Prends soin de toi

      Белый свет ползёт по волнам мятых простыней. В них, съежившись, лежит человек, смотрящий в пасмурное небо сквозь местами запотевшие окна и игнорирующий шуршащую белёсую штору, цепляющую пятки. От редких порывов ветра она то вздымается, шурша, то вылетает в приоткрытую стеклянную дверь балкона. По ту сторону высоких окон висит одинокий фурин, время от времени краем бьющийся о раму. Его звон нарушает глухую тишину, заполнившую комнату, которая поглотила каждый малейший вдох.       Продолговатая комната кажется полностью серой при естественном свете, растекающемся только до половины и не трогающем сгустки теней по углам. Вся мебель и вещи не выглядят нужными, а, в некотором роде, декоративными. Всё пространство словно залито формалином, в роли которого скорее выступает застоявшийся воздух, наполненный пылью и запахом антисептических средств. В спальне нет духа активной жизнедеятельности, а… наоборот, в ней витает ощущение, будто здесь кто-то заживо погребён. Да, вот оно, эта комната — склеп или гробница, вдруг отведённая под одну персону и тысячу её мыслей, скопившихся в грудах мусора и складках футона после множества попыток сдержать их в голове. Некоторые из них закончились кровью на татами.       Сейчас борьба немая.       Забыться во сне, оставить часть своего сознания в туманной, иной реальности, где не существует ни настоящих проблем, ни боли, ни страха, ни отвращения к себе, ни переживаний о чужих жизнях — неизменное желание при всех потрясениях, случающихся ежедневно. Забыться в грёзах и раствориться в мягких одеялах, избежав ответственности за все грехи, — метод, который перестал всецело прятать душу и тело от совести. От накрывшей с головой апатии, безжалостно душащей, этой ночью не удалось сбежать. Она, держась за руки с сильной ненавистью, преследовала Дазая с конца прошедшего вечера, а после не давала сомкнуть глаз, напоминая обо всём, что забыть невозможно.       Стуки в дверь до сих пор глухо звучат в памяти, а отголоски былого страха всё ещё стоят в горле комом. В тот момент всё тело словно сковала вязкая слизь, которая замедляла любое движение и проникала внутрь, оседала на дне лёгких и мешала дышать. Пугающее смирение с неизбежностью… Тиканье настенных часов сводило с ума, сердце заходилось в бешеном ритме, било по вискам. Затаив дыхание, боясь сделать лишний шаг, он дошёл до входной двери, не издав и малейшего звука. Но в момент, когда он наклонился к глазку, всё затихло. Страх сменился успокоением. По телу проходит дрожь от воспоминаний. Пугает мысль о внезапном принятии, которое тогда поселилось в голове.       На дрожащих губах ощущается фантомное прикосновение к гладкой щеке человека, встреча с которым на мгновения подарила радость и сильнейшее отвращение к своей сути. Подтверждение, что его ложь не стоит ничего, кроме стыда.       Отчаянно обняв себя за плечи, Дазай выдохнул, закрыл глаза и нахмурился. Слабый ветер огладил его лицо, словно пытаясь высушить появившуюся влагу на ресницах. Проведя по голубоватой ткани матраса кончиками пальцев, забинтованная рука юркнула под подушку. Тёплая кожа коснулась чего-то ледяного и металлического. Взяв вещь поудобнее, Дазай вынул её и стал безэмоционально рассматривать чёрный корпус, рукоять, сжатую в потеющей ладони… В миг дуло прикоснулось к виску. Дрожащий палец лёг на спусковой крючок — и щелчок. — Пуф… — шёпотом сорвалось с уст, и пистолет был отброшен в сторону.       Не возникло вопроса, заряжен он или нет. Была лишь надежда, что да.       Лениво поднявшись с постели, Дазай, покачиваясь, прошёл вглубь комнаты, минуя беспорядочно разбросанные листы бумаги, где-то помятые, где-то залитые кофе, и приблизился к письменному столу. Открыв левый ящик, он на миг замер, будто что-то вспомнил, и в груди больно кольнуло. На дне лежат несколько пуль, и они разом оказываются в кармане чёрной замшевой сумки, снятой со спинки стула. В неё же кладётся и пистолет.       Быстро одевшись в простую, неприметную одежду, накинув на плечо сумку, сунув в карман спутанные наушники, Осаму вышел из квартиры, напоследок окинув взглядом комнату, запоминая каждую вещь, которая «лежит не на своём месте», и оставив нитку между косяком и дверью.       