Prends soin de toi

      Именно тогда всякий шум потерял свою значимость. Ничего не осталось, кроме оглушения и полной потери себя.       Тогда небо было похоже на переплетения мокрых паутин. Солнечный свет, пробивающийся сквозь налитые свинцом тучи, линиями растекался по небосводу, напоминая белёсые шёлковые нити. Натянув на себя эту призрачную, скорбную вуаль, оно только сильнее хмурилось, тая в себе всю боль живущих и не смея ронять слёз. Не смея разбавлять дождём доказательство чей-то ушедшей жизни — густую, тёмно-красную кровь.       Жизнь, насильно врученная нам, слишком хрупка. Смерть ходит за нами по пятам с малых лет, мы балансируем на тонкой грани, и хватит лишь одного шага, чтобы столкнуться с ней лицом к лицу. И, пожалуй, порой мы сами выбираем куда ступить, и не всегда выбор тешит: впереди дорога, слева тёмный переулок, справа раскалённая магма, а сзади — ничего, кроме холодного ветра, навязчиво обнимающего за плечи, и естественного страха перед неизвестностью, чтó за гранью. Люди стремятся к жизни. Единицы выбирают небытие.       Суицид — это преднамеренное лишение себя жизни. Ежегодно в Японии насчитывается более двадцати тысяч самоубийств. У каждого своя боль, и раны у каждого свои. Все мы чем-то терзаемы, и каждый шип тернового пути оставляет после себя на теле след, ни на что не похожий. Впрочем, нам остается только терпеть и рваться дальше, позволяя всякой ветке причинять плоти и душе боль. И пусть многие видят смысл в столь сильных мучениях духа, веруют в свет, размазывая по лицу кровь, бормочут себе под нос преодолевшее время «Per aspera ad astra», всё же не всем дано разглядеть в небе те самые «astra». И именно они, ослеплённые собственным горем, оглушённые воспоминаниями о каждой ране, срываются и канут в забвение.       В наши сердца вонзаются осколки дурной памяти. Она согревает человека изнутри и в то же время рвёт его на части. Дарующий жизнь орган постепенно истекает кровью, ежедневно слабея. Огонь, некогда пылающий в нём, гаснет, оставляя после себя лишь жалкие искры, беспомощно мерцающие в глазах страдающих. Не у всех хватает сил раздуть пламя вновь. Люди догорают, не превращаясь в пепел, а погружаясь в муки бытия с головой. Их существо мелькает где-то на дне, больше не показывая себя во всей красе.       Сдавшиеся меркнут. Меркнут под прессом жизни, лезвий и гравитации.       Как говорил Гёте, весь мир — метафора. Однако, если сказать ясно, суть остается прежней: люди, закрываясь в себе, ломаясь изнутри, лишают себя жизни, и остановить это вряд ли представится возможным.       Грань слишком тонка.       «Тело умершего двадцати двух летнего Дазая Осаму было обнаружено под многоэтажным зданием вечером 18 ноября. Сорвавшись с балкона, молодой человек разбился насмерть. Наличие в руках погибшего, как ни странно, чистого листа бумаги, а также внезапный отшельнический образ жизни наводят на мысль, что данный инцидент — именно самоубийство.       Единичный случай или начало новой вспышки самоубийств? Если Вы нуждаетесь в помощи — не молчите! Номер телефона доверия: 01 20** ****. Берегите себя и свою жизнь.»

Как это было?

