kensington

Рядом с большой двуспальной кроватью Милли выглядит очевидным белым ярким пятном. Невероятно. Она уже раздетая по пояс. Внизу ее живота виднеется четкая красная полоска от резинки спортивных штанов. По следам на белом теле можно изучать всю ее жизнь. А по синякам от горячих пальцев — предугадывать эту жизнь наперед. Кипит жар у меня внутри, думает она. Скоро я превращусь в огонь. Разве такая моя судьба? С Мэттом — да. А Мэтт так и стоит возле дверей, полностью скрытый в полутьме. Он ничего не говорит. Только взглядом своим цепляется за ее бледную кожу, за ее небольшую грудь. Руки в карманах — ну и вот какая картинка у вас всех перед носом. Милли дышит через рот. И непонятно — бьет ее возбуждение в мозг, ну или дрожит от того, что может случиться дальше. — Помнишь ту сцену, которую вы отсняли с Эммой Дарси? — Алкок поворачивается чуть вбок, в профиль к нему теперь стоит. — Ту самую сцену, где была традиционная свадьба между Рейнирой и Деймоном? Которую вы отыграли еще в самый первый съемочный день? Помнишь? Помнит. Мэтт запросто кивает. Плечи его вдруг напрягаются, скулы — тоже; Он понимает, какая смысловая нагрузка у этих слов. Он чувствует нутром то, какими оттенками Милли берет и наделяет эту мысль. Как она ее ловко превращает в еще один общий ритуал. — Так вот, я хочу что-то подобное. Признается. Признается. Не умеет по другому. — Ты хочешь, чтобы я женился на тебе? Его брови подлетают вверх. Лоб перерезает грубая полоска. Что? Ну почти. Все мгновенно становится полу-секретным, призрачным, очень важным и особенным. — Нет, боже, — Милли прыскает, ну и звук этот отбивается эхом о стены комнаты; а щеки ее заливаются румянцем опять. — Их свадьба только экранная же, ненастоящая в этой реальности. Но сама суть, да? Связь. Я хочу… Создать сама «значение». Ведь они сильные настолько, насколько мы предаем этому важность. Ей не нужно договаривать. Она просто хочет. Мэтт сам по себе не телепат аж настолько, но ему в голову приходит определённая идея. Потому он — ловко, тихо, — обходит свою спальню и подбирается к своему столу. Босыми ногами по паркету шлепает. Пальцами тут же перебирает половину своих книжек — страницы старые, буквы перечитанные до дыр. Заученный на-память. Он аккуратно их двигает в сторону, с некой лаской, а потом тянется дальше — блокноты в толстой обложке, мимолетные записки, глупые мысли с его головы: бумажные и острые. Наконец, находит то, что нужно. Открывает руками эту стеклянную банку. Щелчок, ну и готово. Милли вдруг (почти) разворачивается к Смиту, да только тот ее словами простыми только останавливает. Говорит громко: — Стой, как стоишь. На месте стой. Не подглядывай. Она слушается. Не посмеет «не». Замирает, словно статуя ангелочка посреди парка, перестает вообще дышать. Мэтт вертит баночку с красной масляной краской. Он сует туда пальцы — алые теперь, перепачканные. И подходит к Милли со спины, потому она не видит его. Большим ведет мокрую красную дорожку вдоль ее позвоночника, начиная от выпирающей косточки ниже шеи, ну и заканчивая возле резинки ее спортивных штанов. Дрожь. О, черт. — Щекотно, — Милли немного дергается, но Смит за секунду уверенно поворачивает ее к себе лицом. Врезается таким взглядом в ее глаза, что невольно думаешь, что смотреть так можно только на то, что очень сильно любишь, но до конца все равно не понимаешь. — Похоже на… кровь. Ее глаза фокусируются на пальцах мужчины. Губу она тут же прикусывает, перед этим громко выдохнув горячий воздух ртом. Мэтт тянется и оставляет