя чувствуешь, Милли? Вопрос за вопросом. Неплохо чувствую себя? Да, определенно. Неплохо. Мне окей. Хоть бы не спугнуть. — Нормально. Что насчет тебя? Отвечай. Расскажи мне. Поделись этим со мной. Первый их диалог за пять дней, ну и это уже больше трех слов. Вау. Давайте все запишем и запомним. — Порядок. Выспался. Хочешь погулять со мной? — Мэтт опускает книгу себе на колени. Он как-то сам копирует позу девушки: подпирает свою голову рукой. От него веет чем-то легким впервые в жизни, кажется. О. Ого. — Куда пойдем? Куда ты хочешь? Это нормально. Спрашивать нормально. Говорить с ним — так этого не хватало, реально. Милли сама чуть слезами на заливается. Внутри разносится мгновенное и объёмное тепло. Она импульсивно протягивает к нему свою руку, ладонью кверху. Это приглашение. Смит колеблется одну секунду, тонкая полоска разделяет его широкий лоб, а потом он все-таки касается ее своими пальцами. Сжимает их. Облегченно выдыхает. Ток. Кожа к коже. По позвоночнику ползет электричество, лижет кости. Это их формула. — Не знаю. Не хочу думать. Просто пойдем. А там и увидим, ладно? Спихнем все на случайности. Ну а что? Иногда так нужно делать. Жизнь иногда имеет привычку все склеивать сама. Милли соглашается. Не может не. Они одновременно одеваются, облачаясь в черное. Не сговариваясь. 1. Первая остановка — огромный книжный магазин в самом центре Рима. В самом его сердце. Невероятно. Немножко ожидаемо, но только немножко. Пятиэтажный, красивый, усыпанный такой литературой от земли до потолка, что вам и не снилось. Стоит себе каменным зданием, окружает всех разными историями, продает самые непревзойденные впечатления. Мэтт весь аж светится, когда они заходят внутрь. Его лицо становится спокойным, хорошим, а глаза бегают от полки до полки. Милли чувствует себя очень маленькой, но и очень могущественной, ведь быть среди этих книг с ним — что-то из разряда «разделять тайну». Актерскую. Творческую. Его личную, ведь он помешан на историях, он влюблен в них чистой любовью, глубинной. Она следует за Мэттом по пятам. Ей нравится. Нравится то, каким живым он становится. Они молча поднимаются на второй этаж. Мраморные ступени, белые оконные рамы. Запах дерева. Быстрые взгляды в сторону друг друга. Как в девятом классе. Но не проходит и пяти минут, конечно же, как к Смиту тут же подбегает (подлетает, нихуя себе, бля) темноволосая девушка-работница, помощница, улыбаясь ему, кажется, во весь рот. У нее большая грудь, обтянутая белой тканью, ну и очень красивая фигура. Она выглядит на миллион, словно ей суждено было жить богатой рисковой жизнью, а не проводить свое время тут, среди книг. Мэтт смотрит ей прямо в лицо, даже на миллиметр не опуская свой взгляд ниже. Спасибо, ценим. Не поддавайся. — Здравствуйте. Добро пожаловать в «Ренессанс». Чем могу помочь? — Она кокетливо касается своих волос, кажется, вообще не замечая Милли за широкой спиной мужчины. Хер пойми… на что надеется. Мэтт тут же отходит чуть вбок, он рукой подзывает Алкок к себе. Она с ним равняется. Работница чуть кривится, незаметно так, едва ли не призрачно, но потом опять эта вот масленая улыбка появляется на ее губах. Итальянский цирк. Понимаем. — Спасибо, но нет, — Мэтт громко и учтиво ее благодарит. Его пальцы приглаживают волосы, по-привычке, это движение делает его еще больше очаровательным. Милли встречается с темноволосой глазами. Она ее оценивает, совсем не узнает в ней Рейниру. Классно. Что-то новенькое. — Кстати, — работница указывает налево, словно ей только что задали вопрос. — Отдел подростковой литературы… для вашей дочери… ну, он находится во-о-о-он там, где