      Потерять что-то важное, оказывается, слишком легко. Постепенно забыть яркость и тепло когда-то пережитого и того легче. Зачастую не возникает даже мимолетных мыслей о потере значащего, на любое «а что, если» сразу идет отрицание, мол нет, это было и всегда будет. Возможно, такое поведение похоже на ребячество, однако же встретить человека, который ни разу не противился очевидному, не так просто.       В образах любимых мы находим что-то, чего вдруг можем лишиться. Потеря драгоценности в виде некогда крепких уз между людьми подобна мукам, от которых избавиться окончательно часто не получается. Эта резь в груди, неутешная временем, расползающаяся по всему телу, ноющая из раза в раз по-новому, перерастающая в эхо, отражающееся от стенок сознания голосом ушедших, разрушает людей, превращает их в сгусток недоверия, страха и настороженности, в середине которого всё ещё пытается сиять прежнее «я».       Познать всю глубину потери позволяет нечто абстрактное, в отличие от простого разветвления жизненных дорог. Нечто забывающееся, теряющееся в тени обыденности и внезапно напоминающее о себе, тем самым однажды погружающее в омут реальности без предупреждений.       Горечь слёз, настырно льющихся с глаз, уже порядком надоела. Подбородок и щёки пылают красным от прикосновений к ним ладоней, желающих не оставить и намёка на проявление этой паршивой, редкой слабости по отношению к действительности. Сколько же проклятий было произнесено в пределах этой маленькой комнаты? Сколько отчаяния впитали кафельные стены, выдержавшие не одну вспышку агрессии с примесью горя, сконцентрированную в сжатых кулаках? В объятиях ледяного акрила ванны было произнесено столько же бессмысленных молитв, сколько и в храмах, дарующих видимость Высшего. Желание быть услышанным кем-то лишает веры в собственные убеждения и суждения. Что угодно, лишь бы повернуть время вспять, лишь бы увидеть ещё раз обыденную картину, коварно, против воли отнятую.       В минуты подобной потерянности в собственной ванной комнате, когда происходящее вокруг слишком давит на голову, накрывает невидимым куполом, не давая возможности вдохнуть, а слёзы текут уже почти без повода, в полумраке могут показаться чьи-то карие глаза. Такие же пустые и глубокие, привычные, всё ещё будто живые. Не раз мог привидеться хорошо знакомый силуэт, веющий тоской. «Он до сих пор сидит передо мной, прямо здесь. Легко улыбается, как улыбался только мне, подпирает рукой голову, смотрит на меня, и во взгляде его то, что всегда было адресовано только мне. Его ноги почти ощутимо касаются моих бедер, как часто касались до этого. Не хватает лишь его запаха: смеси сигарет, дешевого виски и совсем немного лжи. Именно отсутствие запаха не даёт мне окончательно свихнуться и говорит о том, что передо мной фантом, плод моего воображения. Безмерно мной любимый», — вспоминаются слова, кому-то произнесённые в этой же ванной не так давно.       Судорожный вздох. Уголки тонких губ слегка искривились в лёгкой, печальной улыбке. Пара глаз, напоминающих подгоревшую карамель, избавилась от пелены оставшихся слёз, тут же обводя взглядом комнату. На фоне серости выделялась скомканная желтоватая бумага, лежащая на полу, которую не нашлось сил порвать. Он снова здесь один, как и был всегда.       Тихая ночь. Звёзды сейчас, наверное, мерцают в непроглядной тьме неба, выстраиваясь в созвездия, которые раньше было так увлекательно искать. Этим самым звёздам Накахара Чуя когда-то открывал душу, делился с ними желаниями, считал их своими спутниками, с которыми никогда не почувствуешь себя одиноким. Эти самые звёзды теперь не имеют ни смысла, ни пользы. Так он с недавних пор думает.       «Я бы хотел попросить созвездия указать мне дорогу к тебе, моё Несчастье, но даже они едва ли разглядят в собственной тени хоть какое-то напоминание о тебе. Ты поддался смерти, Дазай. Звёзды сбились.       Невозможно было не сбиться с того тёмного пути, по которому ты пошёл. Не верилось в то, что любой твой след растворялся мгновенно, что не было ничего, за что я мог зацепиться. Но было то, что цепляло меня. Обман и выражение лица, с которым ты говорил неправду, оставили в памяти наиболее глубокие рубцы, они больше всего путали.       Не сказать, что я не понимаю тебя и теперь. Совсем наоборот. Однако знание ужасной правды не сделало воспоминания о том времени слаще, а осадок в душе менее густым. Совсем наоборот.       Ты выбрал неверный способ борьбы с происходящим и самим собой. Я выбрал неверный способ уберечь хоть что-то.       Мои слёзы высохнут. А прошлое так и будет шлейфом следовать за мной».

