Красные мальборо

Мои глаза в тебя не влюблены,

Они твои пороки видят ясно,

А сердце ни одной твоей вины

Не видит и с глазами не согласно…

Insomnia означает Бессонница и это как никогда отличное описание сложившейся ситуации. Что может быть хуже? Девушка ворочалась, не в силах найти удобное положение, а даже когда нашла, сон не затягивал. Ефремова битый час пыталась уснуть, но у нее ничего не выходило. Казалось, что она слышала вообще всё: как в раковине капает вода, как тикают часы, как где-то отклеиваются обои. В голове все это смешивалось в невыносимую симфонию, вызывая головную боль. Девушка полагала, что лишние звуки мешали ей упасть в спячку, хоть на пару часов, но причиной ее бессонницы послужило вовсе не это. Ее терзали потоки глупых мыслей, просто душили. А еще эта пустая квартирка, которая окутывала своим безмерным одиночеством, из-за нехватки Виолетты. Эту татуированную брюнетку с суицидными наклонностями и зависимостями санитары забрали в рехаб. Люди в белом сказали, что первый год ее посещать смогут только родные по крови. Маша ее родная душа, но по венам увы текла разная кровь. Забирая частичку ее души медсестры одаривали ее громкими обещаниями, что Малышенко выйдет чистой, живой и счастливой девчонкой. Хотелось бы верить, что эту светлую девочку и вправду осчастливят, она это заслужила. Выходные подходили к концу, а это значило, что с понедельника придется снова нырять в эту пятидневную рутину. Шагать по ненавистным, мрачным коридорам, выслушивать грозные морали от раздраженных преподавателей и захлебываться от слез в туалете на переменах от усталости, от обыкновенной усталости. Возможно это тревожность, крепко засевшая внутри и жестоко казнившая внутренний покой, или же это страх, страх будущего, страх потери близких людей, страх остаться в этом социальном дне, страх жить. Наступившее утро понедельника, заставило Машу подняться с кровати. Холодный, контрастный душ взбодрил каждый сантиметр кожи, вымывая часть, поселившийся негативной энергии. Затем горячий, горький кофе без молока и сахара, обжигал раны на губах, возникшие на фоне этой излишней озабоченности и нервозности. После она заколола волосы, надела безжизненную школьную форму на свое худое, истощенное тело с множеством шрамов, накинула черный рюкзак на спину и шагала по изученной дороге в это учреждение тоски и строгости. Туман обволок этот город, придавая еще больше серости и унылости.

