Сюрприз для... Краткого?

      Убийства — это едва ли не наркотик. В первую очередь, это невероятно приятно. В первый раз было так весело смотреть на полнейший хаос, как эти невинные существа страдают прямо у тебя под ногами. Громко вопят и извиваются, моля о пощаде. С момента первого убийства, Ёши резко перестал считать дни своей жизни. Они перестали быть тягостью, будто ему наконец дали вздохнуть полной грудью. Дни стали лететь незаметно, а руки словно порхали, превращая чужие органы в мясо. А тела некоторых — в осколки, крошки, щепки ...        — ...ТЫ НАСТОЯЩЕЕ ЧУДОВИЩЕ! Я ВСЕГДА БОЛЬШЕ НЕНАВИДЕЛ КРАТКОГО, НО ТЕПЕРЬ Я ПОНЯЛ, КЕМ ТЫ ЯВЛЯЕШЬСЯ НА САМОМ ДЕЛЕ! Я ВЕДЬ ПОДОЗРЕВАЛ ТЕБЯ! Щепки. И металлическое лезвие. Это был первый раз, когда сиреневый вживую услышал, как его не называли самим добром или ангелом во плоти. Когда театр, коим была вся его прошлая жизнь и отношения со всеми, с треском порвался. Первый раз, когда от его вида кто-то был напуган до смерти. Когда кто-то его ненавидел. Действительно. Теперь и отныне он — чудовище. И это чувство экстаза от выражения страха на чужом лице он бы не забыл уже никогда.

*** Секс. Ëши всегда мечтал об оргии. Глубинный животный инстинкт, заложенный внутрь каждого. Но он был этим опьянен, словно лихорадкой. Подобно мазохисту, он обожал один факт того, что этот нож на ножках был единственным, кто его презирал с самого начала. Так было ещё приятнее показывать свою истинную сущность, посвятить несчастного обджекта в то, что такое истинные страдания. Заставить его забыть о жалком нытьё, перестать играть в вечную жертву. Закрыть ему пасть навсегда, желательно хуем или чьей-нибудь кишкой, похожей на длинный член слона. Ë было интереснее играть с ним, чем с остальными обджектами, имеющими менее бесячие и яркие личности. Он даже их имён не помнил. Но трахал их как коров на пастбище ежедневно. Второй круг ада или типа того. С каждым убийством он обретал всё больше мощи, также как и количество внутреннего экстаза. Убивать потенциальных секс-игрушек для удовлетворения его невыносимого, вечного животного желания трахаться было бы слишком глупо. Его сперма горела изнутри и была готовой всегда, так что он стал подобно секс-машине. Взяв в кулак охапку травы с земли, буква запихнул её в растянутый задний проход Брелка, а потом продолжил трахать, проталкивая траву ей поглубже. Она не то заплакала, не то закричала, ему было плевать. Ощущение обволакивающей член грязи, смешанной с землёй, ощущалось бесподобно. Чисто от скуки — добавить остроты в ощущения. С каждым днём ему становилось всего мало. Он уже испробовал всевозможные позы и вида секса на них, какие только можно было с учётом того, что это объекты на ножках. Пробовал даже засунуть осколки Бутылыча в уретру собственного эрегированного пениса, в надежде получить оргазм похлеще от стойкого ощущения боли. Он трахал их до потери сознания, затем возвращал в прежнее состояние ради того, чтобы слушать их непрекращающиеся вопли и плач. Но затем, блядский зуд внизу возвращался. И всё повторялось. Он не стирал им память, давая помнить о каждой секунде их унижения, никогда не давал забыть, что они — вечные рабы. До тех пор, пока всё не отмотается назад. *** Труп Яори мёртвой тушей развалился на полу. Странный окрас алого неба за окном опрашивал комнату в полумрак. Ë остался сидеть на коленях, зачарованно рассматривая кровь на чёрной коже. Он слишком чёрный. Ë хотел раскрасить его кожу в красный цвет целиком. Или сиреневый, или белый, что угодно смотрелось бы лучше. Ë был самым лучшим дизайнером для чужих страданий, ему было намного виднее, как каждый из этих букв должен был выглядеть. Он приоткрыл веко своего неудавшегося помощника, который предал его от собственной трусости в последний момент. Сиреневая буква зачарованно провёл пальцем по мокрому от слез глазному яблоку. Затем нежно потер его, пробираясь поглубже внутрь глазницы. Что-то в мозгу подсказывало, что этот момент спокойного созерцания долго не продлится. Голод уже подступал к нутру. Это был... Пятый по счету круг ада. Он умудрился сосчитать. Он позволил себе слишком много. Пути назад попросту не было, как только он распробовал на вкус кровь. Он считал себя всевластным дьяволом во плоти, пока не понял, что этот самый дьявол пожирал его изнутри. Постоянно. Но он не переваривал