____________________ Сентябрь.

      Дрожащая тень от ресниц перьями растекается по щекам. Осеннее солнце путается в светло-медных волосах, теряясь среди прядей, своими лучами сглаживает приятные черты лица, скользит по скулам, переносице, сведённым к ней бровям, выдающим неспокойствие, творящееся в глубине сознания. Всё вокруг потеряло звук и форму в эти мгновения, пока карие глаза взглядом прожигали дыру в тетради.       Полная людей аудитория кажется совсем пустой. Никогда до этого не было ощущения, что всё вокруг настолько полое и безжизненное, тихое, забытое. Никогда до этого Накахара не думал, что детали настолько важны в его жизни. Если стереть со «Звёздной ночи» все звёзды, то будет ли она иметь смысл? Очевидно, что нет. Полотно станет обычным, оно потеряет всякую значимость. Это далеко зашедшая аналогия с происходящим и бурлящими внутри чувствами. Какая, однако же, глупость.       Почему деталь — человек?       Губы невольно растянулись в улыбке, совсем невеселой. Парень не вспомнит, когда в последний раз он не слушал «драгоценные» лекции, а замыкался в себе и своих беспокойствах, наплевав на будущие оценки. Это не похоже на него. Однако забыть удивление, взбодрившее его лучше всякого кофе, как только он увидел отправленное ему сообщение, на данный момент невозможно. «Я отчислился», — два простых слова, в мгновение ставшие катастрофой, вызвавшие внутри диссонанс, какого ещё никогда не было.       Четыре года совместной учёбы сейчас всплывают в памяти, из толщи воспоминаний показываются даже самые неприметные моменты, но особенно чётко воспроизводится картинка, где этот несчастный отчислившийся сидит рядом за партой, что-то лениво царапает в тетради ручкой, опираясь на руку, уставшим взглядом немо кричит, обращаясь то ли к времени, чтобы то шло быстрее, то ли к преподавателю, чтобы тот поскорее прекращал своё вещание. Всегда было интересно наблюдать, как этот апатичный к лекциям человек мучился на протяжении часа, всячески менял позы, то подбирая под себя ноги, то вытягивая их, а после и вовсе не стеснялся поудобнее устроиться на чужом плече, поёрзав щекой, будто так и надо. Впрочем, возражений не было, пока эта несносная туша не начинала давить всем весом, а это значило только одно: бесстыдник спит.       Эта деталь сама однажды пристала к Чуе, хоть он и был против. Без неё перестал обходиться каждый будний день, любая пара, командный проект… место рядом больше никогда не оказывалось пустым. Но раздражение постепенно вытекло в некую благодарность. Стало трудно даже представить, как бы выглядел учебный день без такого важного, настырного элемента в виде нового друга. Но представить и столкнуться с этим всё же пришлось, хоть и принимать это совсем не хочется. В одиночестве, даже если рядом есть другие знакомые, сейчас учиться будет трудно, пока в привычку снова не войдет потерявшаяся в прошлом независимость.       Привычка. Привязанность. Обыденность. Всяко можно назвать причину паршивого настроения студента, которое ему абсолютно не нравится, но избавиться от него просто так не выйдет. «Никто не умер, — было сказано себе уже минимум десять раз, но результата как не было, так и нет. — Соберись». Сказать легче, чем расслабиться и поверить в ясность ситуации. Было ли бы так неспокойно, будь всё хорошо и понятно? Конечно же нет. В груди жжёт от подозрений, что не так давно пережитое даёт о себе знать. Прошедший июнь, оставивший после себя осадок, противно мелькает где-то в памяти. Весь месяц словно погрузился в сизый дым, который в то время не сулил ничего хорошего. Невольно, но начинает казаться, что именно в июне под сопровождение проливных дождей в жизнь Дазая вторглось что-то, что неподвластно ему самому.       