12:03

— Ещё один такой урок, и клянусь, я коней двину, — после прозвеневшего звонка, говорила блондинка с утомленным взглядом, скидывая учебник алгебры в рюкзак. — Маруська, не отчаивайся, Медведевой звякни, она тебя приголубит как родную и на ушки лапшу аккуратно повесит. Дам тебе совет.. — голубой океан ее глаз волнами упорно бился об утомленный вид Марии. Но та перебила, не выслушав ценный совет, ибо слишком утомилась выслушивать взгляды со стороны на ее личную жизнь. Разговаривать с влюбленным человеком, все равно, что головой об стену биться раз за разом. — Крис, твои советы по поводу Киры мне не нужны или ты как на зло вызываешь во мне вспыльчивость? Знаешь, за какие советы не благодарят? За те, которые были даны без спроса! Более того мы не друзья, просто одноклассники, сидящие за одной партой? — под ее глазами рисовались темные круги, зеленые глаза было еле видны из-под нависших век, а кожа была бледна, как у смертника. Сил не было от слова совсем, все тело девушки ныло от слабости, а хронический недосып давал о себе знать стреляющей болью в висках. Кристина была права в одном, она зависит от Киры, как от наркотика. Ей нужна доза, лекарство, спасательный круг, чтобы вынырнуть из этого оцепенения. Возможно это ошибочный вариант, но хоть временно, хоть пару минут, она хотела побыть окутанной чувствами, которые заставляли жить. — Поверь, мои советы это лучшее, что ты можешь услышать. Да, мы не друзья, возможно обстоятельства просто не те. Но ты классная девчонка, Марусь, не хочу, чтобы тебя сломали, как меня когда-то, — искренне, по-доброму улыбнулась она, захватила свою спортивную сумку и быстро сбежала из класса по своим делам, скорее всего на очередное посещение спортивных секций. Маша на миг задумалась над словами русоволосой, посмотрев на нее с другой, позитивной стороны. Но ее равнодушие ко всему из-за бессилия внутри, поглотила все мысли. Маша вышла на крыльцо здания и вдохнула свежего воздуха, подставив личико к солнцу и пытаясь впитать этот солнечный свет, напитаться силами для этой ебанной жизни. Она стояла так долго, казалось вечность, наслаждаясь этим спокойным моментом. Вдруг чужие руки медленно скользили по ее талии, обхватывая. Розовые губки девушки тут же расплылись в улыбке, почувствовав запах этой девушки, запах Киры. Запах сигаретного дыма мешался со стойким парфюмом с немного кричащим шлейфом, что уместно для строгой натуры Медведевой. — Люблю запах твоих волос, — Кира уткнулась носом в ее волосы и сладкий шепот полился из уст девушки стоящей позади, которая прижимала ту за талию к себе ближе. Маша грелась в ее объятиях, получая от той больше энергии и тепла чем от яркого, возвышающегося солнца. — Кир, я так устала, хочу просто поваляться с тобой у меня дома, укутаться в твоих объятиях и забыться, — громко выдохнула она, показывая всю свою измученность, — если не согласишься, забываться придется по-другому, но, знаешь же, если я выпью, тебе все равно придется приехать, — ухмыляясь произносила она, не видя ее взгляда, но чувствовав на себе возмущенное дыхание от мягкого, безобидного шантажа. Резкое движение сильных рук и их глаза тут же встретились. Маша кокетливо ухмылялась и играла глазками, завораживая ту. Кира же сдерживала улыбку, раздевая глазами девушку и разворачивая целый сюжет в голове. — Поехали, — вымолвила Медведева, резко дернув ту за руку и ведя за собой. Усевшись в эту черную машину, наполненную воспоминаниями, ностальгия поглотила ее. Глаза рассматривали девушку за рулем, вспоминая как все начиналось. Вначале с ее стороны была эта грубость и осторожность, следом ласка и забота, затем снова резкость и безразличность и все по кругу. Казалось этот эмоциональный круговорот убьет их, сломает обеих и похоронит в яме, которую они сами для себя вырыли. Но предстоящее лето вселяло надежду, надежду на стабильное счастье и идиллию. Они смогут любить, минус на минус всегда создает плюс, она верила в это всем сердцем. Зайдя за порог квартиры, они расслабились, оставаясь наедине, вместе. Сняв обувь, они в миг замерли, создавая эту связывающую нить. Она улыбнулась, всматриваясь в ее глаза. Они излучали золотистый свет и казались такими родными при солнечных лучах, льющихся из окон на кухне. Она была готова в них утонуть, нырнуть в омут с головой. Ей нестерпимо захотелось, чтобы ее обняли и поцеловали. — Кира, — взмолилась она, — поцелуй меня. Но она сама оказалась рядом еще до того, как Маша произнесла эти слова. И ее губы нежно коснулись ее, неспешно открывая их. Губы сомкнулись, это не просто поцелуй — это слияние душ. А пальцы уже медленно исследовали податливое тело. — Мне так этого не хватало, — прошептала Ефремова обжигая дыханием, наконец оторвавшись от любимых губ. Она, не открыв глаза, прижалась к ключице той тяжело дыша, не хотела открывать глаза и снова очутиться в этой черствой реальности, которая утомляет с каждым днем, отнимая желание жить. Прошло пару часов. Город погрузился в туман. Шел сильный дождь. Маша стала у окна наблюдая пустынный город в одиночестве, пока Кира разговаривала по телефону о чем-то важном. Крупные капли звонко и ритмично стучали по карнизу, отбивая какую-то непонятную, но в то же время ритмичную мелодию. От тяжелых мыслей, по ее лицу стекали горячие слезы вперемешку с тушью. На сердце была невыносимая тоска, которую казалось уже ничем невозможно унять. — Все, давай, — заканчивала диалог блондинка, расхаживая по комнате. Девушка, поглощенная мыслями, которые забивали голову, будто вынимая из реальности, все также смотрела на темные улице вдалеке. Медведева снова прокралась сзади и обняла, положив голову на плечо. — Кис, ты какая-то поникшая последнее время, что с тобой? — спросила девушка, увидев слегка потекшую тушь под глазами. — Я должна сказать тебе, ты обязана знать. Я думаю о смерти, эти мысли меня скоро задушат. Но я не способна на самоубийство и не смогу заставить кого либо почувствовать, то, что чувствовала я при ситуации с Виолеттой, но.. — глубоко вздохнула она, почувствовав пустоту на местах прикосновений Киры, которая медленно отошла, услышав ее слова, — я устала от этого, помоги мне, я не хочу умирать, — болезненное и очень смелое признание. Просить о помощи, казалось бы, проще некуда, но это одно из самых смелых поступков в ее жизни.