видно зеленую линию. Если что. Какой автор ее интересует? Милли громко прыскает. Абсурд. Пиздец. Она закрывает рот ладошкой. — Оу, — Мэтт удивляется, а потом заливается громким смехом. Поддерживает эту игру. Он поворачивается к Алкок и его брови ползут вверх. — Ну-ну, расскажи, расскажи. А то, как видишь, твой папа не знает, чем сейчас увлекаются подростки. Господи. Милли хитро щурится. Папа? Ага, как хорошо — что не дядя. Ох, Деймон-Деймон. Как во время. — Ну… — Милли специально повторяет за девушкой-работницей. Она крутит на пальце локон своих белых-белых волос, заглядывая Мэтту в лицо. В его глазах она видит какие-то смешинки, огоньки. Все это такое наигранное шоу, они же умеют. — Никакой автор меня конкретно не интересует, но я бы хотела почитать что-то из разряда антиутопий. Как Голодные Игры. — Да, у нас как раз есть- Милли моментально перебивает брюнетку: — Только хочу, чтобы там был хорошо-прописанный горячий подростковый секс. Мокрый, липкий. Со всеми подробностями. Либо этот пустой трах, где у парня член такой большой, что- — Достаточно, — Мэтт до сих пор смеется, но по виду работницы им становится понятно, что та так тупо теряется в пространстве, что аж перестает дышать. Только рот открывает в недоумении. — Простите ее, я всегда прошу не забывать про манеры. Но эти их гормоны, правда? Когда-то и мы такими были. Бля. О чем заговорил. Ебнутся. У Милли краснеют щеки. Работница только глупо кивает, а потом тупо разворачивается. Классика. Она уходит, быстро убегает, она скрывается среди больших стеллажей, среди бесконечных полок. Мэтт закатывает глаза, тут же легко поворачивает направо, идет в отдел Сэлинджера, а Милли молча идет за ним следом. Они останавливаются в маленьком пространстве, улыбаясь друг другу. Наебщики. Красота. — Дочка? Серьезно? Боже. Лучше бы она приняла меня за твою молодую любовницу. Нужно было ей про это, все-таки, сказать, она так тебя пожирала глазами. Ничего нового. Но так поебать. — Не понравилось, как я отыграл роль твоего папочки? М-м. Нихуя. Милли мотает головой. Мэтт ловко цепляет ее подбородок пальцем. Он делает шаг вперед, ну и они оказываются практически прижаты друг к другу. Палец давит, Мэтт тупо заставляет ее приоткрыть свой рот. Но не так, как сделала брюнетка, а так, чтобы губы ее стали в идеальную форму буквы «о». Будто еще секунда, ну и будут они у него на члене — его обхватывать, по миллиметру уничтожать. Милли все понимает. Уши становятся красными. — Что собрался делать? — Она немного выворачивается, прерывая медленный транс и эту пелену с его взгляда. Ведет голову чуть в сторону, чтобы мужчина перестал ее касаться. Но ничего (практически) не выходит. Мэтт преграждает ей путь. Внизу живота затягивается пружина. Сильно, туго так. — Если она сейчас смотрит на нас, если она подглядывает, нужно же доиграть до конца, ты так не считаешь? Нужен настоящий шок, Милли. Правдивый. Ого, что придумал. Шок ему подавай. Милли хочет ответить ему, хочет сказать… что ей плевать на это, но губы мужчины тут же берут и накрывают ее собственные, врезаются в нее, и властно так, целенаправленно, а горячий влажный язык пробирается в мокрый рот. Идеально. Поцелуй может значить многое, но в этом случае — я так по тебе скучал. Она отвечает. Не может не ответить. Ноги подкашиваются. Обхватывает его шею руками, крепко так, а сама тесно прижимается своим телом к его собственному. Знакомо. Хорошо. Ток ползет вглубь по костям. Язык его переплетается с ее языком, паутинка слюны тянется на подбородке, дыхание подстраивается под ее дыхание. Он прикусывает ей нижнюю губу, ну и Милли мычит ему в рот. Хватка