яркий след на ее лбу, прямо между бровями. — Как у Таргариенов. По-правде. — Почти, — Смит кивает, ну и его указательный палец аккуратно касается ямочки у Милли посреди ключицы. — Хочу поставить знаки там, где мы связаны. Как тебе такое? Все так, как ты и хотела, правда? Он буквально чувствует, как все ее тело покрывается огромными мурашками. А краска теперь виднеется у нее на бледном животе — прямой такой линией, красивой. И она есть еще там, где ее сердце. Потом — под левой грудью. Пальцы его пробираются под резинку штанов, но только чуть. Другой рукой Мэтт снимает их с нее, сам приседая, помогая не запутаться. Его красные ладони жадно и настойчиво ползут по внутренней стороне ее бедер, останавливаясь только возле ткани трусиков. Последнее — это мазок под самым носом. Как кровавая линия итальянского кокса. Милли смотрит завороженно, слишком лично и горячо. Такое бывает только в кино. Нихуя. Такое бывает прямо сейчас, в эту вот секунду. Мэтт склоняет голову набок, оценивая свое творение. Он переводит взгляд на баночку с красной краской — ну и это невербальный посыл, чтобы девушка вымазала свои руки в ней тоже. Чтобы проделала этот таинственный ритуал тут, прямиком посреди спальни. Милли понимает. Она за минуту управляется — с ее пальцев краска аж капает на пол ей под ноги. — Снимай… вещи, — просит она глухим голосом, потому что в горле все поплавилось уже давно. Там только жаркие угольки, легким практически нечем дышать. Она стоит и смотрит, как Мэтт стягивает рубашку через горло. Как мышцы на его теле тут же каменеют, перекатываются. Пряжка поддается в две секунды — штаны летят на пол и присоединяются к ее штанам. Член уже стоит, как сумасшедший. Ткань неприятно к нему липнет; Секунда, секунда — кровь начинает петь. Милли подбирается ближе. Она встает на цыпочки, чтобы дотянуться. Маленькие пальцы касаются его широкого лба, проводя линию поперек. Потом подбородка — краска там густая, неровня. И ведет она ладонями по крепким плечам, по предплечьям, покрывая кожу красным цветом. Запечатывая этот момент в их маленькой вечности. — Почему руки? — Мэтт на минутку приходит в себя, опомнившись. Чувствуя, как теперь она оставляет большое пятно у него на животе, прямо под ребрами. — Ты сам сказал, чтобы оставить знаки там, где мы связаны, — легко отвечает, в глаза не смотрит, только выводит линии уже на его груди, задевая один сосок. — Ты… же когда руками своими меня обнимаешь, то я чувствую себя защищенной. И мне хорошо, так до жути прекрасно. Ибо связываешь меня со спокойствием так, любовью делишься. Мэтт улыбается. Он тупо наклоняет голову вниз, наблюдая, как Алкок после отпечатка красного у него на сердце — оставляет красные отпечатки пальцев на его тазовых костях. — И еще… Она берет его за руки, крепко сжимает. Взгляды так перепутываются друг с другом, что создается такое впечатление, что мира вокруг нет, что он никогда не существовал, ну и существовать не будет. И такое впечатление — что после такого… никогда не найдешь похожую любовь. Ни в одном. Ни в одном из восьми миллиардов. Одноразовая акция это. Милли подается немного вперед, шепчет почти в горячие губы: — Отец, Кузнец, Воин, Мать, Дева, Старица… Но Мэтт ее ловко перебивает, сдавливая ей запястья, чувствуя внутренней стороной ладони ее быстрый пульс. Он дополняет клятву, словно так было предначертано им в мире Драконов и Пламени, в мире отливов и приливов, в мире Лунных праздников: — И Неведомый. Я ее, а она моя. — С этого дня и до конца моих дней, — почти-почти задевая