Когда человеку нечего терять, он поневоле становится смелым…

— Прости, что? Вены резануть решила или с крыши сигануть, варианты уже придумала? — повернувшись, Маша увидела злобное возмущение на лице той. Кира думала о себе, о том, что она не защитила ее, не уберегла. Ее эго как защитницы, было жестоко задето, поэтому она возмущалась из-за внутренних переживаний, не думая на сколько ужасно ощущает себя Мария. — Нет, я лишь хочу, чтобы ты помогла мне полюбить жизнь, я не хочу проживать жизнь мечтая исчезнуть навсегда, — всхлипывая произносила она и чувствовала, как с каждым вдохом паника нарастала в груди, а взгляд Киры все больше разгорался от обиды и злости за слова о смерти. — Лишь слабаки думают о смерти, ты слабачка? Ну не будь дурой, которую найдут окровавленной в ванной в семнадцать, — она подходила ближе, запугивая бедную, решив, что это единственный способ убрать суицидальные мысли, которые на самом деле пугали именно ее глубоко внутри. Она подошла в притык, питаясь испугом из этих зеленых, округленных глаз. Вдруг она взялась за руку той и задернула рукав рубашки, открывая шрамы на ее худых руках. Среди всех заживших ран, Кира выявила пару свежих порезов, которые отображали нестерпимую боль на душе. Неправильно это, отображать все порезы души, на своем чистом теле, эта лазейка оказалась глупа и безрезультатна. Легче не станет. — Ты опять за свое? Я же сказала за лезвие не браться тебе. Какого хуя ты опять стала слабачкой? — драла она глотку, злобно хмурив свои брови, почувствовав непослушание, не покорность. Маша неподвижно стояла, как бездушный манекен, выслушивая этот душераздирающий крик, ощущая ненавистный взгляд и прикосновения на незаживших кровавых линиях. Слезы лились, просто лились из ее пустых глаз и безжизненного взгляда. — Ты че рот закрыла свой? Отвечай за свои действия, — размахивала она руками перед носом неподвижной, грозно глядя, в ожидании хоть слова, — блять, я не пойму, может ты мазохистка? К чему эти шрамы себе, если я могу сама тебе сделать больно, — безумие и ярость поглотили ее, не оставляя сочувствия и той любви, которая все еще жива, должна же быть еще в сердце, — хочешь? Да, мелкая мазохистка, знаю же, что хочешь! — бесстрашие Маши держалось до этого взмаха. Она боялась этого, всегда внутри боялась, что жестокость и внутренняя услада от страха в глазах противника, направится на нее, на ее любовь. Кира же все еще любит ее? Правда? Маша закрыла глаза, как только увидела, татуированную руку, возвышающую над ее лицом, в ожидании боли, той самой боли, которой она жила все детство. Не почувствовав даже малейшего касания на своем лице, а лишь холодный сквозняк, Маша открыла глаза, всхлипывая от нахлынувшей истерики. — Че трясешься? Я не буду тебя бить, не ебанутая, я тебя и пальцем не коснусь, — все также злобно дышала она прямо в лицо девушке, — любимая, — устрашающе улыбнулась она, и провела рукой по ее щеке, ощущая мокроту от изобилия соленных слез. Маша снова закрыла глаза от страха, что это не конец моральной пытки. Но открыв глаза, по звуку хлопка закрывающихся дверей, она поняла, что Кира ушла. Просто исчезла, устроила шоу и как маг испарилась по щелчку, не объяснив своих трюков. Никто в этой жизни не подарил Маше столько счастья и столько же боли одновременно. Внутри все вдруг опустело, она больше не плакала, она просто сидела и смотрела в стену, упавши на пол и обхватив колени. Она просто хотела помощи, немного тепла и нежности. Как жаль, что в этом мире это все могла дать ей только девушка с фамилией Медведева и будоражащими карими глазами. Девушка перестала ими любоваться, она их стала боятся. Просидев в таком состоянии пару часов и выплакав весь запас слез, что хранились внутри, в ее возрасте, лишь для двоек в дневнике, она наконец поднялась на ноги. Девушка закрыла входную дверь на все замки, не желая никого видеть и улеглась в кровать. Закуталась в одеяло, все еще ощущая эту дрожь по телу, и скрылась от этого мира.