Три месяца назад было трудно не заметить нервность и излишнюю настороженность, которых никогда до этого не было. Три месяца назад Дазай стал слишком молчалив и тих. Его шутовство скрылось в своей же абсолютной противоположности. Та его сторона, которую он редко показывал даже Чуе, вдруг стала доминировать. Было странно и неприятно от отстраненности Осаму. Однако всё это поутихло быстрее, чем Накахара успел что-то узнать. И всё же бесследность не настигла. Чуя не хотел свыкаться с мыслью, что разница между прошлым и нынешним осталась, но забыться получилось. Пришлось.       Тогда появившаяся брешь сумела прикрыться буднями, чтобы показаться в подходящий момент. А нужно ли было?       Нерешённое летом всплыло сейчас? Не хочется верить.       Внезапный толчок в плечо привёл в себя. Накахара быстро проморгал, будто очнувшись от долгого сна, оглядываясь по сторонам. Одногруппники встают со своих мест и расходятся, а рядом стоит тот, кто помог «вернуться» в мир людей. Всё то же привлекательное лицо, большие янтарные глаза, смотрящие немного удивленно, но, как обычно, по-доброму, приветливая улыбка, блёклая синева под нижними веками… на переносице парня пластырь, на лоб спадают пушистые коньячные волосы, чёрные у корней, а в ушах блестят серьги. Немного помятый вид его одежды ничуть не изменился: порядком растянутая белая кофта выглядывает из-под укороченной оливковой куртки, которая всегда так и манит задать вопрос, не жарко ли её носителю; с одного из карманов свисают тёмные очки, а джинсы всё такие же синие. Его имя — Тачихара Мичидзо, и почему-то именно этот человек всегда сможет почувствовать настроение окружающих, какое оно бы ни было. Вот и сейчас Тачихара своим взглядом даёт понять, что он готов слушать всё, что Чуя решится сказать. Но в ответ только молчание. — Что-то случилось с Дазаем? Ты слишком мрачный, Накахара-кун, — талант попадать сразу в цель. — С ним должно быть всё в порядке. А если нет, то вряд ли это наше с тобой дело, верно? — обман, но лишь на него остаётся полагаться.       В просторном коридоре прохладно и громче обычного. Голоса перебивают друг друга, потоки слов превращаются в несвязный бубнеж, режущий слух. С трудом можно услышать даже себя. — Только не ври себе, хорошо? — произносится прямо у левого уха, чтобы Тачихара точно был услышан. — Не стану, — Чуя слегка поворачивает голову, встречаясь взглядами с Мичидзо и задумываясь, — сегодня я хочу с ним увидеться, чтобы убедиться в ответе на твой вопрос. Не хочется разочаровывать тебя в моей честности. — Не разочаруешь в любом случае, Чуя. Скажи, если понадобится моя помощь.       И Накахара кивает, хоть согласие это не значит. Не потому, что не благодарен или не доверяет, а потому, что не может просить о помощи. По крайней мере, не в этом.       Солнце всё больше близится к горизонту.       Утренний разговор с Тачихарой пошёл на пользу: за беседой о прошедших каникулах и планах на ближайшую неделю поутихло волнение, а краски вновь обрели былую насыщенность, впитав в себя часть звонкого смеха. Во время оставшихся лекций почти не осталось места переживаниям и рисункам в тетради вместо конспектов, лишним мыслям и бессмысленным тревогам. Так и должно быть. Так теперь и будет.       Улицы Йокогамы постепенно редеют.       По лестничным ступеням разливается багряный солнечный свет. Шелест зелёной листвы, еле уловимое эхо от неспешных шагов, заунывный стрекот оставшихся цикад, скрывающихся в силуэтах деревьев и уличных фонарей и мелодия, напеваемая себе под нос, даруют умиротворение, которое, вероятно, развеется с наступлением темноты. Прохладный ветер оглаживает бледные щёки, играется с пепельно-рыжими волосами, путая их, а лучи уходящего солнца придают отросшим прядям цвет спелого персика, ни с чем не сравнимый. Чуя прячет руки в карманах чёрных брюк, вдыхая запах моря и приближающейся осени и ускоряя шаг. Университет остаётся позади, становясь всё меньше и скрываясь за высокими кронами деревьев.       