Небо уже сереет: близятся сумерки. Пахнет дождём. Вокруг шелестят деревья и смеются дети, до ушей слабо доносится музыка из скромных лавочек с едой, сигналят машины… В последнее время трудно осознавать, что жизнь, за пределами узкого мира Дазая, кипит так же, как и раньше у него самого. Тяжелые тучи сгустились именно над ним.       Осаму широкими шагами недолго шёл по убранному тротуару, вжав голову в плечи, прежде чем свернуть на оживленную торговую улицу. Пёстрые вывески, вкусные запахи и разнообразие товаров, — для него всё это не имеет никакого значения. Пробравшись сквозь толпу, парень дошёл до вымершего узкого переулка, заросшего мхом и лозами, где всегда затихали звуки и терялись запахи, где никогда не было лишних любопытных глаз. Сжав ремень сумки и оглянувшись, Дазай ступил навстречу сырости и холоду. На мусорном баке спит кот.       К ночи город дышит по-особенному. Тень и мрак пытаются рассеять яркие огни зданий, привлекающие к себе внимание. Красный, жёлтый, белый и зелёный свет мешаются в появляющихся на асфальте лужах, по которым проходит рябь от капель дождя и колёс машин. В потоках транспорта и людей ты перестаёшь существовать. Сотни взглядов направлены сквозь тебя, но лишь один сможет выследить твой силуэт в толпе. Один взгляд маленьких зловещих глаз, хищно смотрящих на тебя из уцелевшей тени, как на добычу.       Старый служебный вход торгового центра пустынен. Над дверью из последних сил мигает разбитая табличка «Entrance», на ручке висит замок, пустые коробки небрежно поставлены вдоль кирпичной стены соседнего здания, создающей тупик, и из которой торчит одинокая тусклая лампочка. На ступеньке, упершись плечом в стену, стоит низкий человек, закуривающий сигарету. Свет от огня падает на его толстые губы и нос, широкий лоб, нелепую челку и тонкие брови. Противная улыбка играет на его распухшем лице, прикрываемом капюшоном серой куртки; его пухлые ноги стоят крест-накрест, рука спрятана в кармане. Карие глаза безобразно сверкают и смотрят прямо на подходящего Дазая. — Уважаемый Дазай-кун явился! Я уж думал тебя уже где-то прирезали за вчерашний прогул, — голос, донёсшийся из полумрака, похож на скрежет вилки по стеклу. — Скажи-ка вот что, одарённое дитя: ты не боишься? — Быстрее уточни и освободи меня от своего присутствия, Пушкин, — имя мужчины Осаму прошипел, не смотря на собеседника. — О-о, ну да, да… все мы спешим! Только вот кто-то торопится на работу, а кому-то не терпится попасть на тот свет, — глаза Александра безобразно сверкнули. — Все мы знаем твою страсть и стремление к смерти, но не жаль ли тебе тянуть за собой своих близких, м? Мне казалось, Босс ясно высказал свою мысль, когда… — Повтори? — Дазай бросил злобный взгляд на Пушкина, сжав руки в карманах в кулаки. — А-а… больная тема. Понимаю, мой друг! Повторяю: не боишься ли ты за жизнь того исключения из правила, а?       В мгновение Осаму оказался вплотную к мужчине, схватив того за грудки. — Не блефуй, крыса, — лицо Дазая серьёзное и мрачное, а чёрные глаза, переполненные ненавистью и презрением, кажутся ещё глубже и темнее. — Твой поганый язык слишком длинный, не считаешь? Клонишь к тому, что вчера я был с ним? Ты ничего не знаешь, — голос парня твёрдый и холодный. — Никто его не тронет из-за абсурдной догадки грязной шестёрки. Я не собираюсь верить твоим словам, Пушкин, но и настолько отвратительное пустословие не стану терпеть.       Лицо Александра выглядит наглым, но он, услышав последние слова Дазая, улыбнулся уже мягче, убирая чужие руки от своей груди и разглаживая складки на скользкой ткани. — Мне-то ничего не известно, верно. А тебе? — пошарив в глубоком кармане, мужчина вытащил из него два свёртка — один большой, а другой поменьше — и положил их в руку Осаму, похлопал его по плечу и двинулся с места, заходя парню за спину. — Боюсь, ты в большем неведении, чем я. Одно скажу! Тебе крупно повезло. Гнев покупателей после твоего так называемого отпуска не передался Боссу, ведь ты ему слишком уж пришёлся по душе. Надо сказать, я даже представляю, почему. Но подумай, Дазай-кун, сколько его милость сможет продолжаться?       