губы. Внутри узлом закручивается какое-то нелепое счастье, черт пойми что вообще. Мэтт тянет девушку на себя. — Ведь так? Он не отвечает, только прижимается губами к ее губам, языком тут же проникая ей в рот. По заученной тактике. По знакомым ощущениям. Так, как умеет только Мэтт Смит из Лондона. А красная краска на их телах соприкасается, липнет к коже, создавая эффект крови, если закрыть глаза и не подглядывать. Пальцы Смита тут же властно опускаются Алкок на бедра — он их сжимает, крепко сжимает, так, словно сам боится, что все не по настоящему. Милли пропускает стон. Ее руки ухватываются за его волосы — тянут, оттягивают, просят. Зубы оттягивают его нижнюю губу, а бедра толкаются ему в бедра. — Блять, — Мэтт лижет уголок ее губ, а потом покрывает поцелуями все ее лицо, перед этим бережно обхватив его своими ладонями. — Моя маленькая женщина. Моя Милли. Аминь. Девушка делает несколько неровных шагов назад, все так же не отлипая от мужчины. Он по инерции идет за ней, не прекращая целовать. Ногами Милли упирается в кровать. И поцелуй приходится на мгновение прекратить, но только за тем, чтобы быстро стянуть с себя трусики и забраться на центр большого одеяла. Мэтт опять останавливается — он так и замирает, поддевая чуть боксеры, ну и тупится потемневшим взглядом в Алкок. Вот лежит она — голая, с красными линиями вдоль всего тела. С расставленными ногами. Откидывается назад на локти, а подбородок вскидывает, смотрит и смотрит в ответ. И ты перестаешь хотеть чего-либо другого. Потому что актерство есть, проекты есть, деньги есть, а теперь и это… любовь, понимание, связь. И полнейшая преданность. С ума бы не сойти. Мэтт видит ее лицо, красивое и ласковое лицо, все в красных пятнах, как и ее ушки. Он видит ее грудь, что неровно вздымается от ее дыхания. Ее ребра, руки, ее ноги. И то, какая они уже мокрая для него. Как хочет его в себе — до основания, до потери пульса. — Ты красивый, — говорит Милли, потому что реально так думает. А еще потому, что такая же мысль вертится флюгером у него в его собственной голове. Телепатия, ага. Не только ты, твое лицо и тело. Весь ты — твоя личность, твои повадки, твоя реакция. — Я только что хотел сказать тебе об этом. А ты так быстро украла мои слова. Милли легко пожимает плечами. Она опускает свою руку и прикасается к своему животу. Ведет пальцами по красной краске, невольно ее размазывая. — Выгляжу, как какая то катастрофа, наверное, — она любопытно заглядывает Смиту в глаза. — Да? — Опусти свою руку ниже. Четко так. Остро. От этого возбуждение колется на кончике языка. Тело вздрагивает. И его этот низкий елейный голос. Голос «контроля». — Сейчас же. И так просто его слушаться. Так хорошо делать то, что он просит. Потому что — никаких с ним запретов, разве что смущение, но оно такое подсознательное, что аж жутко. Алкок прикусывает губу. Она ведет рукой ниже, прямо между своих ног, пачкая кожу в краске и смазке. Ее указательный палец тут же надавливает на клитор, ну и глаза закатываются; Мэтт ведет скулами. Он цепляется за это движение, за это круговое движение, ну и тупо напросто слетает с катушек, когда видит, что Милли проталкивает в себя указательный и средний пальцы. Она такая мокрая, черт. Для него. Из-за него. Член в боксерах тупо так пульсирует, он оставляет пятна на ткани. Но Смит ничего сделать не может — все его это внимание концентрируется только на том, как Милли достает из себя пальцы, с каким звуком это все происходит, ну и какие стоны слетают у нее с открытого рта. Пиздец. — Мэтти. Она