В пятистах метрах от университетских ворот лежит перекрёсток, и от его вида сердце на секунду замирает. За последние несколько лет у этих дорог приходилось множество раз делать выбор: пойти по прямой, чтобы после столкнуться с зданием в семь этажей, где живёт Накахара, либо свернуть налево, пройти по длинному тротуару, ограниченному по бокам деревьями и проезжей частью, чтобы увидеть пятнадцатиэтажный дом, который со временем полюбился больше, чем собственный, который хранит в себе больше эпизодов, вспоминаемых лишь с теплотой, и причину сегодняшних беспокойств. Пускай Чуя давно остыл, убедившись в том, что повода для переживаний — особенно таких абсурдных — быть не должно, что сейчас нужна только обычная встреча с Дазаем, но уверенности не хватает до сих пор. До сих пор трудно решиться сделать первые шаги.       Накахара раздражённо прикусывает щеку, сжимая руки в кулаки и цокая, гневаясь от собственных колебаний. Страх излишен. Выбор давно сделан. Глубокий вдох — и шаг.       Чувство, снедающее изнутри, преследующее повсюду, говорящее, что сегодняшний день будет иметь вес тяжелее предыдущих и последующих, кто-то называет интуицией, и сейчас она не на стороне Чуи. Она не тихо шепчет о своих догадках, а кричит прямо в уши, и от её вопля становится больно. Где-то в области сердца.       Сырой подъезд, лифт со спёртым воздухом, длинный этаж с кафельным полом и бежевыми стенами, пропахший краской, железная дверь сто сорок восьмой квартиры, под которой стелется потрёпанный коврик, — и вот он, наконец-то, здесь. Запястье само тянется к дверному звонку, нажимая на кнопку, и внутри что-то снова готовится рухнуть.       По ту сторону тихо, не слышно ни единого шороха, говорящего о том, что хозяин квартиры в ней. Ещё один звонок, и весь накопившийся энтузиазм готов сыграть роль упавшего, но… Замок два раза щёлкает.       Перед Чуей стоит он, целый и невредимый. Медовые глаза немо изучают показавшегося на пороге Дазая, будто видят его впервые. Темно-коричневые махровые тапочки на ногах, изношенные пижамные штаны в синюю клетку и светло-фиолетовая футболка, поверх которой накинут серо-зелёный плед, — вещи, неизменно носящиеся им. Бледное лицо заспанно, а под карими глазами, удивлённо смотрящими на пришедшего, виднеются круги; копна тёмно-каштановых волос взъерошена, а выбившиеся пряди смешно торчат. «Домашний» Осаму предстал во всей красе. — Отчисление уже сказалось на твоем режиме? Теряешь форму, — Дазай улыбнулся и по-доброму прищурился, пропуская Накахару внутрь. — Без зависти, студентишка, — звучит слегка хрипло, но с привычной насмешливой интонацией.       Чуя рад даже этому.       Коридор в полумраке. Пахнет чем-то напоминающим спирт или хлорку, но совсем слабо. Под ногами раскидана обувь, вешалки забиты верхней одеждой; справа висит овальное зеркало, чуть побитое у нижнего края, а дальше него расположилась белая дверь в ванную. Стены покрыты голубоватыми обоями с пятнами потемнее, от поверхности которых слегка отражается свет, попадающий из спальни, находящейся по левую сторону. Створки желтоватой фусумы приоткрыты, и за ними виднеется хаос, творящийся в комнате: разбросанные бумаги, множество кружек на татами, скомканное постельное белье на футоне… Освещение тусклое и теплое, и исходит оно со стороны рабочего стола, который едва ли видно. А прямо напротив входа в квартиру — дверь со вставленным посередине матовым стеклом: за ней кухня.       Дазай неловко улыбается, перебирая пальцами ткань края рукава и смотря на Чую, который не может прекратить пялиться на то, во что хозяин превратил свое жилище. Что ж, квартира никогда не была в таком плачевном состоянии, как сейчас. Накахара чуть свёл брови и ещё раз глянул на вид Осаму. — Превратился в отшельника, каких ещё поискать. Теперь ты протухшая скумбрия, а не обычная, — он прошел вглубь, к двери напротив. — Спасибо за честную оценку, рыбный специалист, Вы сегодня как никогда добры ко мне. — О, правда? Это нужно обязательно исправить! Получишь выговор. — Да? За что же, почтенный? — Где это видано, чтобы несвежая рыба сама себя списывала с прилавка? Не допустимо, — и Дазай не смог сдержать смешок, который тут же подавил. — Понял Вас. Готов встать на колени.       