его рук на ее талии усиливается — не отпустить, не отнять, ничего такого. Что-то отчетливо клацает в мозгу. Жажда. Милли невольно толкается ему в бедра. Старая добрая классика. — Ох, — Мэтт закидывает голову вверх, сильно жмурится. — Скорее всего, у тебя по актерскому был высший балл в твоей модной школе. Так в образ вжиться, поздравляю. Ты способная ученица. Окей? — Ну да, — Милли пытается выровнять дыхание. Она заглядывает ему в глаза. — Своему преподавателю я тоже в бедра толкалась. Ну знаешь, стоны из него выбивала. Ха. — Как и половине итальяшек, когда была под коксом, я полагаю. Совсем не «ха». — Прошлое, это прошлое. Ты сам так говоришь. Итак тошно. Сама знаю, что хуйню сделала. Сама, бля, знаю. А как же. Мэтт хрипло хохочет. Ничего-ничего, договоришься скоро до ручки. Его большой палец опять оказывается у нее на подбородке. Глаза цепляют этот жест, а потом он ведет его выше — очерчивает линию губ. Мягко, очень осторожно. Лаской делится. А Милли открывает свой рот. Специально. И в глаза смотрит ему, вообще не прерываясь. Это маленькая глупая проверка на то, что будет Мэтт делать. Захочет ли он что-то сделать? Ну… палец тут же скользит внутрь, надавливает на ее язык. Руки Алкок опускаются вниз, одну она берет и опускает Смиту на линию ремня. И еще ниже. Немного. Чувствует то, как у него стоит. Сжимает пальцы. Ебнуться, правда. Мэтт завороженно наблюдает. — Как быстро все возвращается к старым привычкам, — говорит он, ну и опускает свою голову вниз, смотрит на ее руку, что теперь просто потирает его эрекцию сквозь ткань. Черт, у него так быстро на нее встает. Так быстро. Стоит только пальцем подбородка коснуться. Стоит только слово одно сказать. — Не кажется? Вчера я еще был готов тебе выговор сделать за то, что бегаешь по Римам всяким и тело свое отдаешь кому-попало, а за кокс я вообще молчу… а сейчас- — Хочешь меня, признай это, — Милли жарко шепчет ему на ухо. Она чувствует, как его тело мурашками покрывается. — Не переживай, мистер Смит, еще впереди куча драмы и херни… с которой нам нужно разобраться. А пока мы тут, мы можем- — Я вижу, какими способами мы в этом всем разбираемся, — Мэтт просто качает бедрами, толкается вперед. Давление ее руки усиливается. Хочется застонать прямо тут, на этом месте. — Я оказываюсь в больнице, а ты полу-живая после прихода. Кайф, скажи? Сказка. Ну, сказка. И душедробильня. Милли покрывает его шею поцелуями. Маленькими, влажными. Вокруг этого небольшого коридора между стеллажей, где они сейчас — никого нет. Но все мы знаем, как бывает. Алкок уверена, что либо им нужно отсюда съебать, прямо сейчас это сделать, ну либо кто-то вскоре их найдет. Судьба та еще сука, ага. Рука девушки ловко пробирается Мэтту за пояс, перед этим расстегнув пуговицу. Губы впечатываются в его губы. Рука проскальзывает в его белье и обхватывает большой член. Все так, как и в антиутопиях, честное слово. Но это не очень удобно, тут слишком мало пространства, член все еще в боксерах. Мэтт сильно бьет рукой по книжной полке, едва удерживаясь от стона. Полка шатается. Милли ухмыляется, а потом прикусывает губу. Через секунду она второй рукой зажимает ему рот. — Ты такой громкий. Мэтт уворачивается от ее пальцев. — Может потому, что твоя ладошка у меня- Он чувствует, как она нажимает на головку. Как легко касается ее, стирая смазку. Ебаный рот. — Трахаться тут просто невозможно, — Смит пытается сфокусироваться на лице Милли. Да что ты, бля, говоришь. — Мы с тобой это просто «невозможно», признай это. Почему бы не поддерживать дальше репутацию? Мэтт прыскает. Он часто дышит, бедрами опять подаваясь вперед. В мозгу все плавится, плавится, замыкает током в нервах. — Не хочу еще и Римской драмы с итальянскими репортерами и полицией. Пошли найдем туалет. Пошли найдем хоть что-то. Как подростки. Милли быстро достает руку из его боксеров. Мэтт — все еще со стояком, — пытается дрожащими пальцами застегнуть штаны. Ничего не выходит. Милли помогает. Она на секунду озадаченно осматривает мужчину. — Не думаю, что туалет… это хорошая идея, Мэтт. Лучше возвратиться в отельный номер. Ну бля. Смит кивает. Он снимает с себя куртку и завязывает ее на бедрах. Страховка. Он быстро выхватывает книгу Сэлинджера с полки по левую сторону. Они выбираются на улицу. Дождь останавливается. Мэтт кое-как подкуривает сигаретку. Милли смотрит на него во все свои глаза — красивый он, далекий и близкий ей одновременно. Стоит себе в этих ботинках, в этих брюках от какого-то невъебенного дизайнера. И член его стоит тоже. Пальцами фильтр жмет, зажимает его средним и большими пальцами. Милли ловит такси. Они вваливаются на заднее сидение. — В сторону Гранд-Палаццо, — Милли кидает сорок евро прямо в руки таксисту. — Пробки. Будем за сорок минут. Так вот случайности и решают все. Сорок минут, да? Не слишком много, но и не слишком мало. Много — только если тебе срочно нужно куда-то. А мало — если ты совершенно никуда не хочешь. Ни домой. Ни в реальность, ни на улицу. Для Милли сорок минут как раз где-то посредине. Потому она поворачивается к Мэтту полу-боком. Он ловит ее взгляд моментально. — Какую музыку ты хочешь? — Спрашивает он ее на автомате, ведь это их маленькая такая традиция, хорошая традиция, они всегда выбирают музыку в такси. А когда Милли с Мэттом еще часто не каталась по городу в машине, то она всегда выбирала Дэвида Боуи. А теперь он опять спрашивает. — Пофиг. Громкую. Смит задумчиво хмыкает. Но всего минута, ну и он подключает свой телефон к радио. Крутит звук на максимум. Перед этим, понятно дело, уточнив у таксиста будет ли ему норм. Ему норм. Радио гудит, как сумасшедшее. Голос Викенда заполняет пространство. Это песня «Often». Милли сводит бедра вместе. Сука. Большая ладонь мужчины тут же опускается ей на ногу. Глаза в глаза. Секундное решение вопроса. Они одновременно тянутся друг к другу. Губы поверх губ. Ток. Милли расслабляется в его руках моментально. Она не понимает, как это так быстро происходит, но тело берет верх над разумом. Первому приятно. Первому мало. Первому хочется побольше прикосновений рук и пальцев. До дрожи. Второй кричит остановиться. Они же все еще в такси. А план был подальше от посторонних глаз. План идет нахуй. Милли уверенно седлает бедра Мэтта. Ей определенно везет, ведь на ней черные колготки и юбка. Свитер сверху. Руки Смита уже гуляют под ним, они проникают под майку без ее лифчика. Оглаживают ребра, сжимают грудь. Касаются сосков. — Я люблю тебя, — очень просто и легко говорит Мэтт, выдыхая ей это в шею, а она вся замирает, останавливается. Сперва думается, что послышалось. Но такое не слышится. Глаза слезятся. Мэтт стирает несколько слезинок с ее щек тыльной стороной ладоней. Викенд орет припев, как сумасшедший. Милли очень ласково целует Мэтта в нос. — Какой любовью любишь? Интерес. И пока она ожидает ответа, Мэтт уже ловко разрывает ее колготки. Его пальцы тут же прикасаются к ее трусикам, поглаживают ее между ног. — Той, что искренне руководит сейчас мной, если я реально намереваюсь трахнуться с тобой в такси. Боги. Под риском того, что нас поймают. И тебе опять будет плохо. Милли ерзает. Ей отчаянно хочется почувствовать его внутри. — Это говорит в тебе желание. Это не любовь. — А ты, вероятно, разбираешься