В глубине памяти

      Конец мая для Антона всегда был очень спорным со стороны восприятия моментом. В мае война закончилась. Двадцать лет почти прошло, а то, как мать со слезами на глазах каждый год после сорок пятого в это время уходила в себя, оставляя дом на сына, Антон помнит слишком уж хорошо. Тяжело.       Зато скоро лето. Скоро речка, акации, сирень, клубника, грозы и июньский пух. Антон помнит, как Димка по-доброму ворчал на тополи, мол, скоро опять начнётся… Но никогда всерьёз — они вместе жгли этот самый пух на дороге. И Димку он любил — почти брат, все-таки. Особенно после потери отцов, когда тот сам со свойственными ему решительностью и рассудительностью рвался помогать, будучи всего на несколько лет старше Антона, Позов заработал ещё большее уважение у друга. Благо, матери их были близки, и сбежавший мальчик был скоро возвращён домой.       Антон думал, что без друзей, оказавшихся в тех же условиях, уж точно съехал бы с катушек. Все что-то и кого-то теряли — оставались, в лучшем случае, фотографии и письма, а в худшем — ни улицы, напоминавшей о том, что когда-то здесь кипела жизнь, давала надежду и вселяла уверенность в завтрашнем дне своими берёзами, бархатцами и теми же белеющими ставнями, не было заметно.       Антон находился здесь уже четвёртый день, а вещей меньше будто не становилось. Были и плюсы — он наконец добрался до бабушкиных геологических заметок, а ещё снастей и, что гораздо интереснее, дедушкиного оружия.       А ещё нашёл фотоальбом. Антону нравилась эта темно-красная бархатная обложка с золотыми буквами. Первая же фотография имела подпись:       «Поздравляем молодых! 7 февраля 1937»       Майя и Андрей на фоне этого же дома. Ещё тёмно-зелёного тогда, как помнил Антон, если, конечно, его не перекрашивали до его рождения.       На его матери была зимняя дубленка, которую Антон, кажется, заметил в шифоньере… От осознания течения времени он вдруг покрылся мурашками. Там было ещё около четырёх десятков фотографий, большинство из которых составляли общие снимки матери с мужем, семьёй или новорождённым Антоном.       Он вложил туда все найденные за это время фотографии, ещё раз пересмотрев их. Ему так запало в душу то мамино фото, на котором она кружилась в светлом платье на фоне ковра и старого дивана — было в этом что-то по-особенному родное — а на обратной стороне фраза:       «Майе сегодня 16»       Антон думает о том, что его мать была ну уж очень красива, и понимает, почему отец влюбился в неё. Был бы он там на его месте — влюбился бы тоже.       Фотография быстро переместилась во внутренний кармашек куртки. Туда же отправился и снимок самого парня с Димой — видимо, детскую дружбу решили запечатлеть обе семьи, ведь на обратной стороне он был подписан:       «Шастун и Позов младшие, во дворе у Антона»       Антон очнулся, сидя на полу, и вновь осмотрелся по сторонам. Его охватило чувство дежавю, и, ему пришлось признать, здесь стало очевидно чище, чем было тогда, когда Антон приехал сюда. — Надо Димку найти.       В доме стало особенно тоскливо. Антон, будучи человеком с тонкой душевной организацией, был вынужден сдерживать дрожь по телу. Правда, все-таки слезу проронил. По маме он скучал особенно.       Мама.       Самая сильная и одновременно с этим хрупкая женщина на его памяти. Он удивлялся её рвению жить — потеряв так много, она жила хотя бы ради него, сына, вкладывала в него всё, что только могла, чтобы в конечном итоге он сидел на пыльном чердаке, тихонько всхлипывая, будто ему семь, а не двадцать пять.       В этой тишине (а звуков не было слышно даже с улицы) Антон предавался размышлениям о насущном. Время скоротечно. Если бы Антон сказал, что не боится будущего, он бы солгал. Боится, ещё как — кто знает, какие ещё испытания подготовила ему жизнь? Может, он станет всемирно известным художником и об этом самом моменте будет рассказывать в интервью американскому журналу, а может, задохнётся из-за аллергии уже послезавтра. Никто не мог ответить, как и сам Шастун. Одно он знал точно — один не вывезет.       