В глубине памяти

      Электричка остановилась на станции, и Антон осторожно огляделся, выйдя из вагона. Здесь, в деревне, ничего особо и не изменилось, и даже прошли пара постаревших, но знакомых лиц.       Антону всего двадцать пять, и он уверен, что никакие негативные события его жизни в последние несколько лет никак не изменят его отношения к ней.      Запах яблоневого цвета дарил лёгкую окрыленность, как в детстве, и Антон задумывается.       Дом ему достался от матери. Антон, конечно, не самый ответственный, но сестра отказалась и уехала с мужем в столицу, а Антон горел ещё идеей — продолжить работу над картинами, создавать новые произведения, авось — и эти купят.       Родная улица встретила тишиной, несмотря на всю свою оживлённость.       Хотя, возможно, это так действовал контраст между деревенскими улицами и шумной станцией.       Знакомый двор был виден издалека.       Ничем непримечательный, самый обыкновенный, домик выглядел так, будто сюда приезжают только на каникулы. Хотя, впрочем, так и было.       Внутри дом, хотя и казался незаброшенным, всё же напоминал о том, как давно здесь никого не было — его пыльной завесой, газетами, которые никто не убирал с пятьдесят восьмого, и даже какие-то письма, возможно, времён войны. Всё это по большей части принадлежало матери, а она была склонна хранить памятные вещи долгие годы, поэтому Антон совсем не был удивлён находкам.       На чердаке сквозь маленькое окошко пробивался солнечный свет. В лучах летали пылинки, коих было огромное количество, и Антон в очередной раз за несколько минут чихнул. Здесь было всё, что только можно было представить: множество книг, каких-то записей (скорее всего, бабушкиных геологических наблюдений), старая посуда, что, казалось, стояла везде, где находились полки, фотоальбомы, камера с коллекцией плёнок, которые предположительно можно было просмотреть, мамин портрет, где ей было около пятнадцати лет, очки с толстыми линзами, какая-то ткань, по-видимому, одежда, даже красная лента «выпускник», непонятно, кому принадлежавшая.             Пустые банки, тюль, диван, который был практически полностью завален использованными холстами, что Антон тут же бросился рассматривать. Он понимал, что работы тут — непочатый край, ведь всё это — первое, что он увидел, не вглядываясь.       Тут взгляд упал на самое привлекательное в комнатке: на шифоньере, под самой крышей, лежала стопка больших листов, штук двенадцать баночек и торчала кисть. Судя по всему, это был именно тот, дедушкин, набор, который Антон так старался найти.       В памяти всплывают воспоминания из детства: вот они с мамой вместе рисовали какие-то деревья для урока в школу, а вот — с отцом мастерили макет корабля из бумаги, а потом — раскрашивали. С бабушкой они готовили, а с дедушкой — ходили на рыбалку. На рыбалку к озеру, тут, недалеко. Антон сделал мысленно пометку «сходить туда».       Мать познакомила его с изобразительным искусством, отец — с ремеслом (всё ещё связанным с творчеством), бабушка — с бытом, а дед — с чисто «мужскими» занятиями.       От этих воспоминаний по спине прошла толпа мурашек. Всё это казалось одновременно таким недавним и далёким, что почти нереальным.       Биологического отца Антон не помнил — тот погиб на войне в сорок четвёртом, когда сам Антон ещё был совсем маленьким. Шастун очень смутно помнил день, когда пришла похоронка. Ему это особой травмы не нанесло — уж точно не большей, чем сама война. В отличие от матери.       Когда Антону было десять, мама познакомила его с другим мужчиной — тот был немного старше его родного отца, чуть грубоват в общении, но безмерно любил её, его, их семью и уважал бывшего мужа ныне вдовы. Кажется, его работа была связана армией, он точно был военным, но очень любил проводить время с пасынком, воспитывал его, как родного, обучал его всему, что только умел сам, помогал со школой, читал на ночь, и даже обещал защитить от всей той части мира, что может навредить Антону.       Он умер, когда Антону было восемнадцать, от полученных на учениях ран. От этого у Антона остались шрамы на сердце, ведь то был первый его опыт знакомства со смертью в старшем, осознанном возрасте.       А в течение следующих двух лет умерли и родители матери. Сама мама заболела, слегла на почти год, и в конце концов оставила Антона наедине с этой жизнью, в огромной стране послевоенного времени и брежневского застоя.       Мама.       Антон мать любил — она помогла ему в школе, при поступлении, отдавала ему всё, что имела, показывала ему мир настолько, насколько имела возможность. Мать он любил.       Ему вообще казалось, будто мама — точно фея. Так он говорил в детстве, ведь она всегда была для него кем-то необычно нежным, любимым и любящим, но спустя время понимает: она и правда своего рода волшебница. Она та, благодаря кому Антон является Антоном. Всегда будет рядом, всегда выслушает, всегда даст совет, всегда… Всегда мама.       Антон держит в руках кисти и просыпается от своих мыслей, совершенно не понимая, сколько времени прошло, и когда он успел добраться до набора.       Если он собирается здесь жить (или хотя бы поддерживать жизнь в этом доме), то ему стоит как можно быстрее закончить уборку. Дом немного обветшал, но дедушка с отчимом постарались — пока Антон учился, они сделали ремонт, в котором помещение так нуждалось: невесть как, но дом пережил и войну, и революцию, и в нём выросла ещё прабабушка Шастуна. Сейчас он выглядел не особо старше других домов в районе, весь в голубом и белом, с потемневшими из-за пыли ставнями, но новеньким забором, и с огромной яблоней рядом, что обозначала вход в сад — любимое место Антона.             Здесь срочно требовалась уборка хотя бы от опавших не в этом месяце листьев, но она была отложена — виднелась маленькая аллея из кустов пионов, ведущая к скамейке рядом с черемуховым деревом, которое уже отцвело, и — чуть дальше — сиренью, что была на самом пике цветения. Антон любил черёмуху — она во время цвета пахла мёдом так, что голова кругом шла, и сирень — белые и розоватые грузди влюбляли в себя ароматом и радовали глаз.       В воспоминаниях Антона бабушка говорила про сирень каждый май:       «Она ведь как память — расцвела почти сразу, держит цвет долго, ты смотришь и думаешь, мол, она всегда здесь. Привыкаешь. И резко, однажды с утра, понимаешь, что всё. Отцвела.»