Тихий скрип половиц и старых петель. Кухня просторна. Пол из красно-коричневого кафеля, а стены выкрашены в блекло-фиолетовый; по правую сторону стоит тёмно-серый кухонный гарнитур с барной стойкой, неравномерно делящей комнату. Вдоль левой стены расставлены горшки с вялыми цветами, а в углу находится покинутый котацу с пустыми бутылками на столешнице. В стене напротив входа широкое окно, и через него остатки солнца больше не проникают. Недалеко от барных стульев — около окна — стоит торшер, желтый свет которого разливается по креслу грязно-коричневого цвета, по подушке и вязанному пледу, свисающему с подлокотника; рядом с ним низкий столик на колёсиках.       Кухня выглядит так, будто в ней никто не бывает. Как и в квартире в целом. Но пусть даже так, необъяснимое облегчение жаром отдалось в теле, как только Накахара очутился здесь. Знакомые стены и Дазай в зоне досягаемости — кажется, это то, что ему было нужно.       Стул под Чуей скрипнул. Звон стекла и открывающиеся шкафчики где-то за спиной. Чуя сложил руки на столе, потирая друг об друга пальцы и обдумывая дальнейший разговор. Полное безмолвие. Но вдруг перед ним поставили стакан, в который тут же налилась янтарная жидкость. — Коньяк, — подает голос Дазай, говоря полушепотом, словно боясь нарушить тишину, — не лучший, но для приятного вечера сойдет. — Приятного? — Зависит от тебя.       Осаму раскинулся в кресле, обратившись лицом к пустоте. Он не может видеть молящего взгляда Накахары. — Ты же знаешь, зачем я здесь? — звучит утвердительно. — Само собой, Чуя. Но я думал, что ты придёшь раньше. — Ты не пришёл вовсе. Прошло четыре года, почему сейчас? — Не всё так однозначно, как ты думаешь, — его губы дрогнули. — Мое отчисление — это скорее вынужденность, чем собственная воля. Я нашёл работу. — Ты сейчас шутишь? — брови Чуи поползли наверх. — Тебе никогда не мешала работа где-либо. — Кинотеатр, музыкальная лавка, кафе… — на каждом слове длинные пальцы загибаются, — ты прав только отчасти. Ни одна из этих работ мне не мешала, и ни одна из них не была важна. — И что изменилось? — Лето — удивительная пора, но в этом году оно не было мне радо, — это то, о чем Чуя думал? — В июне получилось так, что я остался совсем без денег. Я отчаянно искал вакансии — и нашёл. Молодая компания требовала переводчика. Мне, как студенту, согласились выплачивать чуть меньшую сумму за неполный рабочий день, но и она меня более чем устроила. — То есть, ты ненавидел учёбу на факультете перевода, терпеть не мог возиться с большими текстами, но подался на такую работу? Это абсурдно, — тон выдает накатывающее раздражение. — Мне нужно это. Если оставить очевидную тему денег, то первая причина, по которой меня всё устраивает, — окончательно разобраться, не были ли последние четыре года потрачены зря, есть ли смысл продолжать тратить деньги на обучение, которое мне не нужно. Эта работа поможет мне понять, свяжу ли я хоть часть своей жизни с французским языком и переводом, — повисло молчание, заставляющее чего-то ждать. — Tu me comprends? — Oui, — Чуя понимает. — Мне лишь интересно, почему ты ничего не сказал мне, когда говорить нужно было. — Не буду оправдываться и говорить, что не хотел тебя беспокоить… Наоборот, мне хотелось чуть ослабить собственное напряжение, но я не смог признать, что нуждаюсь в помощи. Я думал, что мои проблемы не стоят внимания, вот и всё. — Слишком ты уж нежный, Осаму. Сейчас стошнит, — и Накахара залпом допивает коньяк, морща нос.       Чуя понимает. Дазай врёт. — И что, если тебе понравится работать? — с фальшивым интересом спрашивает парень, теперь уже не стесняясь следить за каждой мимической морщинкой собеседника. — Восстановлюсь. Конечно, будет грустно, если ты, возможно, закончишь университет к тому времени, но… Думаю, не пропаду. И почувствую всю твою боль на своей шкуре. — Это ещё какую? — Накахара выгибает бровь и ставит подбородок на сложенные запястья. — Ты ведь так скучал по мне сегодня! Я уверен в этом, — вот она, его противная улыбочка снова появилась. — Захлопнись! Свои байки расскажешь кому-то другому, идиот.       