зовет его. Потом всхлипывает. Ей нужен от тут, просто-таки между ее ног, просто-таки в ней. Ее кровь буквально поет, так сильно ей нужно его почувствовать. Мэтт тупо ведет головой в разные стороны — чтобы сбросить некое оцепенение. Он стягивает свои боксерки, придерживая член одной рукой. Секундное движение по нему — вверх и вниз, — а потом Смит оказывается над Милли, легко нависает над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы. Он мой, а она моя. Как завершение. Как настоящее начало. Милли цепляется намертво руками в его предплечья, шире разводя ноги. Она буквально выгибается, чтобы опять столкнуться с Мэттом бедрами. И когда наконец чувствует, как к ней прижимается его член — так сильно прикусывает губы, что с одной начинает идти кровь. — Ш-ш, малышка, вот так, — Мужчина невольно толкается вперед, скользит поверх нее, сам до боли впиваясь зубами бледное девичье плечо. — Так хочется почувствовать меня в себе, да? — Да, — уже почти скулит Алкок; боли от его укуса вообще не чувствует, только приходит в себя на секунду, когда Мэтт прикасается к ее треснувшей губе пальцем, стирая кровь. Он тут же лижет языком поверх ранки. — Так сильно нужно. Мэтт протискивает собственную руку между их телами и ловко направляет свой член. Он входит в Милли совсем на чуть-чуть, чувствует, как она сжимается вокруг его головки. И как широко открывается ее рот. — Хорошая девочка, — шепчет это ей куда-то в висок, потом выше: в ее белые волосы. — Так горячо внутри тебя, так горячо… Он толкается сильнее, глубже. Смазка все это делает прекрасным, скользким, слишком охуенным. Милли вцепляется Мэтту в плечи. Она ни на секунду не отрывается от его губ. А потом только утыкается Смиту в шею, чуть ниже подбородка, когда чувствует, как он резко и быстро заполняет ее до самого конца. И эта наполненность — дарит еще одну целую жизнь, не иначе. Начинается движение. Их тела целиком сплетаются, а толчки Мэтта становятся грубее, настойчивее, увереннее. Кожа постоянно бьется об кожу, а следы от краски пачкают их двоих и создают какую-то нереальную сказку. Милли вся сжимается вокруг Мэтта. — Черт, я- Смит буквально рычит ей в рот — он выходит, а потом опять в нее входит. Бедра ее все липкие, все в смазке, вокруг его члена мокро, мокро, до охуения жарко, слишком тесно. И мало. Всего мало. Хочется больше; Милли ничего не соображает, только чувствует, как пальцы ее переплетаются с пальцами мужчины. Как он меняет угол проникновения, как дрожь проносится по позвоночнику к коленкам. Сдохнуть можно, не иначе. Слова так просто вылетают из ее рта, что почти становятся клише: — Я люблю тебя. Люблю. Мэтт глухо мычит ей в кожу, потому что всасывает ее в рот, лижет мокрые дорожки. И на секунду поднимает голову. Глаза фокусируются на ее лице, мутная пленка уходит с его зрачков, ну и: — Я люблю тебя такой же любовью в ответ, кажется. Прямо сейчас это вся правда. С ее стороны, ну и с его стороны. Эмоции все зашкаливают, нервы путаются, пальцы на ногах поджимаются. Мэтт оставляет поцелуй у Алкок на лбу, размазывая губами краску. Она сама буквально берет и зажимает его — внутри себя, ну и на уровне души. Член толкается в яркий пульсирующий жар. До самого конца. И не нужно даже протягивать руки, чтобы прикоснусь к ее клитору — потому что кончает она сама, просто от самого проникновения. Подается всем телом вперед, рот свой сама открывает, шепчет какую-то бессвязную чепуху. И перестает дышать. У Мэтта перед глазами плывут разноцветные звездочки. Она его так туго