Пушкин уже ненамного вышел из тупика на обычный тротуар, но резко остановился от внезапной хватки под локоть. Совсем рядом с его большим ухом оказалось лицо молодого собеседника.       Люди обходили появившуюся на проходе парочку, и лишь некоторые оборачивались на них. — Что ты возомн… — Босс что-то хочет? — сказано полушёпотом, но чётко, без сомнения и страха. — Молись, чтобы не захотел, — Пушкин процедил это сквозь зубы, вырвав руку и сразу же растворившись в толпе.       Вытянутый силуэт стоял посреди опустевшей улицы, залитой оранжевым светом фонаря. Дымка поднималась над асфальтом. Каштановые волосы противно липли к лицу. Вода стекала с бровей на глаза, которые тут же вытирались тёмно-синим рукавом толстовки. Начавшийся ливень никак не мешал бездумно стоять и мокнуть, размышляя о своём, не предпринимая ничего, чтобы остаться хотя бы частично сухим… Возможно, в груди коим-то образом теплилась надежда, что налипшую на руки грязь и кровь сможет отмыть холодный, беспощадный дождь. Возможно… — Накахара-сан… — звонкий голос молодого студента осторожно прозвучал около уха, и тёплая ладонь накрыла согнутое, наверняка затёкшее плечо Чуи. — Чуя, проспишь обед! — Тачихара громко окликнул одногруппника, стоя около выхода из аудитории. — Ладно, Ацуши, пойдём вперё… — Тачихара-сан, так ведь нельзя! Его закроют здесь и… — Заткнитесь, ради бога, — недовольный упрёк со стороны проснувшегося Накахары был слишком внезапен, поэтому опешивший Накаджима мигом убрал свою руку в карман белой худи.       На помятом лице Чуи читалась усталость, а на левой щеке красовались красные отпечатки складок рукава кофты, удачно выступившей в роли подушки. Парень запустил пальцы в свои спутанные волосы, разглаживая их и осматриваясь. «Что же это творится, мать твою…» — подумалось ему, когда в аудитории он не обнаружил никого, кроме сонного себя, застывшего в дверях Мичидзо и рядом стоящего Ацуши. Стоп… — Ацуши? — в недоумении протянул Накахара, осматривая друга с ног до головы, щурясь. Чувство, что он всё ещё спит. — Рад встрече, Накахара-сан, — парень мягко улыбнулся, сверкнув жёлтыми глазами и подавая другу руку, помогая тому встать с неподъёмной ношей в виде полупустого рюкзака.       Чуя не виделся с Накаджимой с конца мая, когда тот попал с переломом ноги в больницу, где пролежал всю подготовку к сессии и часть летних каникул без какой-либо возможности самостоятельно встать. Надо сказать, навестить больного случилось только один раз, на следующий день после инцидента, затем же — бесконечные потоки тетрадей, учебников, бессонных ночей, долгов и зачеток. В сутках не хватало часов.       Уже в августе Ацуши выписался, ничего никому не говоря. В знойный день, когда больной написал в общий чат, что уже дома, Чуе удалось лишь отправить ему сообщение с поздравлением, а после уйти с головой в работу (лето — пик посещений, особенно в ночные смены).       Накахара не думал, что долгожданная встреча со старым другом случится так. Что, собственно, третьекурсник забыл на лекции четвёртого курса, да ещё и не по его профилю? — У меня было окно, а теория перевода… интересная, что ж. Самое главное, что я хотя бы увиделся с вами, — словно прочитав мысли Чуи, сказал Ацуши, всё ещё улыбаясь и выходя из кабинета.       Накахара плёлся позади друзей, потирая глаз ладонью и веля себе окончательно проснуться. Парень чудом не врезался в проходящего мимо студента, который, как назло, появился именно перед Чуей, а не где-то в другой стороне довольно пустого коридора. Да, сегодня людей меньше, чем было вчера. Дышится легче, даже кажется, что солнечного света сквозь панорамные окна университета проникает больше; пахнет моющими средствами: на полу видны мокрые следы от швабры. Чем реже толпа, тем скуднее разнообразие громких голосов: сейчас без проблем можно услышать разговор впереди идущих Накаджимы и Тачихары, в который вмешиваться сил нет.       