4. О прошлом. В страхе перед настоящим и будущим
4 марта 2023 г., 22:22
Примечания:
Будем считать, что весь этот месяц я откисала. Приятного прочтения!
Небо тяжело нависало над тёмными улицами, роняя на землю мелкие, холодные капли дождя. Ветер сгущал иссиня-чёрные тучи над городом и вместе с ними гнал молнии, мелькающие где-то на горизонте. Огни торговых кварталов, виднеющиеся из-за крыш жилых зданий, слегка отражались от густоты тьмы неба, казавшегося бездонным.
Июльский, душный воздух пробирался в лёгкие, затрудняя возможность дышать. Каждый вдох оказывался слишком тяжелым для того, чтобы говорить, что всё в порядке. Резкие порывы ветра рвали кроны деревьев и навязчиво путали волосы, насквозь промокшие и лезшие в глаза.
Тогда двух молодых людей окружала лишь летняя неспокойная песнь и гул проезжавших мимо машин.
В дождевой дымке, в тусклом свете фонарей рассеивались два высоких силуэта, спешащих прочь от тиши спального района в бурю из пересекающихся жизней. Один из них был чуть сгорблен: человек шёл, всунув руки в карманы, а его опущенная голова, как и половина лица, скрывалась под несильно промокшим капюшоном. Он шагал чуть впереди, оставляя в большей тени того, кто тратил силы для более оправданной цели.
Дазай, от скуки, всячески пытался уловить эмоцию на лице парня, шедшего перед ним, но ничего, кроме чёрного затылка и призрака лёгкой улыбки он заметить не мог. Впрочем, ему это было незачем. Осаму не был ни заинтересован, ни обеспокоен происходящим. Его сознание находилось где-то очень, очень далеко оттуда, оттеснённое мыслями исключительно о себе. В то время его голова всегда была в тисках, она истерически изнывала от боли, которая успела стать чем-то обыденным, боли, вызванной людьми: мыслями о людях, действиями людей, существованием людей, отношением собственных крови и плоти к виду Homo sapiens… Его мозг был переполнен сожалениями, появившимися заранее, сожалениями о принятых и непринятых решениях, о словах, которым никогда не было суждено произнестись вслух. Если спросить, он не скажет, что всегда знал к чему стремительно движется, а отрицание посчитает глупостью.
Отторжение собственного существования и принадлежности к существующему сильно снизило его навыки к жизнеподобному бытию. Он научился скрывать потерю связи с реальностью недостаточно хорошо: все три его работы перестали иметь к нему какое-либо отношение, а заработанные отложенные деньги исчезли за дверьми деканата, банка и магазинов слишком быстро. На что ему существовать он не знал. До определённых пор.
Ёсихара Мицуо оказался отвратительно предсказуемым. Возможно, тогда он думал, что, не сказав, оставит Дазая в неведении, но тому хватило лишь одного взгляда на его лицо, чтобы получить примерное представление об обстоятельствах дел. Возможно, тогда он думал, что для Дазая предстоящий вечер пройдёт бесследно, забудется так же, как череда всех минувших вечеров.
Но тот день Дазай пометил красным.
Оживлённый квартал, торговый центр и отчаянные действия отчаянных людей. В те мгновения Осаму выступал в роли наблюдателя. В паре метров от него стоял Ёсихара, в полуметре от Ёсихары — неизвестный мужчина с известной целью и белым свёртком в руке, а вокруг них — толпы нормальных, не замечающих чьих-либо ошибок.
Дазай легко улыбался, мутным, но пристальным взглядом следил за действиями мужчины и Мицуо и видел лишь одно: выход. Наверное, тогда он был готов расплакаться, хоть и забыл, каково это. Был готов упасть раньше времени. Разбиться. Проиграть.
Для него тот вечер закончился сильным ветром и пронзительным взглядом маленьких, чужих карих глаз, которые знали что-то, чего Дазай не хотел осознавать; тратой последней тысячи иен и убеждением в абсурдности жизни.
— Дазай-чан, — ровным тоном произнесла женщина, сидевшая напротив, — я жду уже три месяца.
— Я знаю, Матаги-сан…
Она спокойно отпила чай, который он ей заварил, и едва заметно задумалась.
В подобные моменты она по-особенному нравилась Осаму, в таком выражении её лица он находил что-то родное. Матаги опускала глаза в пол, и веер густых чёрных ресниц еле уловимо подрагивал, отбрасывая вытянутые тени. Её веки переливались серебристым перламутром, а тонкие брови слегка сводились к переносице, не образовывая складок на коже. По привычке она закусывала внутреннюю часть нижней губы, и аккуратный, тёмно-малиновый контур помады то кривился, то вновь становился прямым. И в те секунды её лицо оставалось нетронутым морщинами, появившимися в результате прожитых десятков лет, и вся она становилась похожа на что-то неземное.
— Ты же знаешь, как я отношусь к тебе, — спустя минуту выдала она. — Я всегда входила в твоё положение, ни разу не думала поднимать плату за эту квартиру, хотя могла бы. Я прекрасно понимаю, что ты студент, что совмещать работу и учёбу трудно, но и ты меня, пожалуйста, пойми. Иногда мне кажется, что я вынуждена принять решение, которое мне не нравится, но… — Матаги заправила за ухо седую короткую прядь, легко поправила чёлку и обхватила чашку обеими ладонями, словно грея их: так она делала, когда внутри себя переживала прошлое. — Я не хочу, чтобы квартира пустовала без моего сына и не хочу искать другого нанимателя, ведь ты так похож на него, Дазай-чан…
— Я понимаю, Матаги-сан, — её сыну было всего двадцать три, когда он покончил собой, и даже спустя несколько лет она не может перестать искать его присутствие в других. — Я очень благодарен Вам за всё, что Вы делаете для меня, и я уверен, что скоро смогу отдать Вам должное. Мне нужно ещё немного времени, чтобы со всем разобраться, хорошо? — он натянул улыбку и накрыл своей ладонью её.
— Ты такой милый мальчик, Осаму, — она улыбнулась, и у её глаз и рта проявились морщины. — Я надеюсь, что ты справишься к концу этого месяца.
— К концу этого месяца в этих дверях будут сиять новые ручки, Матаги-сан.
И она одобрительно засмеялась, сжав его руку крепче.
Вновь были сумерки, душный, грязный воздух и суетящиеся люди вокруг, то же место и слегка иная цель. Небо заливалось фиолетово-красным и напоминало огромные гематомы, а сквозь разрывы облаков виднелся тонкий серп Луны. Под покровительством надвигавшейся ночи дышалось чуть легче, в густых тенях появлялась возможность скрыть свою суть и забыть о том, что ошибки будут совершены им же. Хотелось верить в непричастность ко всему. К собственной жизни.
Найти глазами пошатывавшуюся, мельтешившую тучную фигуру оказалось не трудно. Мужчина ковылял от колонны к стеклянным дверям, делая вид, что он — обычный посетитель торгового центра, ожидающий друга, или жену, или любовницу, или жену и любовницу одновременно. Дазай наблюдал за ним из-за угла, выжидая момент, когда около него окажется минимум людей. И тогда он подошёл ближе.
— Как жизнь? — резво проговорил Осаму, а его рука скользнула по широкому плечу мужчины и слабой удавкой сомкнулась у ворота зеленоватой ветровки, ограничивши движения и отрезавши возможности уйти.
Мужчина замер, округлив глаза, и стал медленно поворачивать голову к Дазаю.
— Нет-нет, не здесь, — остановил он его, указательным пальцем отворачивая его круглое лицо обратно. — Окажешь мне услугу? Пройди со мной во-о-он туда, — Осаму отвёл палец в сторону, показывая куда-то за спину, прекрасно зная, что мужчина ничего не увидел.
— Чтоб ты знал, поблизости моя охрана, — просипел он.
— Знаю. Мне всё равно.
Они стояли друг напротив друга, и Дазай объяснял — ограниченно и размыто, не позволяя себе лишнего, наблюдая за реакцией мужчины и осторожно подводя к главному.
— Знаешь, сколько тут таких? — со смешком спросил мужчина, скрестив руки на груди.
— Я хочу услышать только «да» или «нет», а не…
— Ноль. Таких как ты — ноль, парень. С твоей стороны это — идиотизм, но и, возможно, смелость. Отвага. Но всё же безрассудство. Ты ведь ещё молодой.
— Поможешь или нет? — холодно спросил Дазай, проигнорировавши всё сказанное мужчиной, ведь к подобным выводам он пришёл сам с самого начала. И он тоже смеялся.
Мужчина с прищуром оглядел его, цокнув языком и тяжело вздохнув.
— Ладно. Всё же мне без разницы, кого и каким образом убить, — с ядовитой улыбкой выплюнул он, хлопнув Дазая по предплечью.
Ему тоже было без разницы,
как покончить с собой.
Ночь следующих суток сопровождалась звоном рюмок, джазом и пьяным смехом, запахом спиртного и сырым воздухом, тянувшимся из приоткрытой входной двери. Тот бар находился в паре кварталов от торгового центра и выступал в роли места встречи. Дазай сидел за угловым столиком, перекатывая в руках граненный стакан и наблюдая за всем залом. Он сидел, застывши в ожидании. С минуты на минуту должен был появиться человек, который сыграл палача его прошлой жизни. В залитом золотистым светом пространстве было около десяти посетителей, и все они занимались своим: кто-то играл в карты, кто-то пил в одиночестве, кто-то что-то кому-то рассказывал, повышая голос под пристальным взором бармена. В толпе все были открыты. Ему же был нужен некто, подобный плотному, закрытому бутону чёрного тюльпана, затесавшемуся среди обычных розовых. И такой нашёлся. Фигура в тёмных одеждах появилась из ниоткуда. Человек, словно из пыли, возник за столом у противоположной стены. Он сидел спокойно, не двигаясь, словно манекен. Его лицо скрывалось в тени капюшона и тусклом свете, голова клонилась к столу, а руки были переплетены у колен. Недолго думая, Дазай поднялся, оставив под стаканом триста иен, и незаметно, слившись с толпой входивших, двинулся в сторону человека. Он одними губами произносил слова, оскорбляя и ругая себя, он впивался ногтями в ладони, но продолжал создавать видимость спокойствия, продолжал пытаться поверить в свой же обман. — Присядь, Дазай-кун… — услышал он низкий мужской голос, подошедши ближе. И всё. Спустя несколько десятков минут Осаму вышел из бара, не чувствуя ничего и одновременно всё: ненависть и отвращение, потерянность и пустоту, жжение в глазах и покалывание в груди, тошноту и знакомое облегчение. Он пешком отправился домой, часами бродил по улицам Йокогамы, наблюдая за плывущими машинами, за растекающимся мёдом фонарей в невысохших лужах, думал про себя, про жизнь, про Чую. Он не скажет ему — вот, что он решил для себя. Это не было правильным, но Дазай не хотел терять последнюю нить, которая держала его. Не хотел, чтобы единственный свет в тёмной комнате, в которую он сам себя запер, исчезал. Он знал, что Чуя не одобрит его поступок. Он тоже не одобрял его. Он бы тоже от себя отказался. Подобное облегчение он почувствовал, когда ему было семнадцать. Всё, что он помнил — осень, смерть, шок и молча принятое решение, окрыление после него, лёгкость в движениях и действиях, отсутствие мыслей о последствиях, осознание, что для него последствий не будет. Больше не будет. Не должно было быть. Одно огромнейшее последствие после всего — продолжение жизни, которой больше не должно было быть. Смерть, смерть, смерть, смерть. Внезапная, оглушающая, освобождающая, желанная. Смерть, смерть, смерть… То, что Осаму не получил. То, что Осаму всегда чувствовал внутри. То, что он чувствовал в ту ночь. Смерть, смерть, смерть. Дни шли быстро. Наркотики передавались из рук в руки: от Пушкина — так звали того мужчину — к Дазаю, от Дазая — к покупателям, от покупателей — чёрт знает куда. У Осаму получалось. Он часто замечал, что ловкость его рук лучше, чем у Пушкина (больше сравнивать ему было не с кем); что его ум и находчивость были лучше, что в нём заинтересованы клиенты. За неделю работы, по словам Пушкина, количество продаж и покупателей возросло. «Можешь гордиться собой, парень», — всё чаще сухо произносил Александр, суя в его карман четыре свёртка, вместо одного, три адреса, вместо одного. А Дазай лишь притворно смеялся и благодарил, мысленно проклиная всё и вся. От прошлой жизни у него остались походы в университет, часть проблем, посиделки с друзьями и Чуя, в глаза которому стало стыдно смотреть. Они продолжали видеться у него в баре (Чуя всегда ругал его за эту формулировку: «Это не мой бар, Осаму»), вместе проводить время у них в квартирах, но Дазай чувствовал, как что-то меняется. Он замечал заинтересованность Накахары в его усталом виде и разбитом состоянии, но избегал вопросов прежде, чем они были заданы. Однако, вскоре стало легче. Дазай привык. Чуя привык тоже. К концу июня, как он и обещал Матаги, он сумел отдать все деньги: за март, апрель, май и июнь. Когда Осаму вручил ей конверт с деньгами, она искренне обрадовалась, но вовсе не из-за него. Тогда она подтянула его к себе, обняла и сказала: «Я так рада за тебя, Дазай-чан. Я горжусь тобой». И она правда им гордилась, ведь, в коем-то веке, у этого паренька всё наладилось — так она думала. Но Дазай тихо сгорал. Минул месяц. Дазаю стало хватать тех малых часов, что оставались на сон, и, к его удивлению, даже его внешний вид стал лучше. В его голове продолжалось привычное сопротивление всему, что его окружало, но, как и со всем другим, он свыкся. Единственное, чем он мог гордиться — это своей способностью к адаптации. Ему было трудно представить, насколько тяжело ему могло бы быть, отсутствуй у него этот навык. Он адаптировался к ночной беготне по всему городу, к клубам и барам, к отвратительным людям, к осознанию, что он не менее отвратителен, к похвале, к избеганию приглашений в караоке от Тачихары, к скрыванию той суммы денег, которую он успел заработать. Что насчёт последнего — их не было много, но явно больше, чем он имел с тех трёх работ. Он прятал свёртки купюр в щель между плинтусом и рабочим столом, откладывая их на потом и доставая при необходимости. Ему нравилось ощущать твёрдость земли под ногами, уверенность, что в случае чего у него найдутся лишние тысячи иен, но также его беспокоило, откуда они взялись, что он делал ради их наличия. От этих мыслей его воротило. К концу июля он впервые ужаснулся настолько, что захотел всё бросить. Однажды ночью, на очередной встрече с Пушкиным, он дал ему не наркотики. В тот раз пакет оказался размером с бандероль, с намного большим весом, в отличие от всех предыдущих: по предположениям Дазая — около килограмма. Вместе с тем Пушкин перекинул через его плечо старую сумку из тёмно-синей ткани, которую после велел вернуть: «Сунь это в неё и не смей вытаскивать. Сегодня от тебя требуется продать только это». Это — пистолет. Осаму догадался, стоило ему сквозь сумку прощупать пакет. Он держал пистолет в руках лишь однажды, когда его пьяный дядя дал его ему «поиграть» — Дазаю было всего семь. Однако, сейчас он мог похвастаться своей памятью: эта тяжесть и продолговатость, которая может быть только у дула, сразу же вспомнились ему. Конечно, человек старается отрицать то, во что не хочет верить — и он тоже. Дазай шёл по переулкам и щупал эту клятую сумку, и стоило ему опуститься чуть ниже — пальцы ощутили нечто небольшое и вытянутое, заострённое с одной стороны. Он хотел взвыть. «Да, ты молодец, Дазай, — вспомнил он слова Александра. — Передают, что ты пользуешься доверием у них, — тогда он пальцем показал вверх, намекая. — Это редкость.» Их доверие оказалось этим. В следующий раз — где-то в середине августа — ему протянули конверт. В тот момент его лицо наконец-то выразило то, что он по-настоящему чувствовал: смятение и отвращение. — Что это? — Доставь в ММ¹. Это веление Босса. Тогда был первый и последний раз, когда Дазай услышал про Босса. Раньше он предполагал, что всем этим заправляют несколько человек, ведь, как он слышал от «коллег», людей в их образовавшейся организации довольно много, как и заказов. Было логично думать, что «верхушка» состоит не из одной головы. Но он ошибся. В тот августовский день к нему в руки попали какие-то документы, и, как было и в прошлый раз, ничего больше. На месте встречи его ждал чернокожий мужчина в очень дорогом смокинге и тёмных очках, с гарнитурой для рации в ухе и пистолетом на поясе. Дазай почувствовал себя никем, но заказ передал, в ответ получив выписанный чек и лёгкую признательную улыбку. Всё было в новинку. После того дня всё так и осталось: иногда ему приходилось продавать наркотики, иногда оружие, иногда папки с бумагами, а иногда всё вместе. И в конце августа произошла ошибка. Его вновь окружала тихая ночь. Он бродил по заброшенной части порта, описывая круги вокруг ржавых грузовых контейнеров, тем самым убивая время. Клиент перенёс встречу на час позже, и сообщили ему об этом, когда он уже находился на месте встречи. Он тихо насвистывал мелодии, делая медленные шаги около очередной железной стены, и думал об этом случае. Он удивился, когда с ним связались. На его телефон поступил звонок с неопределенного номера, а после в трубке послышался незнакомый мужской голос, сообщающий о требованиях клиента перенести время встречи, — и это произошло впервые. До того момента он имел связь только с Пушкиным, с другими людьми он просто виделся и иногда перекидывался словами, но больше — ничего. И поэтому он вновь задумался о том, где он зарабатывает деньги. Не как, а где. Что он знал? Что он и Пушкин, очевидно, не единственные кадры, что, по формулировке остальных, это целая организация, во главенстве которой — один человек, и что под неё отведено целое здание. Внезапно его взгляд упал на конверт, который он держал в руках. Из-за нескольких передач левый приклеенный уголок отошёл где-то на сантиметр, и тогда ему в голову закралась мысль. Он взглянул на часы, оглянулся, выискивая источник света и людей поблизости, и подошёл к другому контейнеру, часть которого была залита огнём далекого фонаря. Как он и думал — отходил не только угол. Бумага была посажена на очень плохой клей, что тоже было для него удивлением. Но от более тщательного изучения стало ясно, что уже запечатанный конверт открывали: очень осторожно, стараясь не повредить бумагу. Приклеенная полоска легко поддалась пальцам Дазая — и конверт открылся. Он сглотнул, сделал глубокий вдох и вынул бумаги. «Договор…» — гласила первая строка, но Осаму интересовало совсем не это. Чуть ниже были поля с именами контрагентов, среди которых — имя Руководителя организации «К.М.Д» — Фёдора Достоевского. Иностранные имя и фамилия, совершенно ему незнакомые. Изучать документ дальше он не стал, а спрятал его обратно, плотно прижав клейкие части бумаги друг к другу. Он получил то, что ему было нужно, ни разу не задумавшись о том, что может произойти. Дазай возвращался домой из университета, находясь в приподнятом настроении. Впервые за несколько лет он спокойно высидел все — две — пары, а после договорился провести вечер с Чуей: с него — вино, с Осаму — чистые кухня и спальня. Он вдыхал тёплый летний воздух, переполненный запахами свежей травы, горячего асфальта, цветов и сладкой выпечки, продававшейся в маленьких магазинчиках. Дазай ощущал внутри себя силу и какое-то детское предвкушение встречи, которое его забавляло. Он машинально придумывал простой план приближавшегося вечера, с улыбкой думал о том, что Чуя может ему рассказать… Но когда он поднялся на свой этаж, его энтузиазм сменился ужасом: дверь в его квартиру была приоткрыта. Он замер, пытаясь собрать себя в кучу, а после осторожно, не издавая ни малейших звуков, ступил за порог. Следов взлома не было, что его поразило: дверь словно открыли ключом. — Матаги-сан? — прикрикнул он, тихо пробравшись внутрь. Но его встретила лишь гробовая тишина. Ему снова стало страшно. Он не мог сойти с места, его ноги налились свинцом, а сердце всё сильнее заходилось, вызывая боль в груди. Дазай чувствовал себя растерянным. Он не верил, что сам не запер квартиру. Он просто не мог. Только через минуту, показавшуюся ему вечностью, он заставил себя сделать шаг. В кухне и ванной все вещи были там же, где он их оставил, и ему оставалось проверить лишь свою комнату. Голова начинала кружиться. Осаму не хотел даже думать, что мог там увидеть или не увидеть. Но увидеть пришлось. Мир вокруг сделался ещё тише. Он рухнул на стену, больно ударившись плечом, и отчаянно застонал, отвернув голову от замеченного:на его столе лежал белоснежный конверт, запаянный алым сургучом.
На часах было около трёх часов дня, когда за ним приехала машина, без двадцати четыре, когда его вели по белоснежным коридорам, и без пятнадцати пять, когда он стоял напротив высоких, широких дверей, которые им воспринимались как вход в Ад. Дазай не хотел знать, что его там ждёт. Но он догадывался. Он стоял посреди большого, тёмного помещения, больше похожего на подвал. Всё, что он видел — множество выключенных, широких мониторов компьютеров, на которые попадал свет, исходивший от настольной лампы. На самом же столе почти ничего не было: там, где должна находиться правая рука, аккуратно лежали две ручки, ближе к краю стояла белая чашка на блюдце, а по левую сторону находилась пепельница с дымящейся сигаретой внутри. Сквозь полумрак Дазай смотрел на высокую спинку кожаного кресла, из-за которой виднелась часть чьего-то затылка, сливавшегося с тьмой. — Ты мне казался очень умным, Дазай, — спокойно прозвучал незнакомый, высокий мужской голос. — Жаль, очень жаль… — У Вас ко мне дело? — услышал он себя, с трудом узнав. Ответа он не получил. Мужчина лишь встал с кресла и медленно, грациозно обошёл стол. У его середины он остановился и наконец повернул к Осаму своё бледное, как у смерти, лицо; он поднял на него свои глаза, казавшиеся винными и настолько глубокими, что можно было легко потеряться в себе, не отведши от них взгляда. Он был похож на Дьявола. Или он им и был. — Ты знаешь, где мы? — снова спокойно заговорил он. — В Вашем офисе? — прочистивши горло, ответил Дазай. Мужчина склонил голову к плечу и кротко ею кивнул, легко улыбнувшись. — Пусть так. Ты знаешь, кто я? Молчание. — Моё имя уже знакомо тебе. Я — Фёдор Достоевский, руководитель организации «Крысы Мёртвого Дома», которая совсем скоро станет концом для всей Японии. Я верующий, молюсь несколько раз на дню, имею слабый иммунитет, люблю чай, поэзию и Баха, игру на виолончели и хорошие книги. Я убил безмерное количество человек, и скоро это число увеличится втрое. Я медленно и незаметно ворую деньги у бизнесменов и крупных компаний, планирую терракты и прочее, прочее, прочее… — вяло завершил он, расплывшись в улыбке. — Зачем Вы рассказали мне всё это? — безэмоционально вымолвил Дазай, наклонив вперед голову. — Тебе было интересно. Или я ошибаюсь, Дазай? — со смешком сказал Фёдор, сощурив глаза. — К тому же, ты и без того уже всё потерял. Вчера, помнишь? — Я бы мог сказать, что в конверт, который уже был кем-то открыт, залетел жук, а я, добропорядочный, решил не позорить своего Босса прилипшей к важной бумажке блохой. «Я не смотрел на содержимое, честно-честно, Достоевский-доно!» — сказал бы я, промолчи Вы, — Осаму больше не чувствовал страха. Он видел, как его воспринимает Достоевский. Он видел, что он позволил быть равным ему. А Фёдор лишь хмыкнул, прислонив большой палец к губам. — Да, ты мог бы. «Конверт что, правда уже был вскрыт, Дазай-кун? Я приношу извинения за безалаберность моих сотрудников», — сказал бы я, окажись мы оба другими людьми. Но мы те, кто мы есть, Дазай. Ты тот, кто ты есть. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.² Ты её переступил, осознаешь? — Фёдор помолчал и внезапно двинулся к нему. — Ты пролил уже достаточно крови, Дазай, и пустил свою: чёрную, как приближающаяся ночь. Ты показал мне себя. Я показал тебе себя. Я знаю, что ты достаточно умён для того, чтобы держать весь наш разговор в секрете, чтобы сохранить секрет в виде нас двоих. — Я вижу, что Вы вербуете меня, — с придыханием выдавил Осаму, бросив на Фёдора острый взгляд. — Для чего? — Я вижу в тебе потенциал. — Ты просто хочешь забрать ещё одну жизнь себе, Дьявол. — Да, — улыбнулся Достоевский, — и, поверь, не одну, если ты ослушаешься меня. — Что? — вдруг напрягся Осаму, поняв, к чему тот клонит. — Ты скроешься с человеческих глаз, тебе ясно? Ты выполнишь любую работу, которую я тебе дам, вплоть до убийства. Ты против своей воли поднимешься с самых низов, ведь я не позволю алмазу затеряться среди мусора. Алмазы тверды, но очень хрупки. Мне хватит мочи разбить тебя на мелкие кусочки, если ты сделаешь лишний шаг без моего разрешения — инструментов уйма. Я знаю, что ты способен поверить в это, и советую именно так и поступить. Тебе не дорога твоя жизнь, но дорого то, что в ней участвует. Будет очень грустно и больно лишаться всего. Будет подло разбивать другие камушки, чтобы добраться до тебя. — Тебе ведь ничего из этого не выгодно… Зачем? — Это игра, Дазай. Я хочу с тобой поиграть. К тому же, теперь ты знаешь слишком много, как для гонца, каких тут много. Отпускать тебя восвояси будет неправильно с моей стороны: ты знаешь расположение этого офиса, моё лицо, имя, мои намерения, а это, поверь, уже слишком много. Я могу либо убить тебя, либо придать твоей никчемной жизни смысл. Дазай замолк. Любые слова вставали ему поперёк горла. Он не хотел знать больше, ведь голова и тело уже разрывались изнутри, но также он понимал, что его заставят услышать остальное, зная, что хуже ему больше не станет. И тогда Фёдор вновь заговорил: — Итак, Тачихара Мичидзо, Накаджима Ацуши, Акутагава Рюноскэ, Танидзаки Дзюнъитиро и… ох, как он понравился мне. Накахара Чуя, да? Я понимаю твой выбор, — с каждым его словом в жилах Дазая стыла кровь. Он не знал, что что-то подобное может произойти? Конечно знал. — И что ты хочешь от них? — Ты невнимательно меня слушал. Я хочу, чтобы ты отказался от всех них. От университета. От своей жизни. Я не даю тебе выбора, Дазай. Бежать тебе некуда, — холодно процедил Достоевский, сверкнув глазами. Отвратительное чувство разъедало Осаму изнутри. Он бессильно уронил голову в ладонь, запустил пальцы в волосы и сильно их сжал. Во рту стояла горечь. Глаза щипало. — Позволь оставить Чую, — сипло и отчаянно, бездумно прошептал он, чуть покачнувшись. Он был готов рухнуть на колени. До его ушей донёсся лишь смех, а после его плеча коснулись. Фёдор подошёл вплотную и наклонился к его уху, напоследок ядовито прошептав: — Мне нравится твоя ставка. Росомаха преследует жертву, ловко и тихо передвигаясь. Она изматывает её, скрываясь в лесной глуши, словно призрак, а затем — нападает. Она съедает всё и сразу, высасывая все соки, оставляя лишь голые кости, которые после, одним своим видом, смогут что-то кому-то доказать. Она нападает на всех и не щадит никого. Вот, что она такое. Опустошение загнало Дазая в угол и напало на него так же коварно. Осаму стоял на первом этаже здания, где он жил, позволяя себя мучить. Опустошение рвало его на части, вызывая сильнейшее чувство подавленности, из-за которого ему хотелось избавиться от своего сердца, чтобы то перестало изнывать, кулаками разбить себе рёбра и голову, раствориться в воздухе или провалиться под землю, — всё ради того, чтобы больше ничего не ощущать. Он снова находился в огромной, пустой и тёмной комнате, в которой не было ничего, кроме холодных голых стен и него самого. Он был в ней заперт. Все его крики и мольбы о помощи разбивались о тишину, вечно его окружающую, словно об оголенные острые скалы. Всё это в его сознании, где-то очень-очень глубоко, там, где нет ничего, кроме одинокого, напуганного, беззащитного мальчика, запертого внутри: того, кем он на самом деле был. Дазай уже много, много лет таит в себе этого ребёнка, не смея показывать ему солнечный свет. Он лишь вспоминает о нём в моменты, подобные на этот, тем самым себе напоминая, насколько он уязвим, насколько беспомощен по отношению к себе и своей жизни, насколько несамостоятелен, насколько он человечен. Он — не абстракция, коей привык себя считать, а лишь мальчишка, которого в нём разглядели лишь однажды.»…По сути, он ещё совсем ребёнок. Маленький мальчик, плачущий один в темноте, брошенный посреди абсолютной пустоты, которая даже нам с тобой не знакома.»³
Он помнил, как не согласился с ним. Помнил, как испугался. Это воспоминание всегда его отрезвляло: как бы ни был он напуган, эти слова служили пощечиной, открывающей ему глаза на реальность. Из раза в раз. И, как он думал, навсегда. Дазай очнулся, уже стоя перед дверью в свою квартиру. Он потянул ручку на себя, напрочь забыв о ключах, — и дверь легко поддалась, пропустив его внутрь. Он прокрутил задвижку, разулся, и только потом до него дошло. Он резко обернулся на дверь, похлопал себя по карманам и снова завис. «Я сейчас…» — оборвалась его мысль, как только он услышал тихий стук на кухне. Он рвано, уставши выдохнул и прошёл вглубь квартиры. Глаза Осаму заблестели, а лицо исказилось в гримасе, переполненной горечью и болью, когда его взгляд упал на знакомую спину и рыжую макушку. Чуя преспокойно сидел за барной стойкой, закинувши ногу на стул; он что-то листал в телефоне, будто не обращая внимания на то, что в комнате появился кто-то ещё. Рядом с его правой рукой стояла кружка с недопитым чаем, а чуть левее лежала салфетка с надкусанным печеньем на ней. — Пришёл? — произнёс он, не поворачиваясь. Дазай сощурился, словно ощутив неприятную боль, уголки его губ дёрнулись вниз, а сердце жалобно сжалось, стоило ему услышать голос Накахары и осознать, что сегодня произошло, почему он всё ещё был рядом. — Да, — заставил себя выдавить он, подходя ближе. Осаму уронил ладонь на темя Чуи, пуша его волосы, и наклонился к нему. Он нырнул пальцами в копну волнистых прядей, слегка массируя кожу головы и спускаясь ниже, разделяя рыжие пасмы. Дазай приблизился ещё немного и, наконец, нежно поцеловал висок Чуи, мимолётно вдохнув его родной запах. — Прости, что опоздал, — прошептал он, отстранившись. В тот вечер Дазай не спускал глаз с Накахары, словно видел его впервые или, наоборот, в последний раз. Он слушал рассказы Чуи, ловил его улыбку и взгляды, зная, под какую опасность он собственноручно его подставил. Дазай — эгоист, который не смог отпустить того, кого он любит, когда это было важнее всего.
Примечания:
Я представляю Матаги-сан, как очень взрослую Акико (либо как Саэки-сан из книги "Кафка на пляже"). Теперь вы имеете о ней более чёткое представление (*¯︶¯*)
С наступившей вас весной!
¹ ММ – Минато-Мирай или коротко ММ — центральный деловой район города Иокогама.
² Цитата из романа Ф.М.Достоевского "Преступление и наказание".
³ Цитата из новеллы "Дазай Осаму и Тёмная эра".