обхватывает, так важно и так горячо… что разрядка буквально наступит прямо сейчас. И вот он вновь цепляется зубами в ее плечо — укус поверх укуса, а руками впечатывается в ее бедра. Опять же — мысль приходит откуда-то издалека. На нем нет презерватива. Кое-как, полу-живой, на грани оргазма, Мэтт выскальзывает из нее, обронив громкий стон. Милли тут же тянется к нему, к его члену — ладошками обхватывает туго, кожа к коже, получается. Делает пару быстрых движений, а он сам толкается, как сумасшедший — и вдруг запросто кончает. И так громко, что целый Лондон, бля, слышит. Честно слово. — Блятьблятьблять, — срывается с его рта так быстро, так хаотично. Почти что одним словом. Мокрые волосы падают на лоб, пока он сам пытается отдышаться. — Все в порядке, мистер Смит? — Милли улыбается, протягивает руку и ласково приглаживает его волосы назад. — У тебя такой вид, будто ты только что умер и вернулся сюда опять. — Не умничай, — Мэтт дарит ей в ответ кривую ухмылку, а потом обнимает ее. Крепко- крепко. — На себя посмотри. Действительно. Все мокрые, липкие. Все в красной краске. Милли тут же целует Мэтта в губы. Поцелуй завязывается быстро, язык поверх языка. И вот они опять лежат на этих вот подушках, касаясь руками всего, до чего могут дотянутся. Милли седлает бедра Смита. Руками упирается ему в грудь. — И да, — она целует его в нос. — Я все-таки останусь у тебя на эти пару дней. Эмили завтра улетает к себе обратно, потому мне нужно только собрать вещи… а дальше я вся твоя. — Приготовишь мне макароны с сыром? Как будто это не его очередь. — Конечно, — девушка легко пожимает плечами, а сама чувствует, как его член упирается ей в бедро. — Все, что захочешь. Всегда. — Вот это я понимаю, семейная жизнь, — Мэтт утыкается губами Милли в губы, а сам берет и приподнимает таз. Он толкается в нее опять. 1. В четверг они все разъезжаются. В большом аэропорту людей — тьма. Все прощаются, встречаются, восторженно кричат, ну и громко плачут. Жизнь идет своим чередом. Рейс Мэтта на шесть часов позже, но он приезжает вместе с Милли, чтобы провести ее на первый вылет этим утром. Они по-приколу покупают ужасное кофе — грязную воду, — а потом бродят внутри самолетного здания целый час. Несколько фотографий, автографов, ну и их оставляют в покое. Они договариваются, что будут втайне переписываться, пока ЭйЧбиО не видит. Будут хоть как-то держать контакт. Целых шесть месяцев — пытка. И это только начало. Возможно — все съемки затянутся на целых двенадцать. Кто его знает? Райан только, вероятно. А что делать при таком раскладе вещей? Мэтт и Милли совершенно не умеют в расстояние. Но они могут попытаться, правда? Попытаться могут все. Правда. Дни до аэропорта у них проходят безумно тепло и хаотично. У Мэтта дома. Под хорошую музыку, под вкусную еду, под просмотры документалок по телеку, ну и под жаркие ночи после; Они пьют хороший алкоголь, читают хорошие рассказы. Стирают вместе свои вещи. Переносят пепельницу, которая выглядит как большое сердце — подарок от Эммы Дарси. Они не отвечают никому на звонки, на смс-ки, не видят все эти обсуждения в твиттерах, инстаграмах, ну и так далее. Просто живут с своем маленьком раю. И наслаждаются этим. Милли могла бы привыкнуть. Честно. Когда объявляют посадку на ее самолет — Мэтт крепко ее обнимает, больно обнимает, будто душой с ней прощается. А она плачет — понятное дело, — сильно плачет ему в ткань куртки, сжимая ее пальцами. Это нормально. Все это нормально. Время поработать и быть в том, что ты ценишь и уважаешь. Быть актером. Твое призвание же — во, чего ты добилась, малышка. Умница. Он тоже это видит. Он тоже это знает. Он навсегда будет первым. Он — ее первое чувство любви. Первые запоминаются на всю жизнь. Когда Милли садится в самолет — ей становится легче. Совершенно легко. Будто тот узел, который закручивал ее горло все эти недели — просто исчезает. Испаряется. Она становится могущественной. 