Изучая спины парней, а в особенности зелёную клетку рубашки Тачихары, Чуя не думал даже, куда они втроём идут. Мичидзо заикнулся про обед, но столовая в другом направлении… — Тачихара, эй, — Накахара ускорился и втиснулся между друзьями, с интересом смотря в их лица, — куда мы, позволь спросить? — На улицу. Что скажешь? На свежем воздухе пища усваивается лучше, — Мичидзо улыбнулся краем рта, пожав плечами и устремив взгляд вперёд — на лестницу. — Просто посидим, как раньше. Даже в почти полной компании.       Повисло молчание. Раньше, начиная со второго курса, подобные посиделки под сакурой проходили довольно часто, и инициатором всегда был один и тот же человек, которого сейчас рядом нет. И, пожалуй, больше никогда не будет.       Чуя в миг помрачнел, спрятав глаза под нависшей чёлкой и прикусив губу. Парень не спал всю ночь, то ворочаясь, то открывая окно и подолгу куря, просто наблюдая за мерцаниями звёзд и городских огней, но всё это под обязательное сопровождение разного рода мыслей, которые в итоге всё равно пересекались в одной координате. Координаты не носят имён, но эта — исключение из правил. От паршивого настроения избавиться получилось, но на смену ему пришло тягучее, вязкое чувство внутри. Накахару даже подташнивало, но это он поспешил списать на перенасыщение никотином, после чего отложил пачку сигарет в ящик прикроватной тумбы. На десять минут.       Чуя неосознанно ломал пальцы, лёжа в кровати и наблюдая за танцующими пылинками, хорошо видными при свете единственной жёлтой лампы. За всю ночь он много раз признался себе, что до этого Дазай не злил его настолько сильно. Так сильно врать Накахаре в лицо ему ещё не приходилось. Наверное, именно поэтому ложь Осаму не имела никакой силы и была так легко раскрыта.       Пусть так, но вопрос, для чего Дазай лгал, не прекращал мучить, лишая ценного сна. Ответ не пришёл и к ненавистному звонку будильника.       Весь двор университета залит солнечными лучами. Птицы парят высоко в небе, с зелёных клумб доносится запах цветов и вишни, слышно пение последних цикад… Лёгкий ветер освежает. Летняя площадка, которую убирать никто не спешит, почти полностью пустует: желающих поесть на улице не так много. Столы со скамейками стоят в два ряда и почти все из них свободны. Один из таких, почти незанятых, стоит в тени розового дерева, шелестящего от редких порывов ветра и роняющего свои нежные лепестки. На одной из скамей сидят два человека: один весь в чёрном, со спокойным лицом и недовольным взглядом, другой же рыжий, с повязанной вокруг бёдер красной кофтой.       Второй парень, оторвавшись от телефона, заметил подходящую компанию и вытянул руку в приветствующем жесте, широко улыбаясь. Первый же только хмуро глянул. Но стоило студентам подойти ближе, как эмоции на лице рыжего парня чуть поугасли, когда он обратил внимание на количество пришедших человек. На столешнице перед молодыми людьми стоит шесть бумажных стаканчиков с кофе, от которых поднимается пар. Он растеряно окинул взглядом сначала друзей, а после и стол, зачем-то пересчитывая напитки, и… один лишний. Даже лицо черноволосого стало выглядеть более сконфужено.       Кажется, атмосфера ещё никогда не была такой неловкой. Молчание таило в себе вопросы и нежелание давать на них ответы.       Прочистив горло и, не глядя, первым сев на лавочку, Накаджима положил ладони на стол, чуть постукивая по нему пальцами. Следом за ним, по правое плечо, устроились остальные. — А где… — робко, осторожно подал голос рыжий, сразу заглядывая в глаза Чуе, который тут же перевёл взгляд на пластиковую крышку, всё никак не налезающую на стакан. Слова застряли в горле. — К слову, вы не долго нас ждали? — подаёт голос Ацуши, пытаясь замять всех интересующий вопрос и обращаясь, честно говоря, только к юноше правее — Танидзаки Дзюнъитиро — и упорно избегая зрительного контакта с одногруппником, очень неудачно сидящим прямо напротив него. — Нет, что ты, — сказано с лёгким вежливым смешком. — Правда ведь, Акутагава?       