Босиком по снегу

      Колкий мороз опускался на землю, покрывая прозрачной коркой всё вокруг. Высохшие ниточки травинок, пережившие промозглый ноябрь, леденели на глазах от вечернего холода. Округлые стёкла окон имения от первой декабрьской стужи понемногу покрывались узорами. За ними можно было разглядеть, как в добротной гостиной слуги уже зажгли свечи и растопили камин. Некоторые сновали около огромной ёлки, что упиралась макушкой в высокий потолок. До Нового года оставались считаные дни, потому удивленным слугам (как Сомов стал главенствовать в поместье, из чуланов ни разу не доставали праздничных убранств) тотчас было велено начать приготовления. Близился зимний бал, который Лев Сомов намеренно устраивал у них. Жажда выдать своего пасынка замуж поскорее, а главное - повыгоднее, была безмерна. Всем давно было известно, как люто ненавидел мужчина омежку. Тот был совсем крохой, когда его папенька — Алексей Николаевич — овдовел и был принят на попечительство графом. То ли неродная кровь злила отчима, то ли то, что Господь не даровал их чете его детей... Неизвестно. Только знали: альфа мальчика на дух не выносит. Тогда-то Лев Михайлович решил, что воспитает омегу как полагается. И воспитание это было жестоким.       Ёлка благоухала терпкой сладостью смолы, отогреваясь у камина. Димитр окидывал взглядом копошащихся внизу слуг. Антон Андреевич даже не успел налюбоваться прекрасным деревцем. Гувернёр тяжело вздохнул, вспомнив о своем подопечном. Его вновь отослали вон из покоев омеги. В подтверждение мрачным догадкам из комнаты Тошки послышались страшные крики. — Когда же ты сдохнешь, изверг. — Несдержанный злой шепот прозвучал громче, чем следовало. Мысленно Димитр молил бездушного Бога о спасении Антона Андреевича, продолжая созерцать притворную торжественность в зале. Минуты текли невозможно долго в ожидании момента, когда будет дозволено помочь омеге.