2. Шотландия — Шотландией. А Испания — Испанией. Ну, факты: Трейлеры, целый сет, съёмочная группа. Постоянные локации, новый график. Очень много тусовок, много новых людей, много смеха и новых впечатлений. Работа лечит все — даже это расстояние. Оно становится сносным, его можно выдержать и спокойно спать ночами. Потому что проходит все — если дать этому достаточно времени. Любое чувство. Мэтт пишет ей по двадцать раз на день. В выходные — сам звонит. Милли шлет ему фотки собак, своих нарядов, кофе, выпитого джина и новых друзей. Когда наступает весна, ну и зимний Лондон начинает чувствоваться отдаленно, словно во сне или сказке — Милли ему кидает фотки зеленых полей, цветов, ну и свое довольное солнцем лицо. Но бывают дни, когда тяжелее обычного. В такие дни Милли, как только открывает свои глаза, ну, она сразу звонит ему в Испанию. Он берет трубку на втором гудке. — Малышка, — выдыхает, сам сонный, сам только что проснулся. — Ты в порядке? Что случилось? — Я так по тебе скучаю. Так скучаю, я больше не могу. Она плачет в трубку. Она тихонько всхлипывает, шмыгает носом. Эмили в соседней этой вот комнате, она запросто сюда же прибежит. Но пока ее нет, Милли судорожно втягивает воздух во все легкие. — Милли, — Смит молчит всего секунды две, а потом все-таки отзывается. Шепчет и шепчет. Он говорит то, что всегда было только «их». — Хочешь расскажу тебе секрет? — Да. Пожалуйста. — Я думаю, это здорово, что мы с тобой делим одно небо, правда? — Что ты имеешь ввиду, Мэтти? — Ну знаешь, это когда… вот я выхожу после снятой сцены покурить сигаретку, да, ну и вот смотрю я в небо и вижу солнце. И тогда понимаю, что ты тоже видишь солнце, даже мельком, но видишь, когда выходишь на улицу. И вот я думаю, типа, не важно, что мы не вместе сейчас, все равно мы с тобой делим только одно небо. И мы не одиноки под ним, ведь видим его одновременно. Милли дарит ему один маленький смешок. Она закутывается с головой одеялом, только прижимает телефон к уху. — Драматично. — Я тоже по тебе скучаю, дурочка. Они говорят еще немного, а потом прощаются. Так бывает в плохие дни, когда тяжелее обычного. Но время не стоит на месте. За весной идет лето. Лето жаркое, как у Таргариенов. Лето новое, ну и люди появляются тоже новые. Милли знакомится с Чарли. Чарли — временный ассистент режиссёра, ну а еще он очень смешной и «легкий». У него черные волосы и темные глаза. Он немного смахивает на Фабиана (спасибо богам, что этот дурак в Испании, а не тут), но только тем, что открыто общается со всеми вокруг, заставляя их улыбаться. Эмили сразу же берет его к себе в тусовку. И когда появляется Чарли — времени становится очень мало. Когда появляется он — звонков Мэтту становится очень мало. Да и сам Мэтт, видно, постоянно занятой. Прости, Милли, сегодня у нас двойная смена, не знаю, когда смогу ответить пишет он. Ну или Тусовка в центре города, очень пьяный, но люблю тебя!, пишет он. Милли концентрируется на себе. Потому что бывают также и дни, когда они вообще не переписываются ну или не звонят друг другу. Тогда становится больно, очень больно, и только эта боль заполняет все, ибо