Утро

10:08

Это была самая сладкая весна, за весь отрезок жизни. Спустя целую ночь раздумий Медведева поняла, что не обязательно доходить до слома, чтобы понять, что что-то нужно менять и в ту же секунду решила поменяться во имя любви, стать мягче и ласковей, контролировать шторм внутри и не бить эмоциональными волнами по психике Маши. Девушка шла с корявым букетом сирени по выученным улочкам серых домов к адресу ее дорогой и любимой Машеньки. На её лице сверкала самая искренняя улыбка за всю жизнь, а глаза, глаза как никогда загорелись, эти черные угольки наконец обрели яркую искру. Ей хотелось начать все по-новому, открыть белый лист и писать новую счастливую историю. Любимую она встретила у подъезда, в назначенное время. Хотя Кира и удивилась утреннему сообщению от Ефремовой в котором она попросила прийти к ней и обговорить случившееся, она была уверена, что, Маша не держит обиду и с сегодняшнего их любовь заживет по-новому. Блондинка, стоявшая у подъезда, обнимала себя тощими руками, будто спасаясь от несуществующего холода. Лёгкое, летнее голубое платье развивалось, послушно следуя за слабым дуновением ветра. А её глаза. Блеск зеленых глаз становился бледнее, в этот раз не на миг, навсегда. Волосы цвета пепла после потухшего огня небрежно струились по хрупким плечам, заканчиваясь на уровне ключицы. Маша глазами изучала свои кеды, не осмеливаясь взглянуть на Киру. — Ох Машенька..какая ты у меня красивая, — на выдохе воодушевленно произнесла она, обхватывая руками это хрупкое тело, покрытое мурашками. Она с легкостью подняла девушку воздух и закружила, крепко обхватывая руками. Почувствовав холод, неприязнь и каплю страха, она тут же отстранилась, пытаясь взглядом отыскать проблему в ее глазах, эту соринку, которая нарушает их идиллию. — Кирочка, любовь моя, я должна уехать в другой город.. нам.. нам придется разойтись… — Маша впилась ногтями в ладонь и на одном дыхании вымолвила эту фразу. Она долго думала, прокручивала этот сценарий в голове с момента, как ее отец, живущий в другом городе, предложил переехать к нему и начать перспективную жизнь с хорошим образованием в более крупном городе. В ушах Киры стоял шум, как от сломанного телевизора. И крутилась лишь эта фраза, сказанная таким родным голосом: «Нам придется разойтись». Ее лицо, словно маска, не выражало ничего, но внутри у нее бушевал настоящий ураган из самых противоречивых эмоций: безудержная радость сменялась только что испытанной и ещё не до конца отпустившей щемящей сердечной болью, а ещё жёг страх, что всё это сон, и там же клубилась какая-то обида. Девушка не чувствовала, что по ее щекам катятся круглые, как горошины, слезинки. Мучительная боль в её сердце, которая кипит внутри неё, не могут быть сном, ибо ничто, что заставляет нас чувствовать себя такими несчастными, не может быть ничем, кроме реальности. Две блондинки стояли у подъезда под палящим, уже почти летним солнцем, будто сшив губы швом, не проговаривая ни слова. В глазах читалось: разочарование, боль, обида, злость и любовь. Любовь есть, она все еще живет, но уже почти не дышит. Это чувство, которое зовут «любовь» пожирает изнутри обеих, сметает все на своём пути, оставляет лишь чувство безнадёжности и обреченности. Не выдержав давящей тишины, Маша не смогла держать бурлящую злость и обиду, и начала говорить. — Ты всегда была эгоистичным и очень ревнивым человеком, тебе хотелось, чтобы за тобой бегали, чтобы тебя умоляли, чтобы тебя любили, причём любили только тебя. А я как дура реально любила, любила до нехватки воздуха в лёгких, до последней слезинки после всех истерик, но тебе этого было мало. Мало моих слез, мало моих слов, мало моих действий. Боже, да тебе всегда было мало меня, — глаза снова покраснели, наполняясь слезами. Она говорила уверенно, не щадя, не ощущая страха, не ощущая сочувствия и всех этих нежностей. Все это время ее сердце медленно рвали на куски эти эмоциональные