***

      Небольшую комнатку освещал трясущийся огонек свечи. Почти растаявший воск растекался на подсвечнике и капал слезами на молочную скатерть. У двери боязливо жался худющий мертвенно-бледный омега. Ему было слегка за тридцать, но глубокие борозды морщин, по которым текли беспомощные слезы, добавляли возраста. — Лев Михайлович, полноте, погубите мальчика, молю. — Вскрикнул Алексей Николаевич, видя как белая рубаха сына окрашивается алыми бороздами крови. — Тят-тень-ка... — Юноша посеченными руками пытался прикрыть почти разорванные одежды.       Алексей овдовел совсем молодым. Да и не мог противиться родительскому наказу и законам: не позволено омеге быть одному. Так и был выдан замуж второй раз. А после... Жизнь Алексея стала адом. Грубый альфа счёл молодого супруга за собственность, вещь, игрушку. На людях наказывал надевать закрытые одежды, припудривать лицо и улыбаться. В стенах поместья же Лев Михайлович измывался над ним, избивал. А в опочивальне раздирал до крови нежного омегу. Сам бы тот все мог стерпеть, но сын... Альфа стал поднимать руку и на его мальчика. Воспитывать, так граф говорил. Как теперь он хватал тонкие шипастые розги, раздевал юношу до нательной рубахи и принимался широкими взмахами лупить по долговязому телу. — Умоляю, мальчик лишь по случайности оказался в гостиной, когда альфы занесли ёлку. — Каждое слово старшего омеги звучало всё тише и тише. Неслыханная дерзость мужа, казалось, вывела альфу из себя. Обсидиановые глаза вспыхнули злым огнем и спустя мгновение Алексей Николаевич ощутил, что его оглушило. Правая щека и висок горели, в ушах противно пищало. Он бы осел, но огромная лапища удерживала за горло. Омега задыхался от удушающей руки и отвратительного запаха супруга — черной смеси угля и дегтя. — Заткни пасть, тварь. Как же ты мне осточертел: вечно ноющий, вялый... — Липкие толстые пальцы сжались сильнее на хрупкой шее. — Другие омеги только и рады умаслить своего альфу. Ты же трясешься как банный лист. Даже понести не можешь, ничтожество. А теперь вздумал перечить моей воле? Я тебя проучу, тварь. Альфа грубо ухватил Алексея за тонкие светлые кудри, заломив шею. — А тебя... Мелкая потаскуха, тебя я ещё научу, как с альфами беседы заводить. — Кинул граф напоследок парню, хлопнув тяжелой дверью. — Эй ты, как тебя! — Димитр знал, что альфа зовет именно его. — Смотри, кабы этот щенок Богу душу не отдал. Он должен быть товарного вида, мертвым замуж его не выдашь. Других лекарей не клич, сам выхаживай. — Да, ваша светлость. — Омега мельком глянул на Алексея и ужаснулся: багровые следы на шее обозначали, что альфа сегодня не оставит живого места на бедном супруге.       Как же Димитрий жалел его. Он помнил, как юный Алексеюшка выходил за графа Шастуна. Вот кто был настоящим альфой: с виду зрелый мужчина был суров. Но стоило узнать его получше, как под строгой личиной обнаруживалось доброе сердце и справедливый разум. А как он молодого супруга выхаживал, как трепетно ворковал! Когда же стало известно об особом положении Алексея, так Андрей Павлович совсем счастливым сделался. Но, как известно, чем ярче пылает огонь любви, тем легче беде его отыскать. Их любовь оборвалась резко, больно, оставив в душе омеги незаживающую рану. Граф Шастун был убит на службе при неизвестных обстоятельствах. Так доложили молодому вдовцу. Тогда Тошеньке была от роду неделя. Тяжелые роды изнурили омегу, а несчастье уж и вовсе приковало Алексея к постели. Злому року того словно было мало: родители омеги отказались брать на попечение сына и внука, объяснившись, что и так едва сводят концы с концами, обеспечивая его троих незамужних братьев. Их сыну был скоропостижно подыскан второй муж. Пренебрегая приличиями, не дав омеге оплакать свою потерю, обвенчали и были таковы. Лев Сомов только и рад был. Шастуновское имение, отписанное Алексею, по причине брака ставало его собственностью. Всё становилось его собственностью: имения, наследство, прислуга, молодой муж. Правда с балластом. Но это ничего, ему тогда подумалось. Сомов рассудил, что как обрюхатит пару тройку раз омегу, крошечный Антошка тут же окажется в конце списка претендентов на наследство. Алексей поначалу пытался объясниться с угрюмым отстраненным альфой. А после вереницы безумной боли на супружеском ложе, где его брали без согласия, омега похоронил веру в лучшее. Опосля той ужасной ночи слугам было велено вызвать Димитра — он единственный из прислуги подучивался у лекарей. Таких страшных картин тот не видал никогда: на простынях были запекшиеся уродливые лужи крови. Сам молодой хозяин едва дышал, был бледен. Омега даже не имел сил на стыд, чтобы опротивиться неожиданному осмотру Димитрия. Разорванного, обессиленного Алексея пришлось отпаивать отварами, зашивать и... молиться, потому что сам тот жить не хотел. Только придя в себя он взял с доброго омеги обещание. — Димитрий, прошу вас, как омега может просить омегу о своем ребенке, заботьтесь о Тошеньке, будьте при нем гувернёром. Пусть меня мучает, а вы... Главное Антошу уберегайте. Мысль об Антоне отрезвила лекаря. Если Алексей Николаевич так плох, что же там Тошка? Димитр взбежал по мраморной лестнице, оставляя позади гостиную, обманывающую всех теплом потрескивающего камина. За тёмно-коричневыми дверями скрывалась правдивая жизнь этого дома: на кровати лежал молодой омега. Неестественно поджатые коленки кричали о боли юноши. Мальчика трясло, он тщетно пытался натянуть на себя остатки иссечённой исподней. Сердце вошедшего омеги больно сжалось. На сколько ещё страданий обречены этот мальчик и его папенька? — Тише, Антошенька, тише, — омега огладил истощенный овал лица. — Сейчас мы промоем ваши раны. Я вам дам лекарства. Это пройдет. — Я только... Сп-просил где... Где т-такие ёлки б-беруться... Т-тя-тенька... Он... Его убьет... — Юноша едва шептал, порываясь встать. На душе у Димитра была черная тоска. Чернее опускающейся за окном морозной ночи. Обильно рассыпанные на небе колючки-звезды обещали сильную стужу. — Ваш папенька сильный, он стерпит. — Омега знал о своей неприкрытой лжи, но сделать ничего не мог. Закон всегда на стороне альфы. — Ну-ка давайте уберем это. Мягкие ладони освободили омегу от тряпья, называвшегося когда-то нательной рубахой. Затем ополоскали отрез чистой ткани в едва теплой воде и прикоснулись к алым припухлым ранам. Тошка резко дернулся и громко вскрикнул от дикой боли. — Дим-митр... Б-больно... Больно. — На искаженном лице трепетали закрытые веки. — Антон Андреевич, ещё немного. — Димитрий старался придать голосу спокойствия. Жестокость этого зверя ужасала — на юном теле не было живого места: повсюду следы розг и шипов истекали кровью. — Уберите ручку, я помажу здесь мазью. Страшнее телесного наказания было то, что омега будучи даже в полубреду прикрывал ладонями "омежьи места". Перед омегой, перед лекарем, оказывавшем ему помощь! Причина гувернёру была известна. Лев Михайлович своим воспитанием вбил мальчику в голову аксиому — омега по своей природе испорчен, измаран. Ему надлежит скрывать свое тело, ведь неподобающе одетый омега сам провоцирует альфу. Ему надлежит молчать при альфе, ведь любое слово может быть истолковано как дурное кокетство. Ему надлежит мыться при слугах и спать одетым потому что... Потому что надлежит и все. Юноша даже понятия не имел, что именно значат слова "провоцировать" и "кокетство". Он просто знал, что отчего-то нечист и всё. — Н-не н-надо тут Димитр. Отчим ругать будет, — тихие слова, вырывавшиеся из пересохших губ, едва ли можно было услышать. — Надо вылечить, Тошенька, мы не скажем Льву Михайловичу. Эти слова успокаивали. По-мальчишечьи тонкие ладони расслабились и Антон Андреевич впал в забытьё. Он и сам точно не знал, отчего так велено. Просто верил словам безжалостного альфы о наказании. — Жаль батюшка оставил вас так рано. Вот бы отыскался хороший альфа и вытащил бы вас отсюда. — Нашептывал взрослый омега, заканчивая работу.       В свете догорающей свечи вода, которой лекарь омывал Антона, казалась черной. По правде, она была алой от крови невинного, запуганного до смерти, сына графа Шастуна. Бесформенный огарок начинал коптить. Димитр осторожно накрыл измученого омегу чистой простыней. Догорающую свечу гувернёр заменил новой и осторожно присел около изголовья кровати. Он знал, что после нанесенных ран Антона Андреевича будет лихорадить ещё долгие часы, которые зимней ночью тянутся бесконечно.