воспоминания о Лондоне становятся все призрачней и призрачней. Почти исчезают. Их грани размываются. Это не значит, что Милли больше не любит Мэтта. Это значит, что жизнь склеивает все так, как должна. Она расставляет все по своих местах. За летом идет осень, ну и это время, когда Милли впервые целуется с Чарли. Делает так, потому что слышала, будто у Мэтта Смита появился кто-то в Испании. Какая-то эта вот длинноногая красавица. Разбираться в этом — сложно. А с Чарли легко. С Чарли именно так, как и на том дурном углу кафе возле лондонской лавочки. Как с каким-то мальчиком-оксфордом. Просто — до безобразия. Губы его ничем не похожи на губы Мэтта, да и руки его ничуть на те большие крепкие руки не похожи. Но это нормально. Со всеми — разный опыт. Работа кипит. Съемки идут. Скачут прям, аж до ноября. Когда кончается ноябрь — Милли берет один билет на самолет в Лондон. Чарли с Эмили должны прилететь позже, просто-таки перед праздниками. Мэтт все еще не звонит. 3. У нее есть квартирка в Кенсингтоне. С рабочими батареями. С вещами Мэтта, которые лежат себе на кровати и на тумбочках. Выедают глаза в ванной. Милли стягивает обувь, падает на диван. Поднимает глаза в потолок. За окнами опять соревнования таксистов — кто-кого пересигналит. Воспоминания об этих вещах кажутся такими далекими, такими призрачными, такими маленькими. Вдруг Милли слышится какая-то песня. Она с какой-то машины внизу, на улице, но слова мягко и легко проникают внутрь ее гостиной. Кто-то поет: Good luck in the afterlife. (Удачи в загробной жизни) Милли за минутку узнает эту песню. We're On Our Way Now — Noel Gallagher. Она подпевает вторую строчку и дальше. «I hear the morning sun doesn’t cast no shadow You choose to drift away But look at you now We’re on our way now The truth can be so hard to swallow Hey now 'Cause you got the love, you got the love, lady.» (Я слышу, что утреннее солнце не отбрасывает тени Ты решила уйти Но посмотри на себя сейчас Мы уже в пути Правду может быть так трудно проглотить Эй, Потому что у тебя есть любовь, у тебя есть любовь, леди) Внутри что-то сжимается. Разливается огнем. И становится очень-очень грустно. И так невозможно одновременно. Потому что она случайно нащупывает мужскую рубашку у себя под локтем. Вытягивает ее, смотрит на этот синий-синий цвет. Слезы капают на щеки, потом на губы и вниз. Ох, Мэтт. Он — ее первое чувство любви. Первые запоминаются на всю жизнь. Но не факт, что они будут с тобою всю жизнь. И это нормально. Иногда одной любви недостаточно. Милли поднимается, резко вытирая глаза. Стрелки размазываются, оставляют черные пятна у нее на лице. Она шарится рукой в поисках упаковки сигарет. Достает Мальборо, потом подходит к балкону. Открывает стеклянные двери. Нет пепельницы Эммы Дарси, но это ничего, ничего. Девушка смахивает свою белую-белую челку. Чиркает зажигалкой. Good luck in the afterlife. Делает затяжку. Перед ее взором небольшая улочка и машины. Люди, которые вот-вот начнут кутаться в теплые кофты, шарфы, шапки. И- Мэтт? Он самый. Стоит себе через дорогу, смотрит четко на нее. Нос красный, волосы в разные стороны. Просто стоит себе. The truth can be so hard to swallow. Милли выбрасывает окурок. Она просто поворачивается, а потом заходит внутрь. Закрывает двери. Идет на кухню, делает себе кофе. Заливает молоком весь стол. Руки дрожат. На минут десять слышаться стук. В Лондоне, в Кенсингтоне. Прямо сейчас. Четкий отчетливый стук. Cause you got the love, you got the love, lady. Милли открывает ему дверь. КОНЕЦ.