качели, оставляя черную дыру и пустоту. — Ебать, это я эгоистка? Я, к примеру, сейчас не уезжаю и не оставляю своего любимого человека. Вот это эгоизм, Маша. Это глупо и спонтанно. Маша, повзрослей наконец! — громко говорила Кира, одновременно вытирая слёзы ладонями, пытаясь держать эмоции, пытаясь быть бесчувственной и уйти красиво. Но не в этот раз. — Да, я уезжаю, но не бросаю тебя. Нам просто так будет лучше, — снизив градус диалога произнесла Маша, осознав, что не хочет тратить последние минуты с ней на крики и скандалы. — Говори за себя, — глядя на голубое небо, ответила та, и стала снова кусать десну изнутри до крови, метая сжатые губы из стороны в сторону, — блять, Маша, не оставляй меня, пожалуйста! — ручей из холодных слез покатился по щекам, унижаясь и моля о пощаде. Кира взмолилась перед любимой, надеясь на ее сочувствие, жалость и доброе сердце, которое не оставит кусочек себя в этом городе, — Хочешь я изменюсь? Я буду такой как захочешь, любящей, заботливой и мягкой, никогда больше не причиню боли, не стану причиной твоих слез, больше никогда. Только будь рядом, прошу, останься, — тяжело и быстро дыша из-за бешеного ритма сердца, девушка всхлипывала с каждым словом все больше. Сердце Маши сжималось от невыносимой боли, будто затянули жгут. Она никогда не видела Медведеву в таких мучениях, в таких страданиях, тем более от ее слов. В одно мгновение хищник и жертва меняются местами. Теперь эта маленькая девочка обнажает ее раны, которые едва-едва успели затянуться тонкой пленочкой. — Кира… — лишь вымолвила она и закрыла лицо руками, пытаясь закрыться от всего мира. Она услышала, как Кира громко вздохнула, успокаивая бурю эмоций. Пару минут тишины, казались вечностью, мучительной вечностью. — Когда я впервые увидела тебя, ну, на той пьяной вечеринке, то поняла сразу – мы или будем вместе, или ты не будешь ничьей больше. Думала ли я прежде, что могу влюбиться вот так, с первого взгляда, безоглядно, неосмотрительно, ни на миг, не задумываясь о последствиях — нет… — стадия болезненного принятия постепенно прорывалась внутрь. Кира уже не держала чувства, слова и эмоции. Эти черные, слезливые глаза, заглядывали в глаза напротив, моля остаться рядом, — Я была счастлива, когда мы впервые поцеловались, когда впервые услышала «люблю», блять, только ты была моим счастьем. — Я также была счастлива до боли. Я признаю, что больна тобой, что очарована, околдована. Но я знала, что моё случайное счастье не может длиться долго. Кира, поверь, я не хочу тебя оставлять, но так нужно. Возможно я вернусь, и мы начнём все по-новому, нам нужно время и отдых. Возможно ты осознаешь, что сможешь меня забыть и жить без смышленой блондинки и найдешь другую девчонку. Станешь катать ее на черной ладе, забирать сигареты изо рта, дарить букеты тюльпанов и сирени. Ты будешь счастлива, — резко Маша не выдержала даже метра расстояния и нырнула в теплые объятия, пытаясь насытиться ее запахом, ее теплом, ее любовью, но перед смертью, не надышишься. Кира крепко обхватила ее в ответ, проливая слёзы, которые медленно стекали по плечу девушки. Два любящих, но обреченных сердца, стучали в унисон в последний раз. — Машенька, ты останешься в моем сердце навечно. Запомни, я люблю тебя. Сегодня. Завтра. Всегда… — эти сладкие слова последний раз лились в уши и создавали минутный покой. Кира нежно коснулась ее губ, ощущая этот соленый привкус от слез, и сразу же отстранилась, не растягивая этот трогательный момент, зная, что еще секунда и не оторвется от этих мягких, родных губ. — Прощай, любовь моя. Придет время, и мы встретимся вновь. Они умерли. Майское утро похоронило их. С исчезновением Медведевой из ее поля зрения, а также из ее жизни, картонную красно белую упаковку из-под любимых сигарет уже топтали кеды, а последняя сигарета в сухих губах, дополняла ее трагически мрачное состояние души.

Без нее она снова закурила, снова закурила Красные Мальборо.