его внутренности, а каждый раз выблевывал органы Ëши назад, давая ему насладиться этим опытом снова, с кислотой в желудке и язвой в кишках. И каждый раз, этот зуд становился лишь сильнее и сильнее. Чересчур увлёкшись страстью от убийств и собственной власти, он забыл, что вообще-то мог воскрешать только обджектов, но не букв. Тоесть, перебив всю кириллицу до едина, он остался один в этом треклятом мире. *** Ëши ткнул в себя ножом. Просто так, в один из парящих шариков над головой. Естественно, из ран мгновенно хлынула кровь. Он мог бы вскрыть себе вены одним движением, хотел высвободить давление мочевого пузыря путём пронзания его насквозь. Базовые потребности тела уже давно осточертели. Он ткнул лезвие в другую часть своего тела, уже себе между глаз. Что-то защемило в мозгу, и он почувствовал себя сонным. Одно мгновение — перед глазами всё почернело, он свалился без сознания. Так сразу и надо было бы поступить, как только он понял, что не сбежит от вечной ненависти и мерзкой жажды убивать. А затем он открыл глаза. Его тело осталось без единого пореза. *** Ë склонился над последней буковкой алфавита, который уже давно был мёртв. Его тело лишь пыталось симулировать давно разложившуюся душу. Через некоторое время после смерти, труп самостоятельно опорожнялся последними остатками внутри пищевого канала. Раздвинув его ноги, Ëши мгновенно ощутил непреодолимое желание трахнуть его труп, когда смазка для этого была уже наготове. Но он был гораздо больше заинтересован его глазками. В отражении его белесой радужки он мог разглядеть звёздочки собственных глаз. Эти звезды были перевёрнуты. Язык томно прошёлся по глазной оболочке, слизывая последние капли слез. Его слюна обволакивала глазное яблоко, намеревавшееся выскочить из глазницы. Каждый раз он наслаждался этим вкусом. Затем, ласка резко сменилась на грубость. Зубы плотно впились, заглатывая глаз целиком в полость рта, как скользкий мармелад. Ë впился руками в его тело, сжимая кожу. Взял его за руку и откусил один из пальцев, а затем все последующие. Его слюни текли на вспоротый живот Яори, смешиваясь с едким запахом крови и дерьма. Он жадно пожирал каждый кусочек его тела, становясь всё более интенсивным и нетерпеливым. Дрожь в конечностях мешала сосредоточиться на вкусе, он хотел чтобы каждый кусок попал в пищевод как можно скорее. Всё, лишь бы заполнить эту едкую пустоту. — Ты сладкий. Уверен, даже весь заблеванный, в собственной моче, ты останешься таким же сладким, Яори. Как же жаль, что ты тупой. Он впился в его бедро, прокусывая кожу в этом месте насквозь. Ему даже было плевать что они были измазаны в дерьме. Слезы Ëши потекли вниз, прямо на обглоданную кость. Всё таки смрад был настолько едким, что его глаза начали слезиться. Либо же это были слезы безысходности. Он продолжал прижимать его тушу к себе, как мягкую подушку. Когда пара тройка органов булькали внутри бездонного желудка, он нашёл силы отвлечься и подобрать собственную палочку. Этой секунды хватило для того, чтобы в отчаянии воткнуть этот бесполезный предмет Яори в уретру. Звездоглазый вбил его поглубже, пока оттуда не хлынула кровь. Он прижался к его груди так, будто обнимал любимого котёнка, вдыхая трупный аромат. Кусочек крови угодил в ноздрю, которую он тут же недовольно высморкал, продолжив бессильно валяться на этой мясной тряпке. В голову пришёл лишь никудышный монолог из последних остатков эмоций. По-прежнему высокий, милый голос прорезал тишину, совершенно неподходящий под обстановку. — Когда я сделал тебя своим напарником, я надеялся, что ты — как я. Что ты также ненавидишь других потому, что ты отличаешься. Что ты также желаешь им смерти. Что в этом никчемном буквенном мире хоть кто-то ненавидит всех также, как я. ... — А ты... Такой же как они. Чёрная бесхребетная сволочь. Я ненавижу тебя. Он хотел вытрахать все его мозги. Ему хотелось засмеяться, втягивая чёрный кусок мяса в поцелуй. Затем, он с ненавистью отбросил его в сторону вычерченной на полу пентаграммы. Неподалёку валялась целая куча смрадящих трупов остальных букв. Один лишь этот запах вызывал бурную, непреодолимую эрекцию. Каждая клетка его существа изнывала, умоляя о вкусе и ощущении чужой плоти. Скоро пробьёт час, и всё вернётся в тот самый злосчастный домик в лесу. И Краткий. Когда-то, эта буква была его последней надеждой.