в том, что у меня в голове. Фантастика! Он ее дразнит. Конечно, она разбирается, но не до самого конца. Еще не тот уровень. Пока что. Мэтт целует ее в шею, а потом засасывает кожу. Мокро. Громко. Как водила еще не услышал? Наверное, Викенд ему все перебил. Алкок нагло тянется к поясу его брюк. Расстегивает пуговицу. Опять. Оттягивает боксерки — опять. Смотрит вниз на его член. — У тебя есть презервативы? Мэтт согласно мычит. Он сам кое-как, словно в этой придурочной горячке, берет и достает упаковку. Милли перехватывает ее, а потом зубами открывает саму пачку, стягивая с нее пленку. Кидает куда-то позади себя. Достает один презерватив. Открывает его. На эту вот секунду ее брови удивленно подпрыгивают вверх. — Они что, светятся в темноте? — Серьезно? Пасмурная погода почти убрала солнце с неба, а в такси еще темнее, только один четкий силуэт презерватива, который светится синим цветом. Милли с Мэттом охуевают. Потом одновременно начинают смеяться. — Зачем тебе такие, они же- — Ну перепутал, наверное. Бля, надень его уже на меня, у нас тут, как бы, не так уж и много времени. Факты. Милли серьезно ему кивает. Но она (все-таки) опять начинается громко смеяться, когда видит его член. Мэтт прерывает ее смех новым поцелуем. Они целуются глубоко, громко и развязно. Смит стягивает с Милли трусики. Он громко дышит ей в губы открытым ртом, а потом: — Обхвати меня крепче, — просит. Она обхватывает, чуть приподнимается, прижимает к нему ноги по обе стороны, и вдруг чувствует, как его член скользит в нее до самого основания. И как стенки ее влагалища туго обхватывают его самого. Так подходят друг другу, пиздец просто. Мэтт откидывает голову назад и стонет. Он тут же начинает двигаться — одновременно с Милли, ну и эти их движения синхронны, гармоничны. Он начинает сильно вдалбливаться в нее, кожа бьется об кожу, но это тоже один из способов поговорить. И выплеснуть все то, что накопилось внутри. — Ч-черт, — Алкок немного смещается, ну и случается новый угол проникновения. Она подставляет свою шею под его умелый влажный рот. А он не останавливается — глубоко втягивает, оставляет на ней свои острые отпечатки. И оставить их хочется, на всю жизнь хочется, чтобы потом отслеживать его любовь, словно по карте. Зубы его кусают, язык зализывает укусы. Он выходит из нее, а Милли приподнимается, руки зарываются в волосы на затылке у Мэтта, а сама она тут же трется о его член, насаживается только чуть, полностью не позволяя войти. И пытка эта бесконечная, тугая. И он входит сам, он поднимается, он обнимает ее, свою маленькую Милли, свою маленькую женщину, свою боль и свою катастрофу. — Вот так. Последние толчки почти на грани боли. Мэтт кусает ее за плечо, оставляя следы зубов, а она сжимается вокруг него за секунду — перед глазами разноцветные пятна, а он кончает, так сильно кончает, что имени своего не помнит. Кончает в нее, в жар ее тела, чувствуя себя цельным, нужным. Она испытывает оргазм одновременно с ним, связываясь на уровне нервов. Милли еще не знает, но этот день станет для нее настоящим, бля, откровением — как только они выйдут из такси. Но пока что… Мэтт выходит из нее, помогая ей сесть рядом, застёгивая все пуговицы и приглаживая волосы. Песни Викенда заканчиваются, ну и водитель говорит: — Это было супер, ребятки. Еще одна классная история в коллекцию таксиста. Мэтт осторожно переводит взгляд на Милли. Он часто дышит, все еще мокрый. Он ожидает от нее чего-угодно, реально, но та только заливается громким хохотом. Смеется так звонко, что становится счастливо. Мэтт наклоняется, ну и оставляет маленький поцелуй у нее на ладони.