И смех. Этот разливающийся приятный звон голоса Дазая пробуждает щемящее чувство в груди, от которого хочется лишь кривиться. Накахара давно не слышал этого. Противного подобия правды.       Дазай говорит проще, Дазай любит смотреть в глаза во время разговора, какая бы ни была тема, Дазай говорит громче, Дазай не звучит так, будто готовился к беседе, — но всё это, когда он честен. Наверняка люди, которые знают его не так хорошо, могли бы сказать, что все слова Осаму — правда, в которую с удовольствием стоило бы поверить. Но не Чуя. Его не возьмёт.       Накахара не знает, на что следует обратить внимание, чтобы точно понять, догадался ли Дазай о том, что его ложь раскрыли, ведь внешне он выглядит вполне обычно. А ещё усталость на его лице сбивает с толку. — Ты спал, пока я не пришел? — Повезло, что нет. Проснулся за несколько минут до этого, — чистые, глубокие, почти чёрные глаза теперь обращены к Чуе. Он не ошибся. — Хорошо… — Накахара растянул это шёпотом, приложив ко рту согнутый палец, о чём-то задумавшись. — Скажи мне, если у тебя что-то случится.       Выражение лица Дазая исказилось в непонимании. — Я не… — Пообещай, что скажешь мне, — Чуя звучит резко, выговаривая каждое слово чётко. — Обещаю, хоть не совсем понимаю тебя, — Осаму мягко улыбнулся, немного согнулся и поставил локти на колени, с изменённого ракурса разглядывая гостя. — А ты всё такой же. — Прости? — Боялся, что стал забывать твои черты. В последнее время мы всё реже видимся, — будто нож в сердце. — Спасибо, что заметил, — Чуя отвернулся, глядя на поникший цветок. — Ты здесь совсем загнёшься скоро. — Хотелось бы, чтобы ты этому помешал, — Дазай откинулся на мягкую спинку и подпёр рукой голову.       Тьма за окном всё сгущалась, создавая атмосферу куда более интимную, чем она была до этого: тусклый свет от единственной лампы, тихие голоса, пререкания и вялые смешки, теплый зрительный контакт двух пар карих глаз, безмолвие квартиры, города и тиканье настенных часов. Тени играли между собой, перетекая с места на место, но не меняя родных черт, которые рассматривали друг в друге юноши.       Остаток вечера прошел спокойно, в колебаниях между молчанием и беседами ни о чем, как это бывало раньше. И тем не менее, каждый хранил в себе свою бурю.       Бури только зарождались, но уже несли за собой разрушения. Что-то трескается.       Последнее слово.       Десять часов вечера. Чуя стоит рядом с дверью с опущенной и повёрнутой влево головой, он незаметно сжимает кулаки и стискивает зубы. Нужно уходить, но это невозможно. Виски пульсируют. Вновь этот страх. Осаму на расстоянии вытянутой руки, в повисшей тишине слабо слышны его вдохи, но даже поднять глаза, скрытые за рыжей челкой, слишком трудно.       Чувства мечутся, неспокойными толчками пытаясь вырваться из груди. Сердце просится вон, и это заметно. — Всё нормально, Чуя? — его голос спокоен и бархатист. — Я боюсь за тебя, Дазай, и я не знаю почему.       Чужая рука опускается на макушку Чуи, проводит по длинным прядям волос, и теперь Дазай ещё ближе. — Не нужно.       Горячее дыхание опаливает ухо, тёплые ладони накрывают острые плечи, а затем скользят к шее. Мягкие губы невесомо касаются розовой щеки, позволяя себе на миг задержаться. Давно забытое ощущение.       Осаму вновь отходит, улыбаясь, но весь его вид кричит о сожалении. — До встречи, Чиби.       Кажется, человеческие судьбы связывают красные нити. Они путаются, растягиваются, но никогда не рвутся, однако…       В тот день их нить натянулась до предела. Стоял выбор: сделать шаги навстречу, сняв напряжение с хрупкой материи, либо разрезать её вовсе, давая себе мнимую свободу и нескончаемую боль взамен. Выбор, который до этого мог показаться очевидным. Очевидным до нервного смешка и взгляда, полного отсутствием понимания, как это распутье могло появиться.       Но в тот день лезвия были в руках у обоих.