Да он и не один. У него, вот, Димка есть. Он и от аллергии этой дурацкой спасёт! И Оксанка. Не видел её, конечно, уже года так четыре, однако она в письме обещала вернуться в отчий дом (где, вроде бы, тоже никого не осталось), и тогда встретиться со старым другом. Антон точно знал, что Дима все-таки пошёл по своему желанию в медицину, а вот насчёт Оксаны не был уверен — она всегда мечтала быть не то воспитателем, не то пионервожатой… Ясно было одно: как бы родители не пытались её в подростковом возрасте отправить в ремесленное училище, душа у неё лежала совсем к другому.       Антон же, имея корочку архитектора-художника, хотел только не попасть под статью о тунеядстве. Он, хотя и обрёл известность в узких кругах, всё ещё своё место в жизни не нашёл, но и не считал нужным с этим торопиться. Кто знает, может, законодательство СССР его обойдёт стороной? Или наоборот, он найдёт работу вот прямо сейчас, сегодня же, и проведёт там всю оставшуюся жизнь? Всё-таки мольберт тянул его сильнее архитектуры — с этим Антон ничего не мог поделать.       По слухам (читать: от престарелых соседок) Шастун был в курсе того, что Позов обзавёлся семьёй уже как лет шесть, и его второму ребёнку пошел уже второй год. Живут они в городе, но здесь часто бывают, и эта информация порадовала Антона чуть ли не так же сильно, как новость (пускай и не новая совсем) о пополнении. А вот об Оксанке ничего толком известно не было. Уехала с родителями, ни одна, ни с ними здесь не появляется, однако участок всё так же под их контролем. Антону было уж очень интересно, как она сейчас. Стала ли тем, кем мечтала? Вышла замуж? Счастлива ли она? Антон не просто хотел — он намерен узнать.       А ещё хотелось Антону, чтобы у него самого было как в книжках. Как в любимых маминых романах — до боли внутри, где-то на уровне сердца, до крыльев за спиной, до желания кричать от переполняющих эмоций. Любить Антон хотел.       Всё-таки ему стоило признать, что его натура всегда была чрезвычайно тонкой, чувственной, переполненной мечтами о счастливом и влюблённом будущем.       Вот нравилась ему Ира — одноклассница, умница-красавица, отличница, спортсменка — вышла замуж за соседского мальчишку Серёгу, и уехала в город. Так её и не видели больше. Тётки говорят, у них две дочки растут.       Неожиданно захотелось курить. Антон курил нечасто, но много — начал, когда отчим умер. Страшно тогда было, а кто-то сказал, мол, табак успокоиться помогает. Вот он и попросил ему достать сигареты. Шастун уже и не помнил, кто ему тогда предоставил «Огонёк». Мать тогда ругалась, но сделать ничего не смогла. Так теперь и не может отучиться. Но сейчас — он обещал самому себе: не здесь, не в этом доме — в этих местах дыма сигарет не будет.       В доме стало будто бы более одиноко, чем раньше.       Взгляд зацепился за хитрые лисьи глаза, выглядывающие из-под стопки газет. Ясные и светлые, Антону они показались совсем незнакомыми, да и не замечал он, чтобы семья так хранила фотоснимки дальних родственников. Рука сама потянулась за бумагой.       «Майя и Арсений. 1938»       Мать здесь совсем молодая, будто совсем девчушка ещё, но, получается, уже родила. А на ней платье — его Антон тоже помнил — оно голубое было, в мелкий цветочек. Словно букет полевых цветов, только-только нежными девичьими руками собранный.       Антон посчитал (хотя особо считать не пришлось): этой фотографии уже двадцать пять лет. Двадцать пять, потому что столько же Антону, а родился он именно в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Только одна деталь его смущала: это единственный человек из всех, кто присутствовал на тех фотографиях, которого он не помнит. А, судя по такому обычному обращению, он не был незнакомцем или каким-нибудь начальником. Может, коллега?.. Однако выглядят они достаточно близкими. Ну, ладно — может, ещё что найдётся. Мало ли, сколько у них дальних родственников, что могли приехать на празднование рождения невесть-сколько-юродного брата…       Антон разбирает какие-то бумаги, газеты, журналы, пачки просроченных документов и ещё несколько снимков, когда обращает внимание на время. Благо, сегодня он уже устроил для себя более или менее чистое спальное место, так что оставшаяся треть вещей на чердаке остаётся дожидаться Антона до утра.       Проваливается в сон Антон под хитрый прищур незнакомых глаз со снимка, и последнее, о чëм думает, это о том, что нужно будет обязательно узнать, кто такой Арсений.       Впрочем, к утру он об этом забывает.       Память не так надёжна, как кажется.