Рюноскэ, сидя со скрещенными руками и сжимая пальцами ткань плаща на локтях, исподлобья прожигал взглядом Ацуши, который после вопроса Танидзаки всё же глянул на одногруппника так же сурово в ответ. Впрочем, оба имеют на это право. Тогда, в мае, причиной сломанной ноги Накаджимы стал именно Акутагава, как бы странно это ни было. Специально ли, случайно ли, поддавшись эмоциям во время ссоры, в тот день Акутагава с силой захлопнул деревянную дверь аудитории, из которой выходил Ацуши, — никто до сих пор не знает, как и причины разногласия обычно лояльных друг к другу друзей. Но именно в тот момент, именно той дверью Рюноскэ удалось сломать берцовую кость Накаджимы. Казалось, тогда его крик услышали все этажи университета.       Пожалуй, Акутагава никогда не признается, насколько страшно тогда ему стало. Хоть на словах юноши не помирились и по сей день, Рюноскэ на протяжении всех двух месяцев навещал больного в травматологии, таская ему дынные булочки и инжир, но при этом всё время молчá. Он только и мог, что отдать еду, а после сидеть рядом с Ацуши в тишине, бросая на него извиняющиеся взгляды, пока тот не видел, и иногда писать в его тетрадях важные конспекты, в ответ получая тихое «спасибо». В тот период Акутагаве казалось, что он невольно перестал быть настолько холодным по отношению к Накаджиме, но принять это не позволила его же гордость.       Сейчас же они оба строят из себя враждующие глыбы льда, молчá о том, что Ацуши давно простил чувствующего вину Рюноскэ, и что Рюноскэ сильно надеется на прощение.       В этом все они. — Кофе почти остыл, — не отрывая глаз от Накаджимы, ответил Акутагава. — Он ждал вас дольше. — В следующий раз просто купим его вместе. Ещё, конечно, кое-кому просто следует спать дома, а не на паре, да, Чуя? — весело произнёс Тачихара, тут же получив обратной стороной деревянных палочек в рёбра. — Кое-кому следует относиться с большим пониманием к бессоннице ближних, да, Мичидзо? — прожевывая рис съязвил Накахара, хмурясь.       По столу прошёл смешок. — Вы плохо спите, Накахара-сан? — обеспокоенно протянул Ацуши. — Вдруг стал. Но надеюсь, что это ненадолго. — Скорее всего, кто-то просто должен объясниться. Со всеми нами. — Вы говорите о Дазай-сане, Тачихара-сан? — Дзюнъитиро горящими глазами глянул на друга, а тот лишь кивнул. — Ты же говорил с ним вчера, Чуя? — А?..       Накахара замер с поднесённой ко рту едой, ловя на себе любопытные взоры. Он почувствовал себя воспитателем детского сада в окружении детей, которые требуют от него чего-то интереснее обычной сказки, либо человеком, окружённым голодными собаками: настолько сильно пылал интерес в глазах парней. — Говорил… — Он вышел из общего чата, заблокировав меня, — продолжил Мичидзо, после чего получил кивки со стороны остальных присутствующих. — Сегодня утром мой чат с ним пропал… — Я не смог дозвониться до него. — В последние дни он присылал всё меньше сообщений… — Но никто из нас не думал, что Дазай-кун не придёт и сегодня.       Чуя несколько раз проморгал, ненадолго задумавшись. Странно ли Дазай стал себя вести? Слишком. Работа не должна служить причиной прекращения общения с теми, кого на протяжении нескольких лет ты считал друзьями. Обычная работа… — Он сказал мне, что нашёл работу, поэтому отчислился. Он у нас переводчик, — последнее слово Накахара растянул, рассматривая взятую колбаску.       Повисло молчание хуже прежнего. Тачихара, сначала опешив, а после прыснув в кулак, отвернулся к зданию университета и бесцельно стал всматриваться в прохожих, подперев голову рукой. Танидзаки тупо моргал, Акутагава, кажется, стал ещё мрачнее, чуть ссутулившись, а Ацуши закрыл свой бенто, положив сверху палочки. — Ясно, — сказали все четверо хором. — Не он нас просил писать за него конспекты, да? И не он не мог спокойно отсидеть все пары, — саркастично произнёс Тачихара, мешая остатки кофе. — Он просил убить его перед каждой сессией… — Он сказал, что ему нужно время, — спустя длительную паузу промолвил Чуя, подбирая слова. — Я же скажу, что он добивается чего-то своего, и добиться этого он решил, обманывая нас. — Обманывая? — наконец поднял голову Акутагава, с прищуром глядя на Накахару. — Я более чем уверен, что он мне наврал. Офисные работники не выглядят, как забитые собаки, и не превращают свою квартиру в кладбище для цветов, вещей и даже тараканов, — парень поставил локти на стол, запуская пальцы в волосы, сжимая их на затылке и выдыхая. — А ещё… — Накахара осёкся, передумав говорить о том, что его до сих пор интересует. — Впервые мне стало противно с ним разговаривать. Передо мной сидел будто не тот Дазай, которого я знал и… — Любовь… «Прощай, прощай! Спасибо за всё, спасибо тебе за всё…» — чуть ли не пропел Мичидзо, наклоняясь к уху Накахары и слегка наваливаясь на него. — Заткнись! — щёки Чуи зарделись, а сам он занёс руку на смеющегося Тачихару, который тут же её словил.       Отношения между Дазаем и Накахарой — отвергающие друг друга закономерности. На колкость слов и открытую неприязнь находились поддержка и доверие, на грубые шутки и пару-тройку синяков появлялись безусловное понимание и привязанность, плавно перетекающую в нечто большее. Пожалуй, именно общие противоречия, связавшие их прочными колючими лозами, стали одной из основных тем для шуток в узком дружеском кругу.       Постепенно единство Осаму и Чуи стало аксиомой, а некое изменение в их поведении не стало вызывать вопросов. Однако, в тишине их отношений, постепенно переставших иметь какой-либо статус, существовала незримая схожесть парней с двумя галактиками, столкновение которых могло уничтожить всё. За любовью, смущением и близостью скрывалась бомба.       И время вышло.       Но столкновение произошло слишком быстро. — И что ты думаешь, Чуя? — А я должен что-то думать? — Накахара залпом допил свой кофе, смяв стакан, а затем сложил остатки обеда в рюкзак. — Считаешь, что ему точно не нужна твоя помощь?       Перекинув ноги и встав из-за стола, Чуя сначала задумался, а следом лишь посмотрел на друзей через плечо и произнёс: — Тачихара… Ты действительно думаешь, что можно помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогли? — Ты действительно думаешь, что от помощи отказались… — прошептал Мичидзо, чуть сжав руку в кулак, разочаровано смотря в спину уходящего Накахары.       Небо наливается алым со стороны, освободившейся от сизых туч. Птицы редко пролетают над головой, разрезая своими крыльями влажный воздух и, окрасившиеся в розовый, облака. Вечер тих. Слышно лишь падение дождевых капель с карнизов на старый асфальт, журчание воды в сливе, отдалённый гул грузовых кораблей и тихий гром, ушедший вглубь города. Прохлада после дождя вызывает мурашки по коже рук, открытых по локоть. В переулке сыро. Опершись лопатками в холодную стену, Накахара курил, наблюдая за струящимся едким дымом и небесным заревом.       Неоновая вывеска бара мигает, отражаясь от глади неглубоких луж. С рисунка мужчины в цилиндре и белых каллиграфичных букв медленно стекает вода. Из-за приоткрытой двери слабо доносится джаз и смесь запахов спиртного и сигарет. Время перекура давно истекло, но избавиться от навязчивых воспоминаний далёкого прошлого и близкого сегодняшнего не так просто, как хотелось бы. Обеденный разговор снова и снова напоминает о себе и заставляет верить лишь в одно. Данное себе обещание о прекращении раздумываний об одном и том же, сейчас словно смято и лежит в грязи у подошв туфель. Не покидает мысль, что в этот день, вполне возможно, рядом мог бы стоять Дазай, придумывающий рифму к словам о красоте этого вечера, а после поторапливающий Чую закончить свою работу на час раньше, чтобы… что? Вероятно, чтобы вместе выпить в этом же баре, либо снова отправиться к кому-то из них домой и наконец поужинать за просмотром глупого аниме. Но его здесь нет.       Глаза чуть заслезились, после чего Накахара поспешил рывком выбросить недогоревшую сигарету, потушив её носком ботинка, сунуть руки в карманы брюк и направиться ко входу в бар, делая вывод, что оставлять всё на самотёк нельзя.       Правда обязана произнестись Дазаем.       На дне недосягаем свет.       Тонущий не способен увидеть последних лучей солнца, если ему никто не поможет всплыть. Ожидание может дорого стоить, но мечты о паре спасающих рук сияют в помутневшем сознании, давая отчаянную надежду на жизнь.       Вера помогает терпеть.       Океан менее беспощаден, чем жизнь, но способы помочь